Часть 39
Кабинет Дамблдора, всегда такой таинственный и полный чудес, сейчас казался оазисом тишины и спокойствия после бури, которую принесла с собой Харука. Директор сидел за своим массивным, резным столом, сложив длинные пальцы домиком, и слушал её взволнованный, сдавленный от ярости отчёт. Когда она, жестом, полным гнева, показала ему снимок, зафиксированный магией Сецуны — крупный план искалеченной, покрытой кровавой, пульсирующей надписью руки Гарри, — лицо Альбуса Дамблдора стало похоже на резную маску из древнего, твёрдого дерева: мудрую, печальную и бесконечно, вселенски уставшую.
— Я понимаю ваш гнев, мисс Тено, — сказал он наконец, и его голос, обычно такой бодрый и мелодичный, звучал глухо, с надрывом. — И я разделяю его. Полностью и безоговорочно. Но формально, в рамках её полномочий как Высшего инквизитора, назначенной самим Министром магии…
— К чёрту её полномочия! — выпалила Харука, и её голос, до этого сдерживаемый, прорвался наружу. Она резко, с силой хлопнула ладонью по столу, так что карты на глобусе, изображавшем звёздное небо, жалобно звякнули и покачнулись. — Это не дисциплина! Это пытка! Чистой воды садизм! Она вырезала слова на коже ребёнка! Того самого ребёнка, которого мы сюда, под вашу защиту, отправили! Вы дали нам карт-бланш, Дамблдор. Вы сказали «действуйте по своему усмотрению». Мы намерены им воспользоваться. Полностью и окончательно.
Дамблдор долго, очень долго смотрел на неё поверх полумесяцев своих очков. В его голубых, пронзительных глазах, обычно таких весёлых и хитрых, сейчас не было осуждения. Не было попытки остановить. Была только глубокая, бездонная, всепоглощающая усталость от этой бесконечной войны с человеческой глупостью, трусостью и жестокостью. И, возможно, тень облегчения.
— Вы правы, — тихо, едва слышно произнёс он. — Я дал слово. И моё терпение, как и ваше, давно достигло своего предела. Я не могу открыто выступить против неё, не спровоцировав Министерство на прямое, открытое нападение на школу. Но вы… ваши действия, если они будут предприняты, могут быть отнесены к «непредвиденным межпланетным инцидентам» или «необъяснимым, спонтанным магическим феноменам». — Он сделал паузу. — Делайте, что считаете нужным. Я не видел, не слышал и ничего не знаю. Только… — Его голос стал твёрже, но в нём всё ещё звучала усталость. — Постарайтесь, чтобы это не было смертельно. Как бы она того ни заслуживала. Мы не должны опускаться до её уровня.
Это было всё, что им было нужно. Харука резко, коротко кивнула, и в её глазах, только что полных ярости, вспыхнуло холодное, спокойное, неумолимое пламя.
***
Позже она нашла Гарри в больничном крыле. Мадам Помфри, с помощью Сецуны и Хотару, уже обработала рану. Следы от перьевой пытки были неглубокими, но всё ещё отчётливо видны — тонкие, белые линии на тыльной стороне ладони. От самой запретной, тёмной магии чернил Сецуна очистила кожу полностью, до последней клетки.
— Как ты, парень? — спросила Харука, садясь на край кровати. Её голос, только что такой жёсткий, смягчился.
— Лучше, — сказал Гарри. Он смотрел на свою забинтованную руку, которую Хотару перевязала с особой, нежной тщательностью. — Спасибо, что пришли. Я… я не ожидал, что она такое сделает. Что такое возможно в школе.
— Никто не ожидал такого цинизма, — холодно, с ледяной отстранённостью ответила Харука. — Но теперь мы знаем. И мы действуем. Мы с Мичиру и Сецуной обсудили план с остальными. Все согласны. Вопрос в тебе. Ты хочешь быть частью этого? Или просто позволишь нам сделать свою работу?
Гарри задумался. Он помнил боль, острую, выжигающую, насмешливый, довольный взгляд Амбридж, наблюдавшей за его страданиями. Помнил свою беспомощную, сжимающую всё нутро ярость. Но больше всего, ярче всего он помнил слова МакГонагалл:
— «Иногда храбрость — это не громко кричать правду в лицо лжецам. Иногда храбрость — это пережить их ложь, сохранив свою правду внутри, и готовиться к настоящей битве».
— Мне всё равно, что с ней сделают, — честно, без всякой жалости сказал он. — Главное, чтобы это больше не повторилось. Ни с кем. И чтобы я мог просто… учиться. Готовиться. Без её перьев и её лжи. Это всё, что мне нужно.
Харука ухмыльнулась, и в этой ухмылке, несмотря на всю её хищность, была и тёплая, материнская гордость.
— Поняла. Тогда отдыхай. И не беспокойся ни о чём. Всё будет тихо, чисто, эффективно и… по-справедливому. Обещаю.
Она встала, поправила одеяло, подоткнув его со всех сторон, как делала, когда Гарри был маленьким, и направилась к выходу. У двери она обернулась.
— Спи, парень. Завтра начнётся новая глава. И поверь, она будет гораздо спокойнее этой.
***
План был прост, элегантен, продуман до мельчайших деталей и, что самое главное, абсолютно незаметен для посторонних глаз. Всю необходимую информацию — точное расписание, привычки, любимые сорта чая, даже слабые места в защите — предоставили Ами, чей аналитический ум разложил всё по полочкам, и Рей, чья интуиция, обострённая годами служения в храме, чувствовала уязвимые места Амбридж с пугающей точностью. Макото, лучший кулинар и знаток трав, изготовила нужный «ингредиент» — абсолютно безвкусное, без запаха и цвета снотворное, растворяющееся в любой жидкости без следа. Оно было основано на редких, почти забытых рецептах лунных трав, которые росли только в определённые фазы луны и которые она собирала лично. Его действие было мгновенным, глубоким, но, что важно, абсолютно безвредным для здоровья.
Обеденный перерыв в Большом зале. Зал гудел, как всегда, от сотен голосов, звонкой посуды и смеха. Амбридж, как обычно, сидела за преподавательским столом, сладко, приторно улыбаясь и попивая чай из своей любимой фарфоровой чашки с розовыми кошечками. Она что-то старательно записывала в свой маленький, кружевной блокнотик, её короткие, пухлые пальцы быстро скользили по страницам. Харука, в своей роли «гостя-наблюдателя» и «консультанта по межпланетной безопасности», вела непринуждённую, тихую беседу с профессором Флитвиком на другом конце стола. Усаги и Минако, как самые шумные и заметные, устроили в центре зала оживлённую, громкую дискуссию о новой, модной поп-группе, которая только что выпустила клип, отвлекая на себя внимание половины стола Когтеврана. Сецуна стояла у выхода из зала, прислонившись к колонне, её взгляд был устремлён в пространство, будто она размышляла о чём-то далёком, звёздном. Но на самом деле она контролировала всё поле, фиксируя каждое движение, каждую потенциальную угрозу.
В нужный момент, когда Амбридж, удовлетворённо кивнув своим записям, потянулась за печеньем на соседнюю тарелку, Харука, даже не глядя в её сторону, сделала незаметный, едва уловимый жест рукой под столом. Невидимая, управляемая магией, сконцентрированная капля снотворного из крошечного, зачарованного флакона в её рукаве прочертила в воздухе невидимую, идеальную дугу и, точно рассчитанная, упала прямо в чашку Амбридж, не издав ни звука, не подняв ни единой капли.
Профессорша, не почувствовав ничего, сделала ещё один глоток, поморщилась — чай показался ей чуть горьковатым, необычным, но она, с пренебрежительной гримасой, списала это на плохую, некачественную заварку в этом замке.
Через тридцать секунд её веки отяжелели, голова начала медленно, ритмично кивать. Через минуту её голова мягко, безвольно упала на сложенные на столе руки, розовый блокнотик выскользнул из ослабевших, расслабленных пальцев и с тихим стуком упал на пол. Она тихо, мирно похрапывала.
Никто, абсолютно никто в шумном, полном народа Большом зале не обратил на это внимания. Учителя были заняты своими разговорами, студенты — своей едой и сплетнями. Харука, небрежно, с видом человека, которому просто нужно пройти, поднялась и, проходя мимо преподавательского стола, громко, с фальшивым, но убедительным сочувствием произнесла:
— О, бедная профессор, совсем переработала. Видно, тяжёлая у неё работа. Давайте поможем ей добраться до кабинета, чтобы отдохнула в тишине.
К ней тут же, как по сигналу, присоединились Макото и Рей, которые «случайно» оказались рядом. Они бережно, как заботливые, внимательные коллеги, подхватили спящую, безвольную Амбридж под руки и, поддерживая, повели её из зала. Со стороны это выглядело как самый обычный, естественный акт вежливости и участия. Ни у кого из присутствующих не возникло ни малейшего подозрения.
***
Только когда они вышли в безлюдный, тихий коридор, где не было ни портретов, ни случайных свидетелей, их сменили Харука и Сецуна. Спящую инквизиторшу быстро, эффективно, почти незаметно перенесли не в её розовый, уютный кабинет, а в одно из бесчисленных, давно забытых заброшенных помещений на седьмом этаже — старую, пыльную классную комнату, которая по какой-то причине «очень хотела» на время стать совершенно звуко- и магически изолированной камерой, не поддающейся никакому внешнему сканированию.
Массивная, тяжёлая дверь закрылась за ними с тихим, зловещим щелчком. В комнате, кроме них и спящей, безмятежно посапывающей Амбридж, не было никого. Харука, стоя над неподвижной, маленькой фигуркой в безвкусном розовом кардигане, медленно, с холодным, тяжёлым удовлетворением осмотрела её. Её лицо озарила не улыбка — слишком мягкое слово для того, что она чувствовала. Это было холодное, безрадостное, спокойное выражение мстителя, который наконец-то дождался своего часа.
— Ну что, дорогуша, — тихо, почти ласково произнесла она, наклоняясь над спящей. — Теперь наша очередь провести… воспитательную беседу. Не волнуйся, перьев у нас нет. Мы люди цивилизованные. Но послевкусие, обещаю, у этого разговора будет долгое, очень долгое и запоминающееся.
Она выпрямилась и посмотрела на Сецуну. Та, стоявшая у двери, бесстрастно, но с лёгкой, едва заметной усмешкой, кивнула. Начиналось то, что они называли между собой «учебным процессом».
***
Сознание вернулось к Долорес Амбридж не как привычное пробуждение, а как липкий, леденящий, всепоглощающий ужас, который, казалось, проник в каждую клеточку её тела, пока она была без сознания. Она лежала на чём-то холодном, гладком, неестественно ровном. Вокруг царила густая, непроглядная полутьма, пахло сыростью, озоном и чем-то древним, чуждым, не имеющим ничего общего с запахами Хогвартса. Это была не её уютная, розовая спальня в замке, и даже не сырой, холодный подвал. Стены, которые она смогла различить в темноте, были сложены из странного, молочно-белого камня, испещрённого тонкими, пульсирующими золотыми прожилками, похожими на вены какого-то гигантского, неведомого существа.
Паника, острая, слепая, животная, мгновенно сжала её горло. Она вскочила, её пухлое, неуклюжее тело затрепетало от страха.
— Что это? Где я? Караул! Помогите! — Её обычно сладкий, приторный голосок превратился в визгливый, истерический вопль, отскакивающий от каменных стен и возвращающийся к ней же, многократно усиленный.
— Кричи не кричи, — раздался из темноты спокойный, насмешливый, полный ледяного спокойствия голос Харуки. — Здесь тебя никто не услышит. Ты даже не на том континенте. Не в той стране.
Из тени, откуда доносился голос, медленно, плавно вышла Харука. За ней, словно призраки, материализовались из мрака Мичиру и Сецуна. А следом, заполняя пространство вокруг, бесшумно появились и остальные: Усаги с непривычно суровым, каменным лицом, Ами, Рей, Макото, Минако, Мамору, Хотару, Сейя, Тайки, Ятен и принцесса Какю. Они не нападали, не угрожали. Они просто стояли, окружая её молчаливым, неумолимым, давящим полукругом, и в их глазах, в их позах читалась абсолютная, не требующая доказательств уверенность в своей правоте.
— Вы… вы что натворили? — прохрипела Амбридж, отступая к стене, прижимаясь к ней спиной, словно надеясь найти в ней защиту. Её маленькие, выпученные глаза бегали от одного лица к другому, не в силах задержаться ни на одном. — Где я? Я требую, я приказываю немедленно вернуть меня в Хогвартс! У меня есть власть! Я Высший инквизитор! Меня назначило Министерство!
— Власть твоя кончилась, — холодно, безжалостно, отчеканивая каждое слово, произнесла Сецуна, — в тот самый миг, когда ты взяла в руки перо-мучитель и подняла его на ребёнка. Ты сейчас в Токио. В нашем доме. А точнее, в специально подготовленном, изолированном помещении под ним, куда не проникает ни один сигнал. Министерство Магии Британии здесь не имеет никакой юрисдикции. Да и найти тебя не сможет, даже если очень захочет. А оно, скорее всего, не захочет.
Слова «Токио», «Япония», произнесённые с таким ледяным спокойствием, повергли Амбридж в ещё более глубокий, парализующий шок. Она металась взглядом по сторонам, пытаясь найти выход, но видела только каменные стены, золотые прожилки и лица, смотревшие на неё без всякой жалости.
— Чего вы хотите? — залепетала она, её голос сорвался на писк. — Денег? Я заплачу! Любую сумму! Свободы для Поттера? Я всё улажу, я скажу, что ошиблась! Только отпустите меня! Я никому не скажу!
Харука усмехнулась, но в её усмешке, в её глазах не было и тени веселья. Только холодная, сдерживаемая ярость.
— Мы хотим справедливости, — сказала она. — Ты причинила боль нашему мальчику. И не просто боль. Ты осквернила его тело своей грязной, запретной магией. Ты пыталась сломать его дух. Нам дано право защищать тех, кто нам дорог, и право судить тех, кто им угрожает. И мы — Сейлор воины — защитники этого мира. Но мы и судьи тоже.
Усаги сделала шаг вперёд, и в её осанке, в её взгляде, была вся власть, вся сила и вся ответственность принцессы Серебряного Тысячелетия.
— Мы думали о многом, — сказала она, и её голос был спокоен, но в нём чувствовалась сталь. — О простом, жестоком возмездии. О жертвоприношении той тьме, которую ты носишь в себе, приютила и взрастила. Но это было бы слишком просто для тебя. Слишком милосердно.
— Моя темница в Кинмоку, — мягко, с лёгкой, задумчивой улыбкой предложила принцесса Какю, — могла бы принять её. Там она познала бы иной порядок, иную дисциплину, гораздо более строгую и требовательную, чем её собственные правила.
Но Мамору, стоявший рядом с Усаги, покачал головой.
— Это не её мера, — сказал он. — И не наша. Есть место, где правосудие вершит сама планета. Где каждый камень помнит всё зло, что было совершено на его земле. Элизиум.
При этих словах даже некоторые из Воинов выглянули удивлёнными. Элизиум — священное, почти мифическое место, сердце Земли, охраняемое древними, почти забытыми силами, куда никто из живущих не входил веками.
— Элизиум… — прошептала Хотару, и в её голосе прозвучало что-то похожее на благоговение. — Да. Его магия может заставить душу человека встретиться лицом к лицу с её собственными тенями. Заставить вспомнить каждую причинённую боль, каждую пролитую слезу, каждое проявление жестокости. И судить её по законам самой жизни.
Амбридж ничего не понимала из того, что говорили эти люди, но слова «темница», «судить», «правосудие», произнесённые с таким спокойным, неотвратимым весом, наполняли её душу леденящим, парализующим ужасом, перед которым меркли даже самые страшные её кошмары.
— Вы сумасшедшие! Все вы! — заверещала она, вжимаясь в стену, её лицо исказила гримаса животного страха. — Я ничего не сделала! Я только наказывала лжеца! Это была дисциплина! Он лгал! Он всегда лгал!
Её голос оборвался, захлебнулся, когда Мамору, не говоря ни слова, взмахнул рукой. Пространство вокруг них исказилось, закрутилось, замерцало, наполняясь вихрем ослепительного света и густых, непроглядных теней. Амбридж почувствовала, как её вырывает из привычной реальности, как сознание начинает проваливаться в бездну, наполненную древними, нечеловеческими голосами и образами, которых она не могла понять.
***
Они стояли теперь в месте неземной, почти нереальной красоты. Бескрайний, уходящий в бесконечность луг под странным, мягким, золотистым небом, которое светилось, но не слепило. Деревья с серебристой, переливающейся листвой, словно сотканной из лунного света и утренней росы, тихо шелестели на неощутимом ветру. Воздух был напоён чистотой, прозрачностью и древней, всепроникающей силой, которая чувствовалась в каждом вздохе. И перед ними, в центре этой первозданной красоты, стоял юноша.
Он был высок и строен, с благородными, точеными чертами лица, выражавшими безмятежное спокойствие и вековую мудрость. Из его лба, прямо над переносицей, рос изящный, спиралевидный золотой рог, излучающий мягкое, тёплое сияние. Он выглядел как единорог, принявший человеческую форму, — существо из самых древних, самых чистых легенд.
Долорес Амбридж замерла, поражённая до глубины своей ограниченной души. Единороги были для неё символом чистоты, которую она, в своём лицемерии, так любила демонстрировать. Она коллекционировала их изображения на тарелках, на салфетках, на подносах, но никогда не видела живого. И теперь, стоя перед ним, она чувствовала не благоговение, а леденящий, животный ужас.
Юноша — Гелиос, верховный жрец и страж Элизиума, верный страж принца Эндимиона, хранитель Сердца Мира — склонил голову в глубоком, почтительном поклоне.
— Принц Эндимион, — обратился он к Мамору, и в его голосе звучала древняя, нерушимая верность. — Принцесса Серенити. Воины Сейлор. Добро пожаловать в Сердце Мира. Я чувствую… — Он перевёл взгляд на дрожащую, сжавшуюся в комок фигурку в розовом, и его янтарные, мудрые глаза на мгновение потемнели. — Я чувствую тяжёлую, искажённую, отравленную душу, которую вы привели с собой.
Мамору и Усаги, как представители Земли и Луны, шагнули вперёд и ответили на поклон. Харука, не тратя времени на церемонии, коротко, чётко, безжалостно объяснила суть: о пытках, о садизме, прикрытом маской законной дисциплины, о необходимости высшего суда, который не ограничен земными, бюрократическими рамками.
Гелиос выслушал, не перебивая. Его взгляд, полный печали, но и непоколебимой справедливости, изучал съёжившуюся, дрожащую Амбридж.
— Магия Элизиума, — сказал он, и его голос разнёсся по лугу, как далёкий, чистый колокол, — это магия памяти. Магия сути. Она не наказывает в вашем, человеческом понимании. Она обнажает. Она заставит душу этой женщины увидеть каждую каплю боли, которую она причинила, с точки зрения её жертвы. Увидеть, прочувствовать, пережить заново. Если в ней осталась хоть искра раскаяния, хоть искра человечности, она найдёт путь к очищению. Если нет… тяжесть её деяний станет её вечной, нерушимой темницей. Я согласен принять её в Хранилище Эха.
Амбридж, наконец осознав, что это не сон, не галлюцинация, не жестокий розыгрыш, а самая настоящая, неотвратимая реальность, закричала. Она забилась в руках Воинов, которые вели её к невзрачному, покрытому виноградной лозой входу в скалу, её визг разрывал тишину Элизиума.
— Вы сумасшедшие! Все вы! — орала она, пытаясь вырваться. — Я выберусь! Я расскажу всем! Всему миру расскажу, кто вы такие! Министр узнает! Вас всех арестуют, посадят в Азкабан! Вы пожалеете!
Её голос, по мере того как она приближалась к каменной арке, начинал глохнуть, стихать, словно поглощаемый, впитываемый самой горой. Когда она переступила порог, последний звук её крика оборвался, словно ножом отрезанный. Тяжёлая, массивная дверь, которой, казалось, и не было, закрылась за ней с тихим, но таким окончательным, неотвратимым звуком.
Наступила тишина. Не та, давящая тишина Хогвартса, полная страха и подозрений, а глубокая, чистая, первозданная тишина Элизиума, нарушаемая лишь нежным пением невидимых птиц и шелестом серебристых листьев.
Воины обменялись взглядами. На их лицах не было триумфа, радости или злорадства. Было лишь холодное, спокойное удовлетворение от выполненного долга и глубокая, всепоглощающая усталость.
— Суд самой планеты, — тихо, почти шёпотом сказала Мичиру, и в её голосе слышалось что-то похожее на молитву. — Это справедливо.
— Она больше не тронет Гарри, — добавила Сецуна, и её голос был ровным, как застывшая лава. — И, возможно, больше никогда никого не тронет.
Они поклонились Гелиосу, который молча, с печальным пониманием, кивнул им в ответ, и тем же плавным, искажающим пространство жестом, что и привели их сюда, вернулись в подвал своего токийского дома. Розовый, безвкусный, сиротливо лежащий на полу кардиган Амбридж был единственным напоминанием о том, что всё это было не сном.
Харука глубоко, с облегчением выдохнула, смотря на него.
— Ну вот, — сказала она, и в её голосе, наконец, появились привычные нотки. — С мусором разобрались. По-тихому, по-чистому. Как и договаривались.
Они вышли наверх, в залитый ярким, летним солнцем дом, где их ждал настоящий, живой мир. Гарри, сидевший в гостиной с книгой, которую не читал, поднял на них вопросительный, полный надежды взгляд.
— Всё кончено, — просто сказала Харука, пожимая его здоровое, целое плечо. — Она больше не вернётся. Вообще. Никогда.
Гарри кивнул. Он не спрашивал подробностей. По выражению их лиц, по той тихой, но непоколебимой уверенности, которая была в их глазах, он понял всё, что ему нужно было знать. Острая, жгучая, давящая несправедливость, которая сжимала его грудь все эти дни, наконец-то утихла, растворилась, сменившись странным, долгожданным, почти забытым спокойствием. Мир, возможно, всё ещё был против него. Министерство, газеты, одноклассники — все они продолжали жить в своей удобной лжи. Но в его мире, в той части мира, которая была ему дорога, больше не было Долорес Амбридж. И это было главное.
Продолжение следует…