Часть 30
Дни, последовавшие за избранием, превратились для Гарри в один долгий, изматывающий, бесконечный кошмар социальной изоляции. Если раньше на него смотрели как на «мальчика-который-выжил» с примесью любопытства и благоговения, то теперь в глазах большинства учеников он видел откровенную, незамутнённую неприязнь, ядовитую зависть или ледяное презрение. Шёпот «лжец» и «мошенник» преследовал его по коридорам, словно злое, неотвязное эхо, отражаясь от старых каменных стен. Даже в родном Гриффиндоре, где он всегда чувствовал поддержку, атмосфера была неоднозначной, тяжёлой, как свинцовое одеяло: некоторые восхищались его «наглостью», другие, как и Рон, считали его предателем, укравшим славу у настоящих, заслуженных старшекурсников, таких как Седрик Диггори.
С Роном ситуация достигла точки абсолютного, ледяного замерзания. Они больше не разговаривали. Рон демонстративно садился за стол на противоположный конец, подальше от Гарри, и вёл оживлённые, нарочито громкие разговоры с Симусом и Дином, обсуждая «несправедливость» и бросая в сторону Гарри колкие, полные обиды взгляды. Эта тихая, молчаливая вражда, это ощущение того, что человек, который был ему ближе многих, считает его лжецом, ранило Гарри больше, чем все шепотки и косые взгляды остальной школы вместе взятые. Он несколько раз пытался поймать взгляд друга, подойти, объяснить, извиниться за то, чего не совершал, но Рон упрямо, демонстративно отворачивался, делая вид, что не замечает.
Гермиона оставалась с ним, её присутствие было единственным островком тепла в этом ледяном океане, но даже её поддержка была отравлена сомнением. Она верила ему, верила, что он не хотел этого, но её острый, аналитический ум, привыкший искать логику и объяснения, не мог смириться с отсутствием таковых.
— Гарри, подумай, — говорила она, шагая рядом с ним в библиотеку, её голос был полон беспокойства и настойчивости. — Кубок Огня — это не просто красивая ваза с конфетти. Его магия невероятно сложна, она древняя и неподвластная простому обману. Обойти возрастную линию, которую наложил сам Дамблдор, который, как говорят, один из сильнейших волшебников столетия… для этого нужны либо титанические, почти немыслимые знания древней магии, либо помощь очень и очень могущественного волшебника. Ты уверен, что ничего необычного не происходило в последние дни? Может, кто-то подсунул тебе что-то? Или сказал что-то странное? Попросил тебя подойти к Кубку?
— Ничего, Гермиона, — устало, срывающимся голосом отвечал Гарри. — Я просто жил своей жизнью. Ходил на уроки, ел, спал, а потом… бац, и я чемпион.
Его единственным утешением, помимо редких, как глоток свежего воздуха, мысленных импульсов поддержки из далёкого, тёплого Токио, были его пушистые, неразговорчивые союзники. Артемис, белый страж, теперь практически не отходил от него, его присутствие было тихим, но ощутимым, незримым заслоном от враждебного, осуждающего мира. А однажды утром, когда Гарри проснулся и открыл глаза, он обнаружил, что к белому коту, свернувшемуся у его ног, присоединилась маленькая, изящная, чёрная как смоль кошка с отчётливым жёлтым полумесяцем на лбу. Луна. Она приветственно, тихо мурлыкнула и тёплым, мягким комочком тёрлась о его ногу, а затем обменялась с Артемисом долгим, многозначительным взглядом, полным понимания.
Расследование началось. Пока Гарри пытался выжить в школе, поднимаясь с кровати каждый день и заставляя себя выходить в коридоры, две кошки, наделённые разумом и магией, далёкой от привычной хогвартской, приступили к работе. Под покровом ночи и невидимости (кошки, в конце концов, и без того мастера скрытности) они патрулировали школу, обследуя каждый уголок. Артемис вёл Луну по местам, где в последние дни перед выбором он чувствовал странные, необъяснимые магические всплески или подозрительную, неестественную активность.
Их цель была конкретна и ясна: найти хоть какой-то след магии, которая могла повлиять на Кубок Огня. Луна, с её особыми способностями, связанными с иллюзиями, снами и тонкими, трудноуловимыми материями, сканировала ауру предметов и мест на предмет следов чуждого, насильственного, манипулятивного воздействия. Артемис же, знавший каждый тайный ход, каждый уголок древнего замка, искал физические доказательства — посторонние предметы, следы зелий, любые, даже самые незначительные аномалии.
Пока что зацепок не было. Магия, стоявшая за подлогом, была изощрённой, чистой, почти элегантной, не оставлявшей явных, грубых следов. Но кошки не сдавались. Они передавали свои находки (пока что — отсутствие таковых) и свои ощущения своим хозяйкам в Токио, где Сецуна и Ами, вооружившись древними книгами и сложными алгоритмами, строили логические и магические модели, пытаясь вычислить возможный, единственно возможный метод взлома.
Гарри, зная, что за ним наблюдают незримые, преданные защитники, чувствовал хоть какую-то, пусть и хрупкую, опору. Он был одинок среди людей, в этом шумном, полном враждебных глаз замке, но в мире магии и тайн, который был его миром, у него была целая команда, которая рыскала в тени, чтобы докопаться до правды и очистить его имя. Оставалось только ждать и пытаться выжить в атмосфере всеобщей подозрительности, которая с каждым днём, с каждым новым шепотком, сгущалась всё больше.
***
Атмосфера в Хогвартсе стала леденяще враждебной. Если раньше Гарри сталкивался в основном с завистью или недоверием, которые можно было вытерпеть, то теперь это переросло в открытую, холодную, почти осязаемую неприязнь, особенно со стороны двух факультетов. Когтевраны, обычно погружённые в свои учёные изыскания, смотрели на него свысока, как на нарушителя священных, нерушимых академических правил. Но больнее всего, неожиданнее всего било отношение Пуффендуйцев.
Пуффендуй, всегда считавшийся самым дружелюбным, справедливым и честным домом, теперь был оплотом самого горького, выжженного разочарования. Для них Гарри был не просто мошенником, обманувшим систему. Он был вором. Он украл славу, признание и, главное, шанс у их собственного, горячо любимого чемпиона, Седрика Диггори, которого они обожали. Теперь в коридорах гриффиндорцы могли услышать в свой адрес не привычные дружеские подначки, а презрительное «сообщники Поттера» или «дом жуликов». Самого Гарри пуффендуйцы откровенно игнорировали, проходя мимо, как сквозь пустое место, а некоторые, самые злые, намеренно, громко, чтобы слышали все, называли его «никчёмным выскочкой» или «позором Хогвартса».
Гарри научился не реагировать. Научился опускать голову, стискивать зубы, сжимать кулаки в карманах и идти дальше, чувствуя, как жжёт изнутри от несправедливости. Он носил это бремя молча, как ещё один невидимый плащ, только на этот раз сделанный из острых, режущих шипов всеобщего презрения.
Но была одна группа, которая видела в его молчании не стоицизм, не силу духа, а слабость, — слизеринцы во главе с Драко Малфоем. Для Малфоя сложившаяся ситуация была подарком судьбы, возможностью отыграться за все прошлые унижения. Он и его «свита» стали тенью Гарри, заводя свою ядовитую, надоедливую шарманку насмешек на каждом углу, в каждом коридоре.
— О, смотрите-ка, чемпиончик идёт, — сипел Малфой однажды, блокируя Гарри путь в одном из узких, тёмных переходов. Его лицо было перекошено от ехидства. — Уже натренировался, как красиво будешь погибать на первом же испытании? Или надеешься, что твои странные японские родственнички прилетят и всё сделают за тебя? Хотя что с них взять, они же даже не чистокровные волшебники, верно? Просто какие-то маги-чудаки, которым делать больше нечего.
Обычно, в последние дни, Гарри пытался просто пройти мимо, игнорируя, стиснув зубы. Но в этот день что-то в нём лопнуло. Накопившаяся горечь от предательства Рона, ледяной холод пуффендуйцев, чувство абсолютной, всепоглощающей беспомощности перед лицом чужой злой воли — всё это слилось в один горячий, ясный, обжигающий гнев.
Когда Малфой, довольный собой и своей безнаказанностью, протянул руку, чтобы толкнуть его за плечо, Гарри среагировал не как волшебник, который должен вытаскивать палочку. Он среагировал так, как научили его в Токио, в те долгие, тёплые летние дни. Быстро, точно, без лишнего, предупреждающего размаха. Он не стал хвататься за палочку. Он поймал запястье Малфоя, ловко, почти играючи, провернул его под неестественным, болезненным углом и резко, с силой прижал к холодной каменной стене, заставив Драко вскрикнуть от неожиданности и острой, жгучей боли. Крэбб и Гойл, всегда готовые поддержать своего лидера, замерли в нерешительности, не зная, как реагировать на эту неожиданную, не магическую атаку.
— У тебя очень короткая память, Малфой, — тихо, но так, чтобы слышали все замершие в коридоре ученики, сказал Гарри. Его голос был ровным, почти спокойным, но в нём звенела сталь. — Или ты уже забыл, как пару лет назад умолял моего приёмного отца, Харуку Тено — ту самую «магу-чудачку», между прочим, мировую чемпионку по мотогонкам, — дать тебе автограф? Ты тогда чуть ли не на коленях стоял, хвастался передо мной, что будешь этим автографом хвалиться перед всеми. А теперь называешь её «никчёмной»? — Гарри чуть усилил давление, и Малфой скривился, издав сдавленный звук. — Кажется, у тебя проблемы не только с памятью, но и с благодарностью. И с понятием силы. Она не в чистоте крови, Малфой. Она вот здесь. — Он ещё надавил на вывернутую руку, прежде чем, наконец, отпустить, сделав шаг назад. — И если ты или твои… болваны ещё раз позволите себе неуважительно отозваться о моей семье, я покажу вам не магию, а то, чему меня научили без всяких палочек. И поверь, это будет больнее. Понятно?
Малфой, потирая покрасневшее, ноющее запястье, покраснел от унижения и бессильной злобы. Он поймал насмешливые, удивлённые взгляды нескольких замерших учеников из других факультетов, которые стали невольными свидетелями его позора. Его авторитет, и без того шаткий, был подорван на глазах.
— Ты пожалеешь об этом, Поттер, — прошипел он, но в его голосе уже не было прежней, уверенной наглости.
— Попробуй, — спокойно, с лёгкой, едва заметной усмешкой ответил Гарри и, не оглядываясь, пошёл дальше, оставив Малфоя и его приспешников в полной, давящей тишине.
Слух об этом инциденте разнёсся по школе со скоростью лесного пожара. Физическая расправа, да ещё и с унизительным, публичным напоминанием о прошлом Малфоя, заставила многих задуматься. Слизеринцы, уважавшие только силу, теперь смотрели на Гарри с новым, настороженным, оценивающим интересом. А Малфой, получив публичный, болезненный урок, действительно стал осторожнее. Он продолжал шипеть исподтишка, но открыто лезть больше не решался.
Это была маленькая, но очень важная победа. Она не вернула ему друзей и не очистила его имя в глазах школы, но она показала всем — и союзникам, и врагам, — что Гарри Поттер, даже загнанный в угол всеобщим презрением, даже лишённый поддержки тех, кого считал близкими, не намерен сгибаться и терпеть всё подряд. У него была грань, святая святых, за которую нельзя было переступать — его семья. И за эту грань, за каждое брошенное в её сторону слово, он был готов бороться любыми средствами, не жалея себя.
***
Подготовка к Турниру поглотила Хогвартс, став тем самым навязчивым, всепоглощающим, тревожным фоном, который проникал в каждый разговор, в каждый уголок замка. Чемпионы, включая Гарри, которого теперь официально, хоть и с ледяной неохотой, признавали четвёртым участником, были освобождены от части домашних заданий для тренировок. Гарри, однако, использовал это время не только для лихорадочного изучения книг о драконах, русалках и прочих опасных тварях, которые он с помощью Гермионы выискивал в самых пыльных уголках библиотеки, но и для более приземлённых, практических тренировок с Артемисом и Луной, которые продолжали своё тихое, но настойчивое расследование, не оставляя попыток найти хоть какой-то след.
Всё это, естественно, привлекло внимание прессы, а именно — Риты Скитер, той самой журналистки «Ежедневного пророка», чья репутация охотницы за сенсациями и мастера ядовитых, уничтожающих полуправд опережала её саму. Она появилась в Хогвартсе с видом паука, почуявшего добычу, и сразу же устроила показательное интервью с чемпионами. Её внимание к Гарри было особенно пристальным, почти хищным.
— Мальчик-который-выжил, а теперь, как я вижу, и мальчик-который-жаждет-славы, — начала она, и её быстрое перо-шпилька уже яростно строчило на парящем, мерцающем пергаменте, не пропуская ни слова. — Всего четырнадцать лет, верно? Или, как говорят некоторые достоверные источники, может быть, все двенадцать? Трудно вспомнить, когда так стремишься казаться старше и важнее, чем ты есть на самом деле.
Гарри почувствовал знакомый, обжигающий прилив гнева, готовый выплеснуться наружу. Но в последний момент он сдержался, вспомнив уроки Мичиру о хладнокровии и железной выдержке, а Сецуны — о стратегии и умении не поддаваться на провокации. Вместо того чтобы огрызаться или оправдываться, он заставил себя не просто улыбнуться, а улыбнуться открыто, ясно, почти дружелюбно. Но это была не простая улыбка. Он сосредоточился, глубоко внутри, представив ту самую спокойную, зеркальную, непроницаемую гладь горного озера, которой учила его Хотару для защиты разума. А затем он направил это ощущение спокойствия вовне, добавив к нему лёгкий, едва уловимый налёт искреннего обаяния — того самого, которым так легко и естественно, неосознанно пользовалась Усаги, чтобы расположить к себе любого, от капризного ребёнка до сурового профессора. Это не было заклинанием в привычном, хогвартском смысле. Это было скорее мягким, почти незаметным магическим внушением, сродни тому, как Артемис мог успокаивать и отвлекать взглядом.
— Прошу прощения, миссис Скитер, — сказал он голосом, полным искреннего, почти наивного, детского интереса. Он чуть наклонил голову, глядя на неё своими зелёными глазами. — Разве «Пророк» не должен освещать настоящие, серьёзные тайны, которые волнуют всех? Например, как такой древний и мощный, как все говорят, артефакт, как Кубок Огня, мог выбрать участника, который даже не подавал заявку? Это же гораздо интереснее, чем обсуждать мой возраст. Разве не кажется вам, что здесь пахнет настоящим, громким скандалом? — Он сделал паузу, давая словам улечься. — Возможно, кто-то очень хочет, чтобы Турнир закончился трагедией? Может быть, вам стоит копнуть в эту сторону? Это была бы настоящая сенсация.
Его тон был таким открытым, доверительным, взгляд таким ясным и честным, что ядовитый, насмешливый интерес в глазах Риты на краткий, но очень важный миг сменился совершенно другим блеском — жадным, азартным блеском настоящего репортёра, учуявшего запах крови. Только на этот раз не его крови, а куда более крупной, сочной, громкой дичи. Его «обаяние», эта нехитрая, но искренняя манипуляция, сработала как ключ, ненадолго отвлекая её от привычной травли и направляя на новую, более заманчивую цель.
На следующий день в «Ежедневном пророке» вышла не только её привычная, язвительная, полная намёков колонка о «подростковых амбициях и жажде любой ценой», но и отдельная, куда более тревожная и взрывная статья под огромным заголовком:
«ТУРНИР ПОД ВОПРОСОМ: КТО ПОДСТАВИЛ ПОТТЕРА?»
В статье, правда, с массой привычных спекуляций, инсинуаций и намёков на заговор, но всё же впервые на страницах официальной газеты поднимались неудобные, очень неудобные вопросы о безопасности древнего Кубка, о возможности внешнего, злонамеренного вмешательства и о том, не является ли участие Гарри, которому всего четырнадцать, частью чьего-то тёмного, опасного плана, который ставит под угрозу жизни всех участников.
Эффект был мгновенным и сокрушительным. Статью заметили. Родители учеников, особенно те, чьи дети были из Шармбатона и Дурмстранга, начали забрасывать Министерство магии возмущёнными письмами с требованиями немедленного разбирательства и гарантий безопасности. В Хогвартс, к вящему неудовольствию Дамблдора, нагрянула внеплановая проверка из Отдела магических игр и спорта. Дамблдора и Барти Крауча, организатора Турнира, засыпали вопросами, требуя объяснений. Атмосфера вокруг Турнира из празднично-соревновательной, полной предвкушения, стала нервной, подозрительной и напряжённой до предела.
Никто, конечно, не связал эту неожиданную, своевременную статью с самим Гарри. Все решили, что это просто очередная, особенно удачная утка Скитер, нашедшей новый способ раскачать лодку и привлечь внимание. Но для тех, кто был в курсе, для его семьи, это был ясный, как день, сигнал. Гарри не стал пассивной, затравленной жертвой клеветы и всеобщего презрения. Он использовал оружие врага — прессу — и, пусть через тонкую, почти незаметную манипуляцию, направил его на настоящую проблему. Министерство забеспокоилось, внимание было привлечено, подозрения зародились. А это означало, что тому, кто на самом деле подстроил его участие, кто вбросил его имя в Кубок, теперь придётся действовать куда осторожнее, прятаться ещё глубже.
И, что самое главное, что было важнее любых статей и расследований, семья Гарри в далёком, тёплом Токио, прочитав обе статьи, обменялась долгими, понимающими, полными гордости взглядами. Их мальчик не сломался. Он не согнулся под тяжестью чужой злобы и несправедливости. Он выдержал. Он начал контратаку. И это было для них лучшей новостью за все последние, тяжёлые дни.
***
Тишина в гриффиндорской спальне была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь лёгким потрескиванием догорающих углей в камине да тихим, размеренным дыханием спящих ребят. За окнами, за тяжёлыми шторами, клубилась непроглядная ночь, и только звёзды, холодные и далёкие, смотрели на замок сверху. Гарри сидел на своей кровати, поджав ноги, спиной прислонившись к холодному, шершавому камню стены. На пуховом, сбитом одеяле, образуя два белых и один чёрный островки спокойствия среди скомканных простыней, лежали Артемис и Луна. Коты, казалось, бодрствовали, их глаза — сапфировые и золотые — отражали тусклый, мерцающий свет умирающего огня, наблюдая за Гарри с той особенной, древней мудростью, которая была им присуща.
В его руках был смятый, исписанный торопливым, нервным почерком лист пергамента — письмо от Сириуса, доставленное на рассвете обычной, ничем не примечательной сивой совой (они с крёстным заранее договорились о конспирации, чтобы не привлекать лишнего внимания). Письмо пахло дымом, старыми, пыльными книгами и чем-то неуловимо горьким — той самой тоской по несбывшемуся и тревогой за будущее, которую Гарри за последние месяцы научился узнавать безошибочно.
«Гарри,
Только что закончил долгий разговор через кристалл с твоими. С твоей семьёй в Токио. Они в бешенстве, и я их прекрасно понимаю, потому что сам готов крушить всё вокруг. То, что происходит, — не случайность. Это ловушка. Чистая, профессионально поставленная ловушка, и тот, кто её поставил, прячется в тени, наблюдая. Будь начеку больше обычного. Грюм пишет мне, что ты держишься молодцом, даже перед лицом всей этой идиотской травли (его слова, не мои, но я с ним абсолютно согласен).
Я связался со старыми знакомыми, с теми немногими, кому можно доверять. Мы копаем. Кубок Огня — древняя, могущественная штука, созданная на заре магии. Взломать его магию, подделать выбор, мог только тот, кто обладает огромными, почти немыслимыми знаниями или имеет доступ к самым запретным, самым тайным архивам. Или, возможно, тот, кто сам является частью этой магии.
Первое испытание… Драконы. Я помню, твой отец как-то… — здесь почерк сбивался, становился крупнее и нервнее, словно писать о прошлом было физически больно, — впрочем, неважно. Суть в том: у драконов, как и у всего живого, есть слабость. Ищи её. Не пытайся пересилить чудовище мощью — у тебя её нет против такой твари. Используй хитрость. Помни, чему тебя учили там, в Токио. Иногда лучшая атака — это обман, иллюзия или просто быть не там, где тебя ждут. Будь быстрым. Будь неожиданным.
Если что-то случится, если почувствуешь малейшую угрозу, которая тебя пересилит — не геройствуй. Не пытайся быть тем самым «мальчиком-который-выжил». Сигнал. Артемис знает, как меня найти. И они… твоя семья… они уже на низком старте. Не дай им ворваться в Хогвартс скандально, но знай: если на кону будет твоя жизнь, они снесут эти стены к Мерлиновой бабушке. Не ради Турнира, не ради славы. Ради тебя.
Держись, крестник. Ты не один. Мы все за твоей спиной. Все, кого ты любишь.
Сириус».
Гарри перечитал письмо ещё раз, медленно, вчитываясь в каждое слово, чувствуя, как тяжёлый, ледяной камень беспокойства, сдавливавший грудь все эти дни, понемногу сдвигается, уступая место тёплому, живому, почти осязаемому чувству поддержки. У него был тыл. Настоящий. Не просто любящий, но и могущественный, и готовый действовать немедленно, не раздумывая. Сириус, со своими тёмными, почти забытыми связями и отчаянной, всепоглощающей преданностью. И его семья… мысль о том, что Харука, Мичиру, Сецуна, Хотару и все остальные в любой момент, по первому сигналу, могут материализоваться здесь, прямо посреди этого древнего, пропитанного магией замка, заставляла его улыбнуться даже сейчас, в этой давящей тишине.
Он аккуратно сложил письмо, спрятал его под подушку, рядом с талисманом-мотоциклом от Харуки и кулоном от Хотару, и посмотрел на котов.
— Драконы, — тихо прошептал он, как будто делясь с ними самым страшным, самым большим секретом, который только можно было произнести вслух.
Артемис, лежавший у его бедра, медленно прикрыл глаза, и в этом жесте было что-то очень спокойное, почти отеческое: «Да, мы знаем. И это ничего не меняет». Луна, до этого лежавшая неподвижно, мягко, урча мурлыкнула и потянулась, её чёрная, тёплая лапка легла ему на руку. Этот простой, незамысловатый жест был полнее любого слова — в нём были и понимание, и обещание, и твёрдая уверенность: они здесь. Они с ним. Что бы ни случилось.
Гарри откинулся на подушки, уставившись в тёмный, бархатный полог кровати. Страх был. Животный, леденящий холодок перед огромными, огнедышащими чудовищами, которые ждали его завтра. Но теперь к этому страху примешивалось что-то ещё — тихая, упрямая, несгибаемая решимость. Он не хотел участвовать в этом Турнире, его втянули в эту игру против воли. Но если уж играть, то играть по-своему. Не как типичный волшебник, пытающийся пересилить дракона мощным, громогласным заклинанием, а… иначе. Используя всё, чему его научили за эти годы: выдержку и терпение Сецуны, скорость и внезапность Харуки, способность видеть самую суть, как Хотару, и ту странную, гибкую, не подчиняющуюся правилам магию, которую он только начинал постигать в себе.
Он закрыл глаза, представляя не пасть дракона и не чужую ненависть в глазах. Он представлял лица своих близких. Сириуса с его острой, печальной, но такой тёплой улыбкой. Харуку, которая, не раздумывая, сказала бы: «Дашь ему в рыло, если что». Мичиру, чьё спокойствие было крепче любой брони. Хотару, которая верила в него безоговорочно. Усаги, которая, несмотря ни на что, умела найти свет даже в самой непроглядной тьме. Это были его талисманы. Его настоящее, нерушимое оружие.
Завтра будет дракон. Но сегодня ночью, под защитой своих верных, мудрых стражей и согреваемый мыслями о семье, которая была с ним, даже находясь за тысячи миль, Гарри впервые за долгое время позволил себе надеяться. Надеяться, что он может не просто выжить, не просто пройти это испытание, а сделать это на своих условиях. Не как пешка в чужой, жестокой игре, а как Гарри Поттер, у которого за спиной стоит целая армия любящих сердец, готовых в любую секунду прийти на помощь.
Продолжение следует…