Часть 29
Эйфория от объявления о Турнире, казавшаяся сначала всепоглощающей, постепенно сменилась будничной, но от этого не менее напряжённой суетой. Однако то особенное, электризующее напряжение, которое витало в воздухе с первых дней, не спадало, а только нарастало. Каждый разговор в коридорах, в гостиных, за обеденным столом в Большом зале рано или поздно сводился к одному, самому жгучему вопросу: кто станет чемпионом Хогвартса? Имена семикурсников-пуффендуйцев и когтевранцев, известных слизеринцев и отважных гриффиндорцев перечислялись с горячностью, достойной самого азартного тотализатора. Рон, чьи глаза горели, когда он слышал эти разговоры, сначала бредил возможностью подать своё имя, но суровая, неумолимая реальность возрастного ограничения, которое Дамблдор обвёл алой, мерцающей линией вокруг Кубка Огня, быстро охладила его пыл, сменившись досадой и мечтами о том, что «будет через три года».
Учёба, однако, ждать не желала и не собиралась делать скидку на всеобщее возбуждение. И самым противоречивым, самым пугающим и самым неожиданным нововведением этого года оказался профессор Аластор «Грозный Глаз» Грюм. Если Ремус Люпин, мягкий и понимающий, учил защищаться с изяществом и глубоким пониманием природы тёмных сил, то Грюм преподавал войну.
Его первый же урок начался без каких-либо предисловий, без традиционного перечисления правил. Магический глаз бешено, неестественно вращался в глазнице, выискивая малейшую слабину, малейший признак страха или неуверенности среди замерших за партами учеников.
— Защита, — проскрипел он своим хриплым, рубленым голосом, который, казалось, был намертво пропитан табачным дымом и порохом, — это не красивые, отрепетированные жесты, не заученные, как молитва, слова. Это грязная, быстрая, жёсткая работа. Это знание того, как ломают кости, выворачивают суставы, парализуют волю, чтобы успеть сломать, вывернуть, парализовать первым.
Он оказался блестящим, безупречным практиком. Его демонстрации заклинаний были безжалостно эффективны, отточены до автоматизма и пугающе точны. Он показывал, как небольшим, почти незаметным движением запястья можно отклонить даже самое мощное наступательное заклятие, как использовать окружающую обстановку — скамью, летающее перо, собственную мантию — в качестве импровизированного щита или оружия, как палочка может быть не только инструментом, но и последней линией обороны.
Но именно это и пугало. Грюм не просто учил защищаться от тёмных искусств в рамках школьной программы. Он учил мыслить, как тёмный волшебник. Чтобы предугадать удар, говорил он своим скрежещущим голосом, нужно думать так, как думает тот, кто его наносит. Нужно войти в его голову, в его логику, в его страх.
— Империус, — произнёс он как-то на третьем уроке, и в классе воцарилась такая тишина, что, казалось, было слышно, как пылинки падают на пол. — Одно из трёх непростительных проклятий. Подчиняет волю жертвы полностью. Делает из человека марионетку, куклу, игрушку. Министерство магии заявляет, что оно непростительно и необратимо. — Он хмыкнул, и этот звук прозвучал как выстрел. — Чушь. Необратимых вещей мало. Есть способы сопротивляться. Сильная воля. Тренированный, дисциплинированный ум. Но чтобы распознать его действие на другого, нужно знать, как оно ощущается изнутри. Напрягите свои мускулы воли. Представьте, что ваш разум — это крепость. Сейчас я лишь… постучусь в её ворота.
И он продемонстрировал ослабленный, контролируемый, лишённый настоящей злой воли вариант проклятия на учебном манекене, заставив его неуклюже, но с пугающей послушностью протанцевать джигу. Эффект был достигнут: класс, застывший в ужасе и восхищении, наконец-то понял, с какой мощью им предстоит столкнуться. Но позже, когда они остались втроём, Гермиона, бледная и взволнованная, шептала Гарри и Рону:
— Он говорит о непростительных заклятьях так… будто знает их не по книгам. Будто применял их. Не раз. И не два.
— Он же мракоборец, — пожал плечами Рон, хотя в его голосе тоже слышалась неуверенность. — Наверное, ему приходилось. Чтобы понять, как защищаться, нужно знать, как нападают.
— Но учить этому нас? — настаивала Гермиона, и её голос звучал взволнованно. — Демонстрировать, как ощущается проклятие, которое в Азкабане даёт пожизненное? Это… это аморально. Это за гранью.
Гарри молчал, слушая их спор. Занятия Грюма вызывали в нём странный, противоречивый отклик. С одной стороны, это была та самая практическая, жёсткая, бескомпромиссная магия, которая могла спасти жизнь в настоящей, не учебной схватке. С другой — холодный, циничный, почти жестокий взгляд на мир, который исходил от профессора, был слишком знаком. Он напоминал о той самой тени, о хитром, безжалостном зле, которое, как предупреждала Рей, пробиралось в этот мир, ища лазейку. Грюм словно готовил их не к абстрактной «защите» от гипотетической угрозы, а к конкретной, неизбежной, грядущей войне, где все средства будут хороши. И его магический глаз, который то и дело, с пугающей частотой, останавливался на Гарри, будто видел в нём что-то большее, чем просто ученика, большее, чем просто мальчика, заставлял парня чувствовать себя под увеличительным стеклом, под микроскопом, в центре чьего-то пристального, оценивающего внимания.
Пока школа бредила Турниром, драконами, русалками и лабиринтами, пока старшекурсники строили планы и мечтали о славе, Гарри начинал понимать, что самая большая, самая реальная опасность в этом году может таиться не в стенах лабиринта, не в глубинах озера и не в огне драконьей пасти. Она может скрываться в холодных, расчётливых, циничных уроках нового профессора и в тех тёмных, невысказанных намёках, которые они несли. Грюм не просто преподавал свой предмет. Он готовил солдат. И Гарри, чувствуя, как внутри него поднимается глухое, тревожное сопротивление, не был уверен, хочет ли он им быть.
***
Большой зал гудел, как гигантский, растревоженный улей. Весь свет, обычно заливавший пространство под зачарованным потолком, был приглушён, оставляя во мраке лишь трепещущее, живое сине-белое пламя, которое бешено плясало в позолоченном, древнем Кубке Огня, установленном на почётном месте перед преподавательским столом. Воздух трещал от магического напряжения и всеобщего, почти болезненного нетерпения. Даже призраки, обычно такие бестелесные и отстранённые, казались более материальными, паря над головами, перешёптываясь и толкаясь в поисках лучшего обзора.
Гарри сидел за гриффиндорским столом, чувствуя себя лишь наблюдателем на этом празднике чужих амбиций, чужой отваги и чужой надежды. Он видел, как один за другим семиклассники, чьи имена были у всех на устах, подходили к Кубку, бросали в пляшущее пламя маленький клочок пергамента со своим именем, и огонь на мгновение взмывал вверх, яркой вспышкой поглощая записку. Рон, сидящий рядом, вздыхал с такой явной, неприкрытой завистью, что Гарри чувствовал себя неловко.
Наконец, пламя в Кубке, до этого ровно пульсировавшее, резко сменило цвет с синего на ослепительный, кроваво-красный и с шипением выплюнуло первый пергамент. Дамблдор, стоявший рядом, поймал его на лету с почти театральным жестом.
— Чемпион от Дурмстранга. — Его голос, усиленный магией, прогремел под высокими сводами, заставляя стены дрожать, — Виктор Крам!
Зал взорвался аплодисментами. Особенно громкими были одобрительные крики слизеринцев, среди которых сидел сам мрачный, сосредоточенный болгарин. Суровый, широкоплечий юноша поднялся и, не глядя по сторонам, тяжёлой походкой направился к комнате за залом, где уже ждали будущие чемпионы.
Пламя снова вспыхнуло, ослепительное и жаркое.
— Чемпион от Шармбатона, — объявил Дамблдор, и в его голосе послышалась нотка восхищения, — Флёр Делакур!
Изумительно красивая девушка с серебристо-белокурыми волосами, струящимися по плечам, как водопад, поднялась из-за стола шармбатонцев. Её лицо озарила гордая, но нервная, трепетная улыбка. Аплодисменты, особенно со стороны мужской половины зала, были не менее бурными, чем для Крама, но слышалось в них что-то иное — восхищение, смешанное с замиранием сердца.
И наконец, третий клочок пергамента вылетел из пылающей бездны.
— Чемпион от Хогвартса. — Дамблдор сделал театральную, выверенную паузу, и весь зал замер в едином, затаившем дыхание ожидании, — Седрик Диггори!
Ликование гриффиндорцев и особенно пуффендуйцев было оглушительным, искренним, почти детским. Седрик, высокий, красивый, скромно улыбающийся, поднялся, его лицо было бледным, но счастливым. Он обменялся быстрыми рукопожатиями с соседями и последовал за другими чемпионами.
Казалось, всё кончено. Дамблдор уже поднял руку, чтобы объявить церемонию завершённой, и по залу прокатилась волна разочарованного, но предсказуемого вздоха.
Но Кубок Огня не погас.
Его пламя, до этого спокойное, внезапно забилось яростнее, затрепетало, завыло, сменившись на зловещий, пугающий багрово-золотой цвет, и с оглушительным, неестественным рёвом выплюнуло ещё один, четвёртый, сверток пергамента.
Шум в зале стих мгновенно, сменившись ошеломлённым, испуганным гулом. Дамблдор, нахмурившись так, что его лицо стало похоже на маску, протянул руку и поймал и этот клочок. Он развернул его, и его знаменитое, обычно такое невозмутимое лицо на краткий, пугающий миг отразило чистое, незамутнённое изумление. Он поднёс палочку к горлу, и его голос, теперь полный ледяной, официальной, не терпящей возражений интонации, разрезал нависшую, давящую тишину:
— Гарри Поттер.
Наступила мёртвая, абсолютная тишина. Такая, в которой, казалось, слышно, как бьются сотни сердец. Все головы, как по команде единого, невидимого дирижёра, повернулись к гриффиндорскому столу. Гарри сидел, окаменев, не в силах пошевелиться. Кровь отхлынула от его лица, оставив его холодным, онемевшим, будто высеченным из камня. Это не мог быть он. Он не бросал своего имени. Он даже близко не подходил к Кубку. Он не мог.
— Гарри Поттер! — снова, уже без тени радости, но с той же ледяной, неотвратимой чёткостью произнёс Дамблдор, глядя прямо на него поверх своих очков-половинок. — Гарри, пройди сюда, пожалуйста.
Механически, будто не свои, ноги ватные и непослушные, Гарри поднялся. И в тот же миг гул возобновился, нарастая, превращаясь в ропот недоверия, злорадства, обиды и откровенной, неприкрытой злобы.
— Он что, с ума сошёл? Ему же только четырнадцать!
— Обманщик! Нашёл способ обойти возрастную линию!
— Поттеру вечно нужно быть в центре внимания! Мало ему славы!
Пока он шёл по длинному, бесконечному проходу между столами, на него сыпались взгляды — осуждающие, завистливые, негодующие, полные подозрения. Он чувствовал, как горят щёки, как кровь приливает к лицу, смешиваясь с жгучим стыдом и паникой.
В комнате за залом, куда он вошёл, как во сне, его встретили три пары глаз, полных совершенно разных, но одинаково тяжелых эмоций. Виктор Крам смотрел с холодной, оценивающей подозрительностью. Флёр Делакур, поджав губы, окинула его взглядом, в котором читалось лёгкое, высокомерное презрение. Седрик Диггори смотрел с искренним, непонимающим изумлением, в котором, однако, не было и тени злости.
Затем в комнату ворвались взрослые. Мадам Максим, величественная и грозная, директриса Шармбатона, и Игорь Каркаров, директор Дурмстранга, с перекошенным от ярости лицом, были в бешенстве.
— Это насмешка! — гремел Каркаров, его голос срывался на визг. — Два чемпиона от Хогвартса? Поттер — ребёнок! Это неслыханное, вопиющее мошенничество! Я требую разбирательства!
— Профессор Дамблдор, объясните! — требовала мадам Максим, её огромные руки сжимались в кулаки. — Как это могло произойти? Кубок Огня никогда не ошибался!
Дамблдор, Грюм и МакГонагалл пытались образумить их, но голоса взрослых сливались в один неразборчивый, агрессивный гул. Гарри стоял в центре этой бури, чувствуя себя маленьким, беспомощным и абсолютно потерянным.
— Я не бросал своего имени, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло, чуждо, но твёрже, чем он ожидал. — Я даже не подходил к Кубку. Я вообще не знал, что можно обойти возрастную линию.
— Кубок Огня — древний, могущественный артефакт! — парировал Каркаров, брызгая слюной. — Он не ошибается! Не обманывается! Если он назвал твоё имя, значит, ты дал на то согласие, мальчик! Ты нашёл способ обмануть его!
Дамблдор, до этого молча слушавший, внимательно посмотрел на Гарри своими проницательными, голубыми глазами, затем перевёл взгляд на Кубок, стоявший теперь на столе, его пламя всё ещё мерцало, но уже спокойнее.
— Правила Турнира, — произнёс он наконец, и в его голосе, тихом, но каким-то непостижимым образом перекрывшем все споры, звучала непоколебимая, всесокрушающая тяжесть, — совершенно ясны. Они зафиксированы магией, более древней, чем любое наше вмешательство. Тот, чьё имя вызовет Кубок Огня, обязан участвовать. Магический контракт заключён, и он нерушим. Гарри Поттер является четвёртым чемпионом Турнира.
Этот приговор прозвучал как удар гонга, как печать, поставленная на его судьбе. Протесты стихли, сменившись ледяным, полным неприязни формальным принятием. Для директоров других школ это было вопиющим нарушением правил, но против древней, всесильной магии Кубка они были абсолютно бессильны.
Гарри вышел из той комнаты уже не просто учеником. Он стал участником смертельно опасного соревнования, которого не хотел, объектом всеобщего подозрения, зависти и ненависти. И в глубине души, там, где жило его смутное, не отпускающее предчувствие, он знал — это не случайность. Кто-то с огромной, страшной силой хотел видеть его в этой игре. Кто-то вбросил его имя в Кубок, зная, что назад дороги не будет. И эта ледяная, парализующая мысль была куда страшнее любого дракона, русалки или заколдованного лабиринта.
***
Дверной проём в гриффиндорскую гостиную, обычно такой уютный и безопасный, показался Гарри крепостными воротами, за которыми ждал не враг с мечом и палочкой, а что-то гораздо более страшное — всеобщее непонимание, осуждение и жажда объяснений, которых у него не было. Едва его нога переступила порог, на него обрушился шквал.
— Ну и как, Поттер? Приворот? Поддельный агеинг-пасс? — крикнул кто-то из старшекурсников, чьё лицо было перекошено от зависти и злости.
— Поделись секретом, как обойти Дамблдора! — раздался другой голос, полный той же липкой, ядовитой зависти. — Мы тоже хотим стать чемпионами!
Его окружили плотным, почти непроницаемым кольцом. Вопросы сыпались со всех сторон, перебивая друг друга, сливаясь в единый, давящий, невыносимый гул:
— Как ты это сделал?
— Кто тебе помог? Гермиона? Рон?
— Тебя заставят участвовать? Ты же
ребёнок!
Гарри стоял, чувствуя, как стены смыкаются, как воздух становится вязким и спёртым, как жгучее, унизительное чувство несправедливости сжимает горло. Он повторял одно и то же, как заведённый механизм, надеясь, что кто-нибудь услышит, кто-нибудь поверит:
— Я не бросал своё имя. Я не знаю, как это произошло. Честно. Клянусь.
Но его слова, искренние и отчаянные, тонули в гуле недоверия, разбивались о стену чужих амбиций и обиды.
И тут, сквозь толпу, к нему пробился Рон. Гарри почувствовал секундное облегчение — сейчас друг поймёт, сейчас поддержит. Но лицо Рона было не любопытным и не обеспокоенным, а обиженным и насупленным, губы поджаты, взгляд отводил в сторону.
— Ну что, круто, да? — сказал он с непривычной для него язвительностью, и его голос прозвучал как пощёчина. — Стал знаменитостью ещё больше. Чемпион. Теперь вся школа будет только о тебе и говорить.
— Рон, я же говорю, я не…
— А мог бы хоть сказать, как это провернуть, — перебил его Рон, и в его глазах блеснула обида, которую он так тщетно пытался скрыть. — Мы же друзья, или нет? Научил бы меня, я бы может тоже… — Он не закончил, махнул рукой, словно отмахиваясь от чего-то. — А, ладно. Видно, теперь ты слишком важная персона, чтобы делиться секретами с такими, как я. С простыми смертными.
Гарри смотрел на него, не веря своим ушам. Это был не тот Рон, который делился с ним последней шоколадной лягушкой, который шёл за ним в Запретный лес, который верил ему, когда весь мир сомневался. Это был кто-то другой — чужой, обиженный парень, видевший в случившемся не несправедливость, обрушившуюся на друга, а лишь его мнимую, незаслуженную удачу.
— Рон, я же тебе говорю, я не бросал… — начал Гарри, чувствуя, как к горлу подступает комок.
— Да-да, «не бросал», — перебил его Рон, отворачиваясь. — Просто Кубок вдруг полюбил тебя. Очень удобно. Просто нечестно. Всё тебе, Поттеру, всегда всё. Слава, приключения, теперь вот Турнир.
И он ушёл, растворившись в толпе, оставив Гарри в ещё более плотном, давящем кольце чужих взглядов, недоумения и ледяного одиночества. Гермиона, стоявшая чуть поодаль, пыталась что-то крикнуть в его защиту, но её голос, как и голос Гарри, тонул в общем, агрессивном гуле.
Гарри, чувствуя, что ещё минута, и он задохнётся, не выдержит, не сможет дышать, пробился к лестнице, ведущей в спальни. Ему нужно было побыть одному. Срочно.
В пустой, тихой спальне, где даже шум из гостиной доносился приглушённо, он рухнул на кровать, закрыв лицо руками. Предательство Рона, такое неожиданное, такое болезненное, ранило почти так же сильно, как сам факт его избрания, как осознание того, что кто-то, обладающий страшной силой, втянул его в эту смертельно опасную игру.
Тут на кровать бесшумно запрыгнул Артемис. Белый кот, его верный страж, прижался к его боку, и тихое, успокаивающее, вибрирующее мурлыканье стало единственным нормальным, настоящим звуком в этом безумном, перевёрнутом мире. Гарри, не открывая глаз, обнял его, чувствуя, как дрожь постепенно отпускает.
— Им нужно знать, — прошептал он в пустоту, в белую шерсть. — Всем. Моей семье. Они должны знать, что случилось.
Артемис посмотрел на него своими сапфировыми глазами, в которых светилась безмолвная, абсолютная мудрость и понимание. Он спрыгнул с кровати, подошёл к старому, дубовому сундуку Гарри и коснулся лапой едва заметной, искусно вырезанной луны на боковой панели. Панель бесшумно отъехала в сторону, открыв небольшое, скрытое от посторонних глаз углубление. Там, на бархатной подушечке, лежал не магический артефакт, не древний свиток, а тонкий, элегантный, кристаллический коммуникатор — подарок Ами на случай экстренной связи. Он работал не на волшебстве Хогвартса, а на уникальной, недоступной для отслеживания частоте их семейной энергии.
Артемис коснулся его лбом, и устройство мягко, тёплым, живым светом засветилось. Кот закрыл глаза, передавая не слова, которые можно было бы не так понять, а сгустки чистых, неискажённых переживаний, образов, эмоций. Он передал ликование зала, сменившееся шоком, ослепительное пламя Кубка Огня, выплюнувшее роковую записку, своё имя, произнесённое голосом Дамблдора, гнев и подозрение в глазах директоров, обиженное, перекошенное лицо Рона, своё полное, всепоглощающее смятение и страх. Всё, что произошло.
***
В Токио.
Сигнал застал их всех вместе за ужином в просторной, залитой тёплым светом гостиной особняка. Сначала Харука, подносившая ко рту чашку с чаем, резко вскинула голову, застыв с открытым ртом, будто услышав далёкий, но неотвратимый взрыв. Мичиру, сидевшая рядом, вдруг схватилась за сердце, её лицо побледнело. Сецуна и Хотару, сидевшие напротив, синхронно замерли, их глаза расширились. Образы и чувства, переданные через их особую, усиленную кристаллами и Артемисом связь, хлынули в их сознание, как ледяная, сокрушительная волна.
На мгновение в комнате воцарилась абсолютная, звенящая тишина. А затем она взорвалась эмоциями.
— ЧТО?! — грохнула Харука, вскакивая с места с такой силой, что её стул с грохотом упал на пол. Её глаза горели яростным, почти бешеным огнём. — Его ВКИНУЛИ в этот смертельный цирк?! Без его согласия?! Какой-то… какой-то ублюдок сделал из него приманку?
— Это не случайность, — холодно, чеканно констатировала Сецуна, но её длинные пальцы сжали край стола с такой силой, что побелели костяшки, а под гладкой поверхностью дерева, казалось, что-то треснуло. — Кто-то, обладающий огромной, немыслимой силой и знанием древней магии, сумел манипулировать Кубком Огня. Это артефакт, созданный на заре магии. Подделать его выбор — значит обладать властью, которой нет у большинства современных волшебников.
— Рон… — прошептала Мичиру, и её аквамариновые глаза наполнились тихой, глубокой грустью. — Бедный Гарри… Его предали с двух сторон одновременно. Неизвестный враг, который втянул его в ловушку, и друг, который не поверил. Это самое страшное одиночество.
— Мы разберёмся, — сказала Хотару, и в её юном, обычно таком тихом голосе прозвучала стальная, не по годам зрелая решимость. Её фиалковые глаза, обычно такие спокойные, сузились. — Мы найдём того, кто это сделал. Им не уйти.
Их реакция была мгновенной, чёткой, как удар. Не паника, не беспомощное отчаяние, а тотальная, безжалостная мобилизация. Харука, уже переставшая кипеть, переключилась в боевой режим, её голос стал резким и командным, она требовала карты Хогвартса, всех доступных данных о Кубке Огня, о его магической структуре. Мичиру, успокоившись внешне, уже набрасывала в уме план юридического вмешательства через международные магические структуры, те самые каналы, которые они использовали, когда оформляли опеку над Гарри. Сецуна, погрузившись в глубочайший анализ, перебирала в уме все известные ей способы подделать или обмануть древний магический артефакт, искала малейшую зацепку, малейшее упоминание в древних гримуарах.
Но первым делом, быстрее любых планов и анализов, они послали обратный импульс. Не просто слова, а волну чистой, сконцентрированной, такой мощной силы, тепла и безусловной, всепоглощающей поддержки, что Гарри, сидящий на кровати в спальне Гриффиндора, физически, каждой клеточкой своего существа почувствовал, как сжимающая грудь ледяная тяжесть чуть-чуть, самую малость, отступила. Мысленный хор, прозвучавший в его голове, был ясен, как звон колокола:
— «Мы с тобой. Мы уже ищем ответы. Ты не один. И ты НЕ виноват. Ни в чём. Запомни это».
Затем, сквозь общий хор, прозвучал тихий, но чёткий, как луч в темноте, мысленный голос Мичиру, обращённый только к нему:
— «Гарри, дорогой. Напиши Сириусу. Сейчас же. Не откладывай. Расскажи всё, как было, каждую деталь. Ему нужно знать. Он должен быть готов. Для тебя. Для нас. Мы любим тебя. Дыши».
Гарри глубоко, прерывисто вздохнул. Слёзы, которые он так отчаянно сдерживал, которые душили его с той самой минуты, как его имя вылетело из Кубка, наконец покатились по щекам. Но это были слёзы не только от боли и несправедливости, но и от огромного, всепоглощающего облегчения. Он был не один. У него был тыл. Сильный, яростный, мудрый и бесконечно любящий. Он вытер лицо рукавом, достал из сундука перо и пергамент.
«Дорогой Сириус…» — начал он писать, и слова полились на бумагу потоком, выплёскивая весь сегодняшний кошмар, все эмоции, всю несправедливость.
Теперь, с поддержкой семьи, которая уже пришла ему на помощь, и с необходимостью действовать, предупреждать, он чувствовал себя уже не беспомощной жертвой, попавшей в ловушку. Он был солдатом, которого застали врасплох, попавшим в засаду. И его армия, его семья, его личная гвардия только что подтвердила: они идут. Они рядом. Они всё сделают.
Продолжение следует…