Часть 32
Несколько дней после первого испытания пролетели в совершенно ином, новом ритме. Тяжёлая, давящая пелена подозрений, зависти и ледяного одиночества, которая окутывала Гарри все эти бесконечные недели, наконец-то окончательно рассеялась, растворилась, будто её и не было. Гарри снова был просто Гарри — не изгоем, которого травят в коридорах, не «мошенником», укравшим чужую славу, а членом команды Гриффиндора, который совершил что-то невероятно крутое, смелое и абсолютно непонятное для большинства. С Роном они теперь были неразлучны, как и прежде, и их дружба, прошедшая это жестокое испытание завистью и недоверием, казалась даже крепче, чем когда-либо. Гермиона, как всегда, была рядом, её аналитический ум уже вовсю пытался систематизировать «метод Поттера», строя самые невероятные теории о древней магии и межвидовой коммуникации.
***
Именно в эту атмосферу возвращающейся нормальности, когда Гарри впервые за долгое время начал чувствовать себя в безопасности, профессор МакГонагалл внесла новую, захватывающую и одновременно пугающую ноту. Собрав четвёртый курс и выше в пустом, холодноватом классе трансфигурации, она объявила о Святочном бале, который станет кульминацией рождественских праздников и неотъемлемой, торжественной частью Турнира Трёх Волшебников.
— Бал будет строго формальным, — говорила она, обводя студентов своим цепким, оценивающим взглядом, будто оценивала их готовность к серьёзной битве, а не к танцам. — И как чемпионы Турнира, вы, — её взгляд скользнул по Гарри, и в нём, помимо строгости, мелькнуло что-то похожее на понимание, — будете открывать танцевальную программу. Это древняя, нерушимая традиция. А значит, вы обязаны не опозорить ни себя, ни школу. Начиная с сегодняшнего дня и до самых праздников, мы будем заниматься основами бальных танцев. Присутствие строго обязательно.
Мысль о том, что ему придётся танцевать на глазах у всего Хогвартса, иностранных делегаций и, что было самым страшным, своей семьи (он ни секунды не сомневался, что они приедут на такое событие), повергла Гарри в тихий, леденящий ужас. Он слышал, как за его спиной Рон издал сдавленный, панический звук. Но отступать было нельзя. Он чемпион, хотел он этого или нет.
Самым сложным, как вскоре выяснилось, оказался не сам танец под строгим, но удивительно терпеливым руководством профессора МакГонагалл (которая, к всеобщему удивлению, оказалась очень искусным и вдохновляющим учителем), а поиск партнёрши. Вокруг, казалось, все уже вовсю суетились, приглашали друг друга, строили планы, и даже Гермиона получила несколько приглашений (которые она, впрочем, отвергла с типичным для себя достоинством). Рон же впал в настоящую, отчаянную панику, мечась между кандидатурами и получая отказы.
И тут мысли Гарри, которые он раньше старательно отгонял, сами собой стали возвращаться к Джинни Уизли. Он всегда замечал её — сначала как робкую, застенчивую, вечно краснеющую девочку, которая пищала и убегала при его появлении. Потом, в последние годы, как окрепшую, весёлую, остроумную девушку, которая уже не боялась смотреть ему в глаза, могла пошутить над своими братьями и уверенно держалась на уроках. В последнее время он ловил себя на том, что ищет её звонкий смех в общем гуле Большого зала, что улыбается, видя, как она азартно, с горящими глазами, болеет за него на квиддиче. Но он всегда отмахивался от этих мыслей, считая, что её детская «влюблённость» давно прошла, и сейчас она видит в нём просто друга старшего брата, не более.
Однако мысль о том, чтобы пригласить на бал кого-то другого, казалась ему неправильной, пустой, лишённой той самой искры, которая, как он начинал понимать, была ему нужна. Решившись, он подкараулил её, когда она одна, погружённая в свои мысли, возвращалась из библиотеки с кипой книг в руках.
— Джинни, — окликнул он, чувствуя, как предательски глупо и горячо краснеют щёки.
Она обернулась, и её рыжие волосы, выбившиеся из-под ленты, вспыхнули алым в мягком свете факелов.
— Привет, Гарри. — Она улыбнулась, и эта улыбка была тёплой, открытой, без тени прежней неловкости. — Поздравляю ещё раз с драконом. Это было невероятно. Все только о тебе и говорят.
— Спасибо. — Он запнулся, собираясь с духом. — Слушай… Насчёт этого бала, который будет… Мне нужна партнёрша. Для открывающего танца. По традиции чемпионы танцуют первыми. И… я подумал… не хотела бы ты… составить мне компанию?
Джинни замерла, держа книги у груди. Румянец, такой знакомый, всегда легко вспыхивавший на её веснушчатых щеках, залил её лицо, поднимаясь от шеи до самых корней рыжих волос. Но в её глазах, в этих карих, с золотистыми искорками глазах, не было прежней паники, того самого писка, от которого она когда-то сбегала. В них было изумление, чистая, незамутнённая радость и что-то ещё, тёплое, глубокое, совсем не детское.
— Ты… приглашаешь меня? На бал? Открывать танцы? — переспросила она, будто проверяя, не ослышалась ли, не привиделось ли ей это в мечтах, которые она, наверное, так долго прятала.
— Да, — кивнул Гарри, чувствуя, как неловкость отступает, сменяясь тёплой, уверенной радостью от того, что он, кажется, сделал правильный выбор. — Если ты, конечно, не против.
— Против? — Она рассмеялась, и это был звонкий, искренний, счастливый смех, который разогнал последние остатки его сомнений. — Гарри, я буду счастлива! Спасибо!
Её ответ был таким простым, таким естественным, что вся неловкость Гарри испарилась окончательно, растворилась в её улыбке. Он улыбнулся в ответ, широко, открыто.
— Отлично. Тогда… увидимся на репетициях. Профессор МакГонагалл обещает быть беспощадной.
— Не сомневаюсь, — улыбнулась Джинни, и в её взгляде мелькнула та самая знакомая, озорная искорка, которую он так любил замечать в ней. — Думаю, мы справимся. Уизли вообще упрямые. И. — Она подняла стопку книг, делая шаг назад, — я, может быть, не самый лучший танцор в мире, но я умею учиться.
— Я тоже, — сказал Гарри. — Так что мы в равных условиях.
Они обменялись ещё одной улыбкой, и Джинни, всё ещё сияя, скрылась за поворотом коридора.
Гарри шёл обратно в башню с лёгким, почти невесомым чувством в груди. Предстоящий бал всё ещё пугал его своим масштабом, всей этой официальностью, чужими взглядами и ответственностью. Но теперь, в этом ожидании, в этом страхе появился лучик настоящего, тёплого, почти забытого предвкушения. У него будет с кем разделить этот нервный, но важный момент. И этим «кем» будет Джинни — уже не пищащая, краснеющая фанатка, которую он помнил с первого курса. А друг, девушка, в чьей компании, как он теперь отчётливо понимал, ему было по-настоящему хорошо и спокойно.
***
Месяц, отделявший их от Святочного бала, пролетел в непривычном, но удивительно приятном, почти забытом ритме. Между обычными уроками, изматывающими тренировками (теперь Гарри ещё и упорно занимался со Седриком, Крамом и Флёр для второго, ещё более загадочного испытания) и обязательными, всё более сложными репетициями танцев у профессора МакГонагалл, у Гарри и Джинни появилось своё маленькое, общее, только их дело.
Их первоначальная, неизбежная неловкость, тот самый страх наступить на ногу или перепутать движение, быстро растаяла под строгим, но справедливым взглядом МакГонагалл и общим, молчаливым стремлением не опозориться перед всей школой. Они учились чувствовать ритм друг друга, сначала то и дело сталкиваясь (в основном Гарри оказывался виноватым), а потом двигаясь всё более плавно, синхронно, почти как одно целое. И за эти часы совместных стараний, за эти бесконечные «раз-два-три, раз-два-три», они по-настоящему, без прежней стеснительности, сблизились.
Разговоры перестали быть только о па-де-баске или правильном положении рук. Они болтали о квиддиче (и Джинни, к удивлению Гарри, оказалась настоящей фанаткой с глубокими, почти профессиональными знаниями), о проделках Фреда и Джорджа, о том, как странно и непривычно быть на виду у всей школы, когда ты привык оставаться в тени. Гарри с каждым днём открывал для себя, что Джинни — вовсе не та застенчивая, робкая девочка, которой она казалась на первом курсе. Это была весёлая, острая на язык, смешливая и удивительно надёжная девушка. Она не лебезила перед ним, не смотрела с благоговением, а легко, искренне смеялась над его ошибками и так же легко, без тени зависти, хвалила, когда у него получалось. С ней было легко. Просто. По-настоящему.
***
Когда, за пару недель до бала, встал вопрос о платье, Джинни впервые за всё время выглядела по-настоящему растерянной и немного испуганной.
— Мама, конечно, пришлёт что-то… — сказала она, теребя край мантии. — Но, знаешь, её вкус… он немного… домашний. И очень… вязаный. Она искренне считает, что наряд всегда можно украсить ручной вязкой.
Гарри сразу вспомнил те самые жуткие, цветастые аранские свитера, которые миссис Уизли щедро, с огромной любовью вязала всем своим детям на Рождество, и отчётливо представил себе подобное платье. Он понял её опасения так, будто они были его собственными. И тут ему в голову пришла идея.
В следующий же вечер, уединившись в спальне и достав из тайника кристаллический коммуникатор, он связался с Сецуной. Обрисовав ситуацию максимально деликатно, он попросил совета.
— Платье для юной леди на официальный бал, — голос Сецуны прозвучал в его сознании задумчиво, но в нём чувствовался неподдельный, живой интерес к неожиданной задаче. — Важно учесть множество факторов: тип фигуры, оттенок волос и кожи, личные предпочтения, формат мероприятия. Пришли мне её примерные параметры и… изображение. Мы сможем смоделировать несколько вариантов.
С помощью Гермионы, которая, узнав о затее, пришла в полный восторг, и её умелых, точных заклинаний для измерений (что заставило Джинни слегка покраснеть, но она мужественно выдержала эту процедуру), а также нескольких тайно сделанных снимков (с помощью всё того же коммуникатора, способного передавать не только слова, но и образы), все необходимые данные были отправлены в далёкий Токио.
***
Через пару дней пришёл ответ — не одно, а целых три изящных, мерцающих голографических проекта платьев, висящих в воздухе, как сияющие, почти живые призраки. Сецуна, проявив неожиданную для её строгого, аналитического ума творческую жилку, представила варианты.
Первое было классическим, элегантным платьем из парчи цвета тёмной, благородной меди, с длинным, струящимся подолом и аккуратным вырезом. Оно должно было идеально сочетаться с рыжими волосами Джинни и подчёркивать её стройную фигуру.
Второе — более смелое, с асимметричной драпировкой и изящными вставками цвета глубокой лесной зелени, подчёркивающее её живость, её внутренний огонь.
Третье — воздушное, почти сказочное, сшитое из легчайшей, переливающейся ткани с серебристым отливом, которая, казалось, светилась изнутри.
Джинни, увидев проекты, замерла с открытым ртом, не в силах произнести ни слова. Её глаза, обычно такие спокойные, сейчас были огромными и сияли.
— Они… невероятные, — прошептала она наконец, и голос её дрогнул. — Я… я даже не знаю, что выбрать. Они все такие… Я никогда не видела ничего подобного.
— Что ты чувствуешь? — спросил Гарри, улыбаясь её искренней, детской радости. — Какое из них… твоё?
— Второе, — почти сразу, не раздумывая, ответила Джинни, указывая на зелёное. Её палец чуть дрожал. — Оно… оно похоже на меня. Не слишком вычурное, не слишком нарядное, но… особенное. Такое, в котором я буду чувствовать себя собой. Настоящей.
Гарри кивнул и передал их выбор Сецуне, добавив свою благодарность.
А через неделю, в одно хмурое утро, в Хогвартс прибыла небольшая, но изящная, перевязанная шёлковой лентой посылка. В ней, аккуратно упакованное в тончайший шёлк и надёжно защищённое от любых повреждений слоями защитных чар, лежало готовое платье. Ткань на ощупь была прохладной, гладкой, невероятно приятной, а цвет переливался, как молодая листва в солнечный день, то становясь изумрудным, то отдавая глубокой, тёплой зеленью старого леса. К платью прилагалась пара изящных, идеально подобранных туфель и короткая, но тёплая записка, выведенная аккуратным, строгим почерком Сецуны:
«Для нашей юной спутницы чемпиона. Пусть этот вечер запомнится вам обоим. Удачи».
Джинни примерила его в девичьей спальне и, по её восторженным, сбивчивым рассказам, которые она выпалила Гарри на следующий день, все её подруги ахнули, когда она вышла. Она сказала ему, что впервые в жизни чувствовала себя такой… красивой. Уверенной. Словно это платье было создано специально для неё.
И вот теперь всё было готово. Платье, идеально сидящее, висело в шкафу Джинни. Танцы они отрепетировали до автоматизма, до того самого момента, когда Гарри перестал бояться наступить ей на ногу. Оставалось только дождаться вечера. И Гарри, к своему удивлению, ждал его не с привычной, сковывающей нервозностью участника Турнира, а с тёплым, радостным, почти забытым нетерпением. Он хотел увидеть Джинни в том самом платье, которое выбрало её сердце. Хотел разделить с ней этот необычный, важный вечер, который больше не казался ему просто обязательным, официальным мероприятием. Месяц подготовки, эти долгие часы репетиций, разговоров и совместного ожидания, сплели между ними тонкую, но такую прочную нить понимания и настоящей дружбы. Нить, которая обещала сделать Святочный бал чем-то гораздо большим, чем просто ещё одно испытание.
***
День Святочного бала наступил, наполнив Хогвартс лихорадочным, почти болезненным праздничным оживлением. Но в гриффиндорской спальне царил хаос совершенно другого, более приземлённого рода.
Рон, стоя посреди комнаты в своих вечерних мантиях, выглядел так, будто его обрядили в старинную, пыльную палатку. Костюм, который миссис Уизли, полная благих намерений, прислала совой, был не только ужасающего, старомодного кружевного дизайна с несколькими ярусами рюшей на вороте и манжетах, но и явно на несколько размеров велик. Рукава свисали, скрывая кисти рук, штанины волочились по полу, а плечи сползали, создавая образ безнадёжно заблудившегося в одежде подростка.
— Она думает, что я всё ещё тот же рост, что и в одиннадцать! — стонал Рон, отчаянно пытаясь закатать непослушные рукава. — Я похож на оживший, разукрашенный торт, который вот-вот развалится! И с кем идти? Парвати Патил, кажется, согласилась только из жалости. Я видел, как она смотрела на меня, когда я ей сказал, что у меня нет пары. А Гермиона… Гермиона вообще молчит как рыба! Ничего не говорит!
Гарри, напротив, был одет безупречно. Его костюм был результатом долгих, кропотливых совместных усилий Сириуса, который хотел видеть крестника «достойным принцем, а не оборванцем», и Харуки, чей вкус в мужской моде, как выяснилось, оказался таким же безупречным и требовательным, как и в гоночной экипировке. Через свои международные связи она нашла и заказала пошив у одного очень дорогого, очень закрытого и очень эксклюзивного портного, который шил для самых известных людей. Костюм из тёмно-зелёного, почти чёрного бархата сидел на Гарри идеально, словно вторая кожа, подчёркивая его плечи, которые расправились за последние годы, и не сковывая движений. Рубашка была из тончайшего, белоснежного шёлка, мягко мерцавшего при свете, а вместо традиционных, громоздких мантий на плечи был наброшен элегантный, длинный плащ с серебристой подкладкой, который придавал ему вид молодого лорда, сошедшего со старинной гравюры.
— Ты выглядишь… нормально, — с плохо скрываемой завистью констатировал Рон, оглядывая друга с ног до головы.
— Спасибо, — с лёгкой, смущённой улыбкой ответил Гарри. Ему самому было непривычно чувствовать себя в такой роскоши, но он, удивительным образом, чувствовал и уверенность, которую даёт хорошо сидящая, качественная одежда. Словно это был не просто костюм, а ещё один, невидимый щит.
***
Они спустились в гостиную, где уже собрались нарядные, взбудораженные гриффиндорцы. Парвати Патил, сияющая в красивом, изящном розовом сари, сжалилась над Роном и быстрым, умелым заклинанием подогнала его костюм по фигуре, хоть и не смогла ничего поделать с бесчисленными рюшами, которые продолжали топорщиться, придавая ему вид ощипанной курицы.
Гарри же ждал Джинни.
Когда она появилась на лестнице, ведущей из девичьих спален, воздух, казалось, вылетел из его лёгких, и мир вокруг сузился до одной единственной точки. Платье, выбранное с помощью Сецуны, было воплощением элегантности и её собственной, особенной красоты. Зелёная ткань, переливающаяся и мерцающая, как крыло жука, мягко облегала её фигуру, подчёркивая стройность и грацию, а потом струилась к полу лёгкой, воздушной волной. Оно удивительным образом гармонировало с её огненно-рыжими волосами, которые были собраны в изящную, но не слишком сложную причёску, из которой выбивались несколько живых, игривых локонов. Она выглядела не по-детски красивой — уверенной, сияющей, взрослой.
— Вау, Джинни, — выдохнул Рон, на мгновение забыв о своих собственных злоключениях с нарядом.
— Ты выглядишь потрясающе, — сказал Гарри, найдя, наконец, свой голос, который прозвучал чуть хрипло.
Джинни улыбнулась, слегка покраснев, но её карие глаза, с золотистыми искорками, сияли.
— Спасибо. Ты тоже… очень. Этот плащ… он потрясающий.
***
Их путь в Большой зал, который был превращён в сияющее, мерцающее ледяное королевство, где всё — от стен до потолка — искрилось и сверкало, был полон восхищённых, завистливых и изумлённых взглядов. Но в дверях их остановила профессор МакГонагалл, чьё собственное платье из тёмно-зелёного тартана с серебряной брошью было на удивление элегантным.
— Поттер, — сказала она, и в её голосе, обычно таком строгом, прозвучала нотка одобрения, когда она окинула его взглядом. — Вас и других чемпионов со спутницами проводят в отдельную комнату. Вы будете открывать бал. Это традиция. Пожалуйста, пройдите.
Гарри с Джинни последовали за ней в небольшую боковую комнату, уже заполненную остальными участниками. Флёр Делакур была ослепительна в серебристо-голубом платье, которое, казалось, светилось собственным светом, рядом с ней стоял Роджер Дэвис из Когтеврана, с трудом скрывающий свою влюблённость. Виктор Крам выглядел мрачновато, но в своём лучшем, тёмном парадном мундире, и рядом с ним…
Гермиона.
Гарри и вошедший следом за ними Рон замерли, как вкопанные, с открытыми ртами. Гермиона была почти неузнаваема. Её пышные, обычно непослушные и пушистые волосы, с которыми она вечно боролась, были уложены в изящную, гладкую, блестящую причёску, открывающую её лицо. На ней было платье нежно-голубого цвета, элегантное, струящееся, подчёркивающее её фигуру, которая, как выяснилось, была гораздо более изящной, чем можно было предположить под школьной мантией. Она выглядела не просто красиво — она выглядела прекрасно. По-настоящему, сияюще, уверенно.
— Гермиона? — ахнул Рон, его голос сорвался на фальцет, не в силах скрыть потрясение, смешанное с каким-то новым, незнакомым чувством.
— Привет, — улыбнулась она, и в её улыбке была лёгкая, победная, немного кокетливая нотка. — Ты хорошо выглядишь, Рон. Очень… воздушно. Прямо как в сказке.
Рон покраснел до самых корней своих рыжих волос, окончательно потеряв дар речи и уставившись на неё, как на чудо.
Гарри же, поймав взгляд Гермионы, улыбнулся ей, полный искренней, неподдельной гордости за свою лучшую подругу, которая, наконец, позволила себе показать всем свою красоту.
В небольшой комнате повисло напряжённое, полное ожидания молчание. Снаружи, за дверями, доносились приглушённые звуки оркестра, настраивающего инструменты, и гул сотен взволнованных, праздничных голосов. Сейчас они выйдут на паркет, и этот вечер, к которому они так долго готовились, начнётся. Гарри почувствовал лёгкое, ободряющее касание — Джинни взяла его за руку, её пальцы были прохладными, но уверенными. Он обернулся, встретился с её тёплым, сияющим взглядом, и кивнул. Они были готовы.
***
Двери распахнулись, и пары чемпионов под звуки торжественного, величественного вальса, который, казалось, заполнил собой всё пространство до самого волшебного потолка, вышли на сияющий, начищенный до блеска паркет Большого зала. Замершая на трибунах публика, затаившая дыхание, разразилась оглушительными, восторженными аплодисментами. Гарри, ведя Джинни в такт музыке, чувствовал на себе тысячи взглядов — любопытных, оценивающих, завистливых, восхищённых, — но на этот раз они не давили, не смущали, не заставляли хотеть провалиться сквозь землю. Его движения были уверенными, плавными, отточенными до автоматизма — годы тренировок с Сецуной и Мичиру, учивших его не только сражаться, но и владеть своим телом в любой, самой неожиданной ситуации, включая светские танцы, не прошли даром. Джинни, следуя его уверенному, мягкому руководству, парила рядом, её лицо сияло, а рыжие волосы, выбившиеся из причёски, вспыхивали алым в свете свечей.
Но даже в этой волшебной, почти нереальной атмосфере не обошлось без злых, ядовитых языков. Гарри уловил знакомые, завистливые шёпоты, доносившиеся особенно громко со стороны столиков Слизерина, где сидела привычная компания.
— Смотри-ка, Уизли раздобыла где-то тряпку, — усмехнулся Драко Малфой, достаточно громко, нарочно, чтобы было слышно на ползала. — Наверное, Поттер на последние свои гроши купил. Или его странные японские покровители подарили. Небось, с рук, подержанное.
— Да уж, бедность — не порок, а вот безвкусица… — добавила язвительно Пэнси Паркинсон, поджимая губы. — Некоторые хотя бы могли не позориться.
Гарри почувствовал, как рука Джинни, лежащая в его руке, слегка напряглась, пальцы чуть сжались. Но она, вместо того чтобы смутиться или опустить глаза, лишь подняла подбородок выше, её спина стала ещё прямее, и она продолжала танцевать, абсолютно игнорируя выпады, словно они были пустым звуком. Гарри же, кружась в танце и проходя мимо слизеринского стола, бросил в их сторону холодный, предупреждающий взгляд, полный того самого молчаливого, ледяного обещания, которое они уже имели возможность почувствовать на себе раньше. Малфой и Паркинсон переглянулись, и ядовитые шёпоты мгновенно поутихли, растворились в общем гуле.
***
На другом конце зала, сверкая, как бриллиант, блистала Гермиона. Она танцевала с Виктором Крамом с такой грацией, таким достоинством и лёгкостью, что многие откровенно засматривались на неё, забывая о собственных партнёрах. Она не смущалась, не робела, не выглядела неуклюжей, а двигалась так, будто всегда, с самого детства, принадлежала к этому миру изящества, шика и светских приёмов. Единственное, что омрачало её сияние, — это тёмные, полные обиды, ревности и непонимания взгляды Рона, который, как наказанный, топтался с Парвати на самом краю танцпола, периодически бросая в сторону Крама и Гермионы убийственные, прожигающие взгляды.
***
После открывающего танца, когда строгий, почти королевский церемониал сменился всеобщим, шумным, радостным весельем, музыка стала живее, ритмичнее, и на паркет высыпали все желающие. Гарри танцевал с Джинни, и с каждым новым танцем их движения становились всё более свободными, а улыбки — всё более искренними. Танцевал с Гермионой (под восхищённым взглядом Крама и яростным, испепеляющим — Рона). Даже на один танец его пригласила сама Флёр Делакур, что вызвало новый, оглушительный взрыв зависти и восхищения среди мужской половины зала.
Он видел, как его семья, сидящая за почётным столом, наблюдает за ним с нескрываемой гордостью и любовью. Харука, откинувшись на спинку стула, смотрела на него с одобрительной, чуть хулиганской ухмылкой, которая говорила: «Молодец, парень, не подкачал». Мичиру улыбалась своей мягкой, нежной улыбкой, её глаза сияли. Сецуна, с аналитическим, изучающим взглядом, казалось, оценивала его технику, но в уголках её губ пряталось удовлетворение. Хотару, самая младшая, сияла от счастья за брата, её фиалковые глаза были полны восхищения. А Сириус, который смотрел на него через толпу, гордо, до слёз, кивнул ему, и в этом коротком жесте было всё: и воспоминания о его отце, и надежда на будущее, и безграничная, отчаянная любовь.
На какое-то время, на несколько драгоценных часов, Гарри позволил себе забыть. Забыть о Турнире, о следующем, смертельном испытании, которое ждало их впереди, о тёмных, зловещих намёках, о предательствах и о том, что кто-то невидимый, но очень могущественный втянул его в эту игру. Он был просто шестнадцатилетним парнем на сказочном, волшебном балу, в прекрасной одежде, с красивой, умной, смелой девушкой, окружённый друзьями и семьёй, которые верили в него. Он смеялся, танцевал, пил сладкое сливочное пиво и чувствовал ту самую, давно забытую лёгкость, которую не знал, кажется, с самого начала этого тяжёлого, полного испытаний года.
***
Когда ночь подошла к концу и последние, затихающие аккорды музыки растворились в тишине, Гарри провожал Джинни к гриффиндорской башне. Они шли по тихим, полуосвещённым коридорам, где факелы горели уже не так ярко, а портреты на стенах мирно посапывали. И оба чувствовали приятную, сладкую усталость и остатки праздничного, почти забытого волшебства, витавшего в воздухе.
— Спасибо, Гарри, — тихо сказала Джинни, остановившись у портрета Толстой Дамы. Её голос был мягким, а глаза сияли. — Это был самый лучший вечер. Я никогда не забуду его.
— Мне тоже, — искренне ответил он, чувствуя, как внутри разливается тепло. — И ты была самой красивой на всём балу. Не слушай этих идиотов. Они просто завидуют, что у них нет ни вкуса, ни смелости быть собой.
Она улыбнулась ему, встала на цыпочки и быстро, легко поцеловала его в щёку, прежде чем, смущённо улыбнувшись, исчезнуть в проёме портрета. Гарри, слегка ошарашенный, но с тёплым, светлым чувством внутри, пошёл дальше, в спальню.
Рон уже лежал на кровати, мрачно уставившись в балдахин, его лицо было хмурым, а брови сдвинуты.
— Ты вёл себя отвратительно, — без предисловий, спокойно, но твёрдо сказал Гарри, снимая плащ и аккуратно вешая его на спинку стула.
— А она? — буркнул Рон, не глядя на него. — Она танцевала с этим… с этим болгарином весь вечер.
— Она прекрасно провела время с парнем, который её пригласил, который относился к ней с уважением, который не смотрел на неё как на пустое место. Чему ты вообще удивляешься? Ты сам упустил свой шанс.
Рон не ответил, лишь громко, демонстративно повернулся на бок, лицом к стене. Гарри, не в силах злиться на него всерьёз после такого волшебного, почти идеального вечера, только покачал головой.
Он лёг в кровать, глядя в тёмный, бархатный полог. Снаружи, за окнами, медленно угасала луна, и только редкие звёзды ещё мерцали в ночном небе. Сегодня не было места страхам и опасностям, которые поджидали его завтра. Не было места тревогам о будущем и теням прошлого. Была только магия этой ночи, музыка, смех, сияющие глаза Джинни, гордые лица его семьи и ощущение, что, несмотря на всё, что ему предстоит, в его жизни есть место и для простого, человеческого, такого хрупкого, но такого настоящего счастья. И это знание грело его сильнее любого заклинания, сильнее любого огня.
Продолжение следует…