Часть 31
Воздух на арене будущего испытания вибрировал от напряжения и возбуждения. Трибуны, выстроенные вокруг огороженной площадки с замшелыми валунами и грудами камней, были забиты до отказа, гудели от тысяч голосов, сливающихся в единый, мощный, почти физически ощутимый гул. Гарри, в своём потрёпанном тренировочном мундире, который вдруг показался ему слишком тесным, ждал в палатке чемпионов, слушая, как за брезентовыми стенами то нарастает, то затихает рёв толпы и ужасающие, низкие, грудные рыки драконов, от которых, казалось, дрожала земля. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.
И тут занавес палатки резко отодвинулся, и в проёме, залитые солнечным светом, появились не стражник, не судья и не организатор.
— Ну что, парень, готов к небольшой разминке? — раздался до боли знакомый, полный энергии и уверенности голос, который он слышал в своих самых тёмных кошмарах, чтобы проснуться и почувствовать себя в безопасности.
Гарри обернулся, и глаза его округлились так, что, казалось, сейчас выпадут из орбит. На пороге стояли ОНИ. Вся его опора, его мир, его семья. Но выглядящие так, как он их никогда, ни разу не видел.
Харука. Да, это была она, но… преображённая до неузнаваемости. Никаких кожаных курток, потрёпанных джинсов или спортивных штанов. На ней было элегантное, идеально сидящее платье-футляр глубокого, насыщенного лазурного цвета, которое подчёркивало её спортивную, подтянутую, сильную фигуру. Её обычно растрёпанные, непослушные золотистые волосы были уложены в изящную, но не вычурную причёску, открывая лицо, которое сейчас, в этом обрамлении, казалось почти королевским. В ушах сверкали небольшие, но явно очень дорогие сапфировые серёжки, а на шее переливалось тонкое платиновое ожерелье с небольшим кристаллом в виде молнии — символом её стихии. Она выглядела как кинозвезда с обложки самого глянцевого журнала, но в её глазах, по-прежнему, танцевали те самые озорные, дерзкие искры, которые Гарри знал с самого детства.
Рядом, нежно взяв её за руку, стояла Мичиру. Она была в струящемся, словно сотканном из утреннего тумана платье нежно-сиреневого цвета, которое удивительно гармонировало с её длинными аквамариновыми волосами. Её образ был воплощением спокойной, утончённой, аристократической элегантности. На её тонких пальцах, сплетённых с пальцами Харуки, сияли парные золотые кольца с изящной гравировкой в виде волн и ветра — их вечный, молчаливый обет.
Чуть поодаль, в строгом, но безупречно скроенном костюме цвета тёмного, глубокого изумруда, стояла Сецуна, её цепкий, аналитический взгляд уже оценивал обстановку в палатке, сканируя выходы, возможные угрозы. А рядом с ней, в красивом, благородном тёмно-бордовом платье, которое подчёркивало её хрупкость и внутреннюю силу, немного смущённая всеобщим вниманием, но сияющая от счастья, была Хотару. И Сириус — в новых, наконец-то опрятных и элегантных одеждах, с гордой, немного тревожной, но такой тёплой улыбкой на лице, какой Гарри у него ещё не видел.
— Вы… вы все… — Гарри не мог вымолвить ни слова, голос перехватило от переполнявших его чувств.
— Мы получили специальные приглашения как семья участника, — объяснила Мичиру, подходя и мягко, с материнской нежностью, поправляя ему сбившийся воротник. Её голос, тихий и спокойный, был якорем в хаосе его эмоций. — Мы не могли пропустить такое событие в жизни нашего мальчика.
— Да уж, «событие», — фыркнула Харука, скрещивая руки на груди, но её глаза, яркие и живые, мягко смотрели на Гарри, не скрывая тревоги. — Выглядишь бледным, парень. Не позволяй этим ящерам себя запугать. Ты бывал в ситуациях и похуже, чем какая-то перекормленная ящерица с крыльями.
— Мы провели небольшую экскурсию по вашему замку, пока ждали, — добавила Сецуна, и в её голосе послышался лёгкий, едва уловимый интерес. — Очень… готично. И полно скрытых, трудноуловимых энергетических потоков. Многослойно. Интересно.
— А к нам подходил какой-то бледный мальчик с камерой, — сказала Хотару, чуть улыбнувшись. — Колин, вроде. Он попросил нас сфотографироваться с ним. Сказал, что его друг Невилл будет в восторге. Было очень мило.
Гарри рассмеялся — искренне, от души, чувствуя, как леденящий, сковывающий страх, который сжимал его грудь всё утро, медленно, но верно отступает перед теплом их присутствия, перед этой волной любви и поддержки. Он обнял каждого — Харуку, Мичиру, Сецуну, Хотару, а Сириуса, который хлопнул его по спине с непривычной, но такой родной отцовской гордостью.
— Держись, крестник, — сказал он, и в его голосе слышалась сталь. — Мы будем кричать громче всех. Так, что эти драконы оглохнут.
***
Пока до выхода оставалось ещё немного времени, они ненадолго вышли из палатки, и Гарри, чувствуя себя уже не загнанным зверем, а почти нормальным человеком, провёл для них мини-экскурсию по краю поля, показывая, где будут сидеть судьи, где лучший обзор.
Эффект, который их появление произвело на собравшихся, был поистине ошеломляющим.
Студенты, особенно мальчики и молодые мужчины, провожали Харуку и Мичиру восхищёнными, а иногда и откровенно влюблёнными взглядами. Даже суровые, видавшие виды старшекурсники из Дурмстранга, которые обычно смотрели на всё с ледяным презрением, на мгновение потеряли дар речи, провожая взглядом элегантную, сияющую пару. Девушки из Шармбатона, известные своей утончённой, аристократической красотой, с искренним интересом и лёгкой, незлой завистью разглядывали их необычные, но безупречно стильные, явно дорогие наряды, перешёптываясь и обмениваясь восхищёнными комментариями.
— Мерлин, кто эти люди? — прошептала одна старшекурсница из Когтеврана, вцепившись в руку подруги.
— Семья Поттера, из Японии, — с придыханием ответила та, не отрывая взгляда от сверкающих сапфировых серёжек Харуки. — Выглядят как с обложки самого дорогого выпуска «Witch Weekly»! Ничего себе…
Со стороны Слизерина, на самой верхней трибуне, Драко Малфой, Пэнси Паркинсон и их свита старались изо всех сил сохранить на лицах привычную маску презрения и высокомерия. Но их широко раскрытые глаза, нервное облизывание губ и то, как они то и дело переглядывались, выдавало настоящий, сокрушительный шок. Видеть «странных японцев», которых они заочно презирали, над которыми привыкли насмехаться, в таком ослепительном, роскошном, абсолютно уверенном виде, было для них ударом по самому основанию их снобистского, основанного на крови и богатстве мировоззрения. Один из старшекурсников-слизеринцев, известный своим цинизмом, не удержался и громко присвистнул, увидев, как Харука наклоняется, чтобы что-то шепнуть Мичиру на ухо, и та отвечает ей тихим, мелодичным, искренним смехом. На их сплетённых руках золотые кольца сверкнули на солнце, вызывая новый виток перешёптываний и завистливых взглядов.
К ним, словно из ниоткуда, бесшумно подбежали два кота — белый и чёрный. Луна радостно, с тихим мурлыканьем, потёрлась о ноги Сецуны, приветствуя её.
— С возвращением, — тихо сказала Сецуна, наклонившись к ней. Её голос был полон тепла. — Ты хорошо поработала. Теперь можно немного отдохнуть и посмотреть представление. Мы сами всё возьмём на себя.
И вот, наконец, прозвучал сигнал — долгий, пронзительный, разрывающий воздух. Гарри нужно было возвращаться в палатку. Время вышло.
— Удачи, — сказала Мичиру, целуя его в щёку. Её губы были тёплыми.
— Покажи им, из какого теста ты сделан, — ухмыльнулась Харука, но в её ухмылке, как всегда, пряталась безграничная вера. — Пусть знают, с кем связались.
— Мы все здесь, — просто, но так весомо добавила Хотару, и в её фиалковых глазах Гарри увидел отражение своей собственной решимости.
Сириус, не говоря ни слова, просто крепко, до хруста, сжал его плечо. В этом пожатии было всё: и гордость, и тревога, и отчаянная, всепоглощающая любовь.
Гарри глубоко, прерывисто вздохнул и повернулся к выходу на арену. Его сердце всё ещё колотилось часто, но теперь не только от животного страха перед чудовищем. Оно билось от гордости, от любви, от осознания, что за его спиной — не просто трибуны с любопытными зрителями. За его спиной — его личная, самая важная, самая могущественная в мире команда поддержки. Люди, которые не будут судить, не будут сомневаться, не будут бояться за него, но будут верить. С таким тылом, с таким оружием в сердце, он был готов на всё. Даже на дракона.
***
В шатре царила гнетущая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием участников да далёкими, яростными, леденящими душу рёвами, доносившимися с арены. Лудо Бэгмен, чьё лицо, обычно такое весёлое и беззаботное, сейчас было напряжено до предела, размахивал небольшим, переливающимся шёлковым мешочком.
— Внутри — модели драконов! — объявил он, и его голос, обычно такой бодрый, дрожал от волнения. — Каждая соответствует тому, кто вас ждёт. Вы также узнаете порядок выступления. Дамы, первый почёт!
Флёр подошла первой, её прекрасное лицо было бледным, но гордым, губы сжаты в тонкую линию. Она запустила руку в мешочек и вытащила крошечную, изящную фигурку синего дракона с аккуратными крыльями. Валлийский зелёный. Крам, хмурый, с тяжёлым взглядом, молча вытянул массивную, ярко-красную фигуру Китайского огненного шара. Седрик, вздохнув, достал Шведского короткорыла, его фигурка казалась почти мирной по сравнению с предыдущими.
Гарри протянул руку последним. Сердце колотилось где-то в горле. Его пальцы нащупали что-то колючее, покрытое острыми буграми, отдалённо напоминающее чешую. Он вытащил массивную, свирепую, даже в миниатюре, фигурку с длинным, смертоносным хвостом, увенчанным острыми, загнутыми шипами. Венгерская хвосторога. Худшая из возможных. Самая агрессивная, самая опасная. Бэгмен, мельком взглянув на фигурку, побледнел, но профессионально кивнул, записав что-то в блокнот.
— Поттер — четвёртый.
Один за другим их вызывали. Гарри сидел на скамье, сжимая в кармане талисман-мотоцикл, и слушал, как над трибунами то взрываются аплодисменты, то раздаются испуганные крики. Слышал свист заклинаний и яростные, оглушительные ответные рёвы драконов. Время тянулось мучительно медленно, каждая секунда была пропитана ожиданием и страхом. Наконец, за шатром, усиленный магией, прокричали его имя.
— И наконец, наш самый юный, но, как мы уже убедились, самый непредсказуемый участник — ГАРРИ ПОТТЕР!
***
Выйдя на свет, Гарри на мгновение ослеп. Солнце било прямо в глаза, трибуны, казалось, уходили куда-то в бесконечность, сливаясь в единое, гудящее, цветастое пятно. Толпа взорвалась смешанным гулом — здесь были и насмешки, и любопытство, и выкрики поддержки от гриффиндорцев, которые пытались перекричать сомневающихся. Но его взгляд, как стрелка компаса, сразу же нашёл их — свою семью, сидящую на самых лучших местах, прямо напротив арены. Харука подняла сжатый кулак вверх, её лицо было решительным, почти воинственным. Мичиру улыбалась, но её тонкие пальцы были так тесно сплетены с пальцами Харуки, что костяшки побелели. Сецуна смотрела с ледяной, абсолютной концентрацией, её глаза, казалось, фиксировали каждое движение, каждую деталь. Хотару почти не дышала, затаив дыхание, её фиалковые глаза были огромными. А Сириус впился ногтями в спинку сиденья перед собой так, что, казалось, вот-вот её сломает.
А в центре арены, охраняя гнездо с золотыми яйцами, лежала ОНА. Огромная, массивная, чешуйчатая, цвета потускневшей бронзы и грязи. Венгерская хвосторога. Её жёлтые, хищные глаза с вертикальными зрачками мгновенно, как только он вышел, сфокусировались на нём. Из пасти, усеянной рядами кинжаловидных зубов, вырвался низкий, предупреждающий, вибрирующий рык, из которого повалил едкий, жёлтый дым.
Инстинкт кричал: бежать, атаковать, защищаться, хвататься за палочку. Всё его тело было напряжено, готово к прыжку. Но Гарри замер. Заставил себя замереть. Он закрыл глаза, отсекая рёв толпы, отсекая панику, отсекая всё, что говорило ему бороться. Он вспомнил не заклинания из учебников, не стандартные оборонительные приёмы. Он вспомнил уроки, полученные в тишине сада Мичиру, где его учили слышать музыку жизни. Вспомнил тренировки с Сецуной, где его учили чувствовать энергетические потоки, а не противостоять им. Вспомнил, как Хотару, самая младшая, самая мудрая, говорила ему о душе в каждом живом существе, о том, что у каждого есть своя история, свой страх, своя боль. Как Усаги, с её чистым, открытым сердцем, могла найти общий язык с кем угодно, даже с врагом.
Это была не магия палочки. Это была магия понимания. Связь, которой его учили с детства — чувствовать не слова, а намерение. Слышать не голос, а энергию.
Он сосредоточился на огромном, жарком, пульсирующем присутствии перед собой. Не как на чудовище, которого нужно победить. А как на существо. Полное ярости, защищающее своё потомство, загнанное в угол, окружённое тысячами кричащих, пахнущих страхом существ. Он направил к нему не силу, не приказ, а просьбу. Образ. Чувство. Тихий, почти невесомый мысленный поток, лишённый агрессии:
— «Я не враг. Я не трону твоих детей. То, что ты охраняешь — не твоё. Это обман. Оно неживое. Позволь мне просто взять его, и я уйду. Я не причиню тебе вреда».
Дракониха, уже приготовившаяся к броску, чьи мышцы под чешуёй напряглись, как стальные тросы, вдруг замерла. Её огромная, размером с телегу голова наклонилась, жёлтые глаза сузились, будто она пыталась разглядеть что-то очень маленькое, очень странное, не укладывающееся в её понимание. Между ними на мгновение повисла невероятная, звенящая тишина, такая глубокая, что, казалось, слышно, как стучит сердце каждого человека на трибунах. Толпа замерла, не понимая, почему дракон, который ещё секунду назад был готов разорвать мальчишку, вдруг застыл, как изваяние.
Затем хвосторога издала короткий, хриплый, грудной звук, больше похожий на недоумённое, даже обиженное ворчание, чем на боевой рёв. Она медленно, не отрывая от него пристального, изучающего взгляда, повернула свою огромную голову к гнезду и, действуя с невероятной, почти ювелирной осторожностью для своего размера, кончиком своего ужасающего, шипастого хвоста аккуратно выкатила из-под себя одно золотое яйцо. Оно покатилось по песку, оставляя за собой борозду, и остановилось прямо у ног Гарри.
На трибунах воцарилась абсолютная, гробовая тишина. А через секунду она взорвалась оглушительным, невероятным, почти нечеловеческим рёвом. Это был не просто восторг — это был шок, изумление, замешанное на полном непонимании. Никаких взмахов палочки, никаких спецэффектов, никакой борьбы. Просто… тишина. И понимание. Какая-то непостижимая, древняя связь между мальчиком и чудовищем.
Судьи, ошеломлённые, с открытыми ртами, совещались несколько минут, прежде чем выставить свои оценки. Они были высокими, выше, чем у многих — за нестандартный, блестящий, невероятно гуманный и, по сути, беспрецедентный подход. Гарри был объявлен победителем первого тура.
***
Когда шум немного утих, и Гарри, всё ещё дрожа от адреналина, чувствуя, как дрожат колени, но с тёплым, живым золотым яйцом в руках, направился к выходу, его встретила его семья. Они буквально окружили его плотным, любящим кольцом, не скрывая своих эмоций.
— Вот это да, парень! — Харука с силой, от которой он пошатнулся, хлопнула его по плечу, её глаза сияли такой гордостью, что, казалось, светились сами. — Я знала, знала, что ты не полезешь в лобовую, как какой-то дурак! Ты поговорил с ней! По-настоящему! На её языке!
— Это было прекрасно, Гарри, — прошептала Мичиру, обнимая его так крепко, что он почувствовал, как она дрожит. — Ты использовал не силу, а мудрость. Самую глубокую, самую древнюю магию. Магию сердца.
— Эффективное, элегантное и, что самое главное, безопасное решение, — с одобрением, почти профессиональным удовлетворением кивнула Сецуна. — Ты минимизировал риски и достиг цели с наименьшими затратами энергии. Идеальная стратегия.
— Ты был с ней на одной волне, — улыбнулась Хотару, её глаза сияли. — Я чувствовала это. Вы дышали в одном ритме.
Сириус стоял чуть поодаль, и на его обычно мрачном, измождённом лице была такая яркая, безудержная, почти мальчишеская гордость, что Гарри едва сдержал подступившие к глазам слёзы. Он смотрел на Гарри так, будто видел перед собой не просто крестника, а чудо, которое даже не смел себе представить.
— Джеймс бы… — начал он, и голос его сорвался. Он сглотнул, провёл рукой по лицу. — Джеймс бы завидовал, — хрипло закончил он, подходя и кладя тяжёлую, тёплую ладонь на плечо Гарри. — Он всегда лез напролом с улыбкой и криком «Полундра!». А ты… ты просто поговорил с драконом. Ты его убедил. Это… это гениально. Это нечто большее, чем магия.
В этот момент, отбросив все насмешки, подозрения и зависть, которые преследовали его эти недели, чувствуя вокруг только любовь, тепло и безграничную гордость самых важных в его жизни людей, Гарри чувствовал только одно — всепоглощающую, выматывающую радость и глубочайшую, бездонную благодарность. Он справился. Не так, как ожидали все. Не так, как учили в учебниках. Но так, как научила его его настоящая семья. И их гордость, их объятия, их горящие глаза были самой ценной наградой из всех возможных.
***
Возвращение в башню Гриффиндоров было не просто возвращением — это было триумфальное шествие, больше похожее на победный марш древнего героя. Если раньше Гарри приходилось пробираться сквозь толпу, опустив голову, под тяжестью осуждающих взглядов и ядовитым шёпотом «лжец» и «мошенник», то теперь его буквально несли на руках. Лестницы, казалось, сами ускоряли шаг, портреты, мимо которых они проходили, выкрикивали поздравления, а Полная Дама, едва завидев их, распахнула свой портрет, не дожидаясь пароля, и разразилась такой цветистой речью о его храбрости, что Гарри смущённо покраснел. Дверной проём в гостиную едва вместил всех, кто хотел ворваться внутрь с криками и аплодисментами.
— ПОТТЕР! ПОТТЕР! ПОТТЕР!
Кричали даже те, кто ещё утром, всего несколько часов назад, отводил глаза или бросал в его сторону колкие замечания. Его необычная, почти загадочная, необъяснимая победа, больше похожая на чудо, чем на магический поединок, захватила всех без исключения. Она была настолько неординарной, выходила за рамки всех известных тактик и учебных пособий, что даже самые ярые скептики не могли придраться — это была чистая, ничем не запятнанная победа ума, хладнокровия и, как шептались старшекурсники, «древней магии, о которой в учебниках не пишут».
Гарри оказался в центре шумной, ликующей толпы. Ему хлопали по спине так, что он чуть не кашлял, пытались одновременно пожать обе руки, кричали слова поздравлений, перебивая друг друга. Кто-то сунул ему в руку дымящуюся кружку с тыквенным соком, кто-то — пирожок, который он тут же чуть не уронил, пытаясь отбиться от объятий. И среди этого моря сияющих, раскрасневшихся лиц, в гуле голосов и смеха, он увидел Рона.
Тот стоял чуть в стороне, у камина, в тени, почти невидимый в общем ликовании. Его лицо, обычно такое открытое, было напряжённым, на нём читалась глубокая, мучительная неловкость и стыд. Он мял в руках край мантии, не зная, куда деть глаза. Их взгляды встретились.
Толпа, почуяв неладное, ненадолго расступилась, создавая вокруг них островок тишины в этом океане шума. Рон сделал неуверенный, почти робкий шаг вперёд, потом ещё один, и остановился, не решаясь подойти ближе.
— Эм… Гарри, — начал он, глядя куда-то в район своего левого ботинка, который, казалось, вдруг приобрёл невероятную важность. Его голос был хриплым, непривычно тихим. — Это было… Это было невероятно. По-настоящему. Я… — Он тяжело, с усилием сглотнул, будто слова застревали в горле. — Я был полным идиотом. Полным ослом. Я завидовал, думал, что ты… что ты всё подстроил для славы. А ты там, с этой тварью, с этим чудовищем… ты просто стоял. И смотрел. И она… она тебя послушалась.
Он наконец поднял глаза, и в них, в этих голубых, обычно таких весёлых глазах, читалось искреннее, выстраданное раскаяние.
— Прости, Гарри. Я вёл себя как последний придурок. Я был не прав. Я… я испугался, что ты станешь слишком крутым для меня. Для нас.
Гарри смотрел на своего лучшего друга, на его рыжие, торчащие в разные стороны волосы, на знакомые веснушки, рассыпанные по щекам, и сейчас такие несчастные, виноватые глаза. Всё напряжение, вся горечь, вся холодная, ледяная обида последних недель, которые тянулись бесконечно, вдруг, как по волшебству, куда-то ушли, растворились, исчезли в этих простых, искренних словах. Он не стал ничего говорить — слов было не нужно. Он просто шагнул вперёд и крепко, по-настоящему обнял Рона.
Тот сначала замер, не веря, а потом обнял его в ответ, с таким облегчением, что, казалось, с его плеч свалилась гора. Он неловко, но с чувством хлопал Гарри по спине, бормоча что-то невнятное.
— Ладно, ладно, хватит душиться, — пробормотал он, когда они наконец отстранились, но было слышно, как ему самому стало легче, как спало напряжение. — Только в следующий раз, если собираешься разговаривать с драконами, предупреди хоть как-нибудь, а? Я чуть штаны не спалил, когда ты просто стоял и смотрел на эту тварь. Я думал, всё, конец.
— Я и сам не знал, что так получится, — честно признался Гарри, улыбаясь.
— Ну, теперь знаешь, — встряла Гермиона, которая всё это время стояла рядом, сжимая в руках книгу по межвидовой коммуникации и сияя от гордости. — Это была блестящая, нестандартная стратегия! Я, конечно, читала о некоторых магах, которые могли устанавливать телепатическую связь с магическими существами, но это считалось утерянным искусством! Нам нужно будет это обсудить!
Вокруг них снова поднялся одобрительный, радостный гул. Ссора была окончена. Гриффиндор снова был един, и это единство чувствовалось в каждом крике, в каждом объятии, в каждой улыбке.
***
Весь остаток вечера гостиная гудела, как гигантский, переполненный радостью праздничный улей. Гарри сидел в своём любимом большом кресле у огня, рядом с Роном и Гермионой. Ему приносили тыквенный сок и пирожные, просили пересказать каждую секунду, каждое ощущение, и он рассказывал, чувствуя, как с каждым словом уходит последний страх. Он чувствовал себя не изгоем, которого травят и презирают. Он чувствовал себя своим. Героем. Пусть даже эта слава была мимолётной, странной и необъяснимой для большинства, но она была его. Он заработал её не обманом и не хитростью, а тем, чему его научили самые дорогие люди.
***
Лёгшись спать, Гарри долго не мог уснуть. Он лежал на спине, глядя в тёмный, бархатный полог кровати, слушая, как внизу, в гостиной, постепенно затихают последние голоса. На его одеяле, свернувшись в два тёплых пушистых клубка, спали Артемис и Луна, их дыхание было ровным и спокойным. Он думал о рыке дракона, который сменился недоумённым, почти обиженным ворчанием. О гордости, до слёз, в глазах Сириуса. О тёплых, таких родных объятиях семьи. О том, как Рон наконец встретился с ним взглядом и сказал те слова, которые Гарри так ждал.
Он выиграл не просто испытание, не просто первый тур смертельно опасного Турнира. Он выиграл назад своего друга. Он выиграл уважение тех, кто ещё недавно смотрел с презрением. Но, самое главное, он доказал самому себе, что его сила — не в попытках быть как все, подчиняться чужим правилам, а в том уникальном, что вложили в него, что вырастили в нём его семья. И пусть большинство зрителей так и не поняли, как он это сделал, пусть его метод остался для них загадкой, те, чьё мнение было для него важнее всего на свете, — поняли. И гордились им. Его настоящая, его вторая, его японская семья.
Впервые за долгое, очень долгое время Гарри Поттер заснул с лёгким сердцем и тихой, глубокой, ничем не омрачённой уверенностью, что он на правильном пути. Что бы ни ждало его впереди — он справится.
Продолжение следует…