Часть 28
Лето подходило к концу, и тень приближающейся осени ощущалась не только в прохладных, всё более частых вечерах, когда листья в саду Мичиру начинали золотиться, но и в общем, неуловимом настроении, которое сгущалось в доме с каждым днём. Видения Гарри, мучившие его почти месяц, прекратились так же внезапно, как и начались, оставив после себя лишь тягостное, липкое, необъяснимое чувство тревоги, которое витало в воздухе, как густой, непроглядный туман, проникая в каждую комнату, в каждое сердце.
Последние, отчаянные попытки проникнуть в тайну грядущего окончились ничем. Рей, чьё предсказание по древним, священным табличкам омикудзи выдало лишь один, пугающий своей однозначностью иероглиф — «тень», провела долгую, бессонную ночь у храмового очага, вглядываясь в пляшущие языки пламени, пытаясь вырвать у огня ответ. Выйдя оттуда на рассвете, когда первые, бледные лучи солнца только тронули крыши, она была бледна, как полотно, и выглядела измождённой.
— Огонь показывает движение, — сказала она тихо, её голос был хриплым от дыма, глаз — от напряжения, а в глазах застыла тень того, что она увидела. — Нечто тёмное, древнее, не принадлежащее этому миру… оно пробирается сквозь щели реальности, там, где ткань миров тоньше всего. Оно ещё далеко, его сила ещё не набрала полноты, но его тень уже легла на дорогу вперёд. Скоро… очень скоро всё изменится. Нужно быть настороже. Предельно настороже.
Сецуна, как хранительница времени, попыталась использовать силу своей гранатовой сферы, чтобы заглянуть в хроно-поток, в те самые нити будущего, которые она умела читать лучше других. Но её попытки встретили невидимую, вязкую, почти осязаемую преграду. Будущее, связанное с Гарри и надвигающейся угрозой, было словно запечатано плотной, непроницаемой пеленой, сквозь которую не могли пробиться даже её древние, всевидящие глаза.
— Это не просто скрыто, — пояснила она, с нескрываемой тревогой глядя на кристалл своего жезла, который светился неясным, беспокойным, пульсирующим светом, не похожим ни на что, что она видела прежде. — Это… заблокировано. Кто-то или что-то, обладающее колоссальной, немыслимой силой, пытается скрыть грядущие события от любого, кто попытается в них заглянуть. И это само по себе крайне опасно. Слишком частое, слишком настойчивое вторжение в закрытое время может исказить реальность, привести к необратимым последствиям. Мы не можем знать заранее. Мы можем только ждать и быть готовыми, когда это случится.
Этот тупик, это чувство собственного бессилия перед лицом неизвестного, заставляло всех нервничать, вибрировать от скрытого напряжения. Они, привыкшие действовать, сражаться с конкретным, осязаемым врагом, лицом к лицу, оказались в положении беспомощного, унизительного ожидания. Что это за «тёмное», что пробирается сквозь щели? Как оно связано с видениями Гарри? Какую форму примет? И главное — когда и где оно, наконец, проявится?
В эти последние, тягучие дни перед отъездом в Хогвартс все усилия семьи, все их мысли были направлены на одно: поддержать Гарри. Они не могли дать ему ответы, не могли рассеять туман неизвестности, но могли дать ему то, что было важнее любых ответов — уверенность. Непоколебимую, несокрушимую уверенность в том, что он не один.
— Ты справился с василиском, с дневником Тома, с дементорами, с боггартом, который пытался украсть твоё счастье, — говорила Харука, обнимая его за плечи своей сильной, надёжной рукой. Её голос был твёрд, как сталь, но в глазах светилась бесконечная, материнская нежность. — Что бы это ни было, Гарри, ты справишься. Ты не один. Мы здесь. И если понадобится, мы будем там. В любую секунду.
— Твоя сила — не только в заклинаниях, которым ты учишься в школе, — мягко, как всегда, добавляла Мичиру, её голос был как тёплое, успокаивающее течение. — Она в твоём сердце. В тех, кого ты любишь и кто любит тебя. Помни об этом, когда станет страшно. Эта любовь — твой самый сильный, самый нерушимый щит.
Даже Хотару, обычно такая сдержанная в проявлениях чувств, в эти дни не отпускала его руки, крепко сжимая её, когда они сидели рядом. И в её глубоких, фиалковых глазах читалось яснее слов: «Я с тобой, брат. Что бы ни случилось».
Гарри старался, изо всех сил старался взбодриться ради них, улыбаться, шутить, делать вид, что он не чувствует той ледяной, сосущей пустоты внутри. Но внутреннее беспокойство, холодное и липкое, не отпускало. Он начинал понимать его природу. Его связь с Волан-де-Мортом, та самая проклятая, извивающаяся нить через шрам, была разорвана, когда Тёмный Лорд лишился физического тела на пике своей силы. Гарри больше не чувствовал его боль или ярость так остро, как раньше, когда шрам горел, предупреждая об опасности. Но что-то осталось. Эхо. Осколок. Тень от той связи. Или, возможно, сама душа Волан-де-Морта, хоть и ослабленная, лишённая тела, искала, отчаянно искала пути назад, и её колебания, её замыслы, её растущая сила отдавались в Гарри, как далёкие, но чёткие, нарастающие раскаты грома. Эта сила, эта связь, не спрашивала его разрешения; она заставляла его чувствовать, видеть, предугадывать против его воли, используя его как антенну, как проводник.
Накануне отъезда, глядя на упакованный, готовый к дороге сундук, Гарри глубоко, прерывисто вздохнул. Он боялся не за себя. Он боялся того, что эта тень, это «нечто тёмное», что пробирается сквозь щели, нацелено не только на него. Что оно нацелено на его друзей, на его новую, такую хрупкую, только зарождающуюся связь с Сириусом, на его семью здесь, в тёплом, светящемся Токио. Он боялся принести бурю в стены Хогвартса, который только начал снова казаться ему безопасным убежищем.
Но отступать было некуда. Он должен был ехать. Он должен был учиться, расти, становиться сильнее. И, глядя на серьёзные, сосредоточенные, бесконечно любящие лица окружавших его людей, Гарри нащупал в кармане гладкий, нагретый его теплом талисман-мотоцикл от Харуки и тёплый, живой, пульсирующий медальон от Мичиру на груди. Он не был один. Никогда. И с этим знанием, пусть и с тяжёлым сердцем, с тревогой, затаившейся где-то в глубине души, он был готов снова ступить на перрон «Хогвартс-Экспресса». Год обещал быть тёмным, полным неизвестности и опасности, но его личный свет — свет его семьи, его дома — теперь горел в нём ярче, чем когда-либо, освещая путь даже сквозь самый непроглядный туман.
***
Перрон Кингс-Кросс гудел от привычной предотъездной суматохи — крики сов, стук чемоданов, прощальные объятия и взволнованные голоса родителей, провожающих детей. Но на этот раз для Гарри всё было наполнено особым, новым смыслом. Прощание было тёплым, но недолгим — Харука, Мичиру и Сецуна обняли его крепко, по очереди, и в каждом объятии чувствовалась сила и любовь, которые он увозил с собой. Хотару, прижавшись на секунду, прошептала на ухо: «Береги себя, братик. Мы будем рядом». Сириус, стоявший чуть поодаль, чтобы не привлекать лишнего внимания, коротко, но выразительно кивнул ему, и в его глазах, всё ещё хранящих тень пережитого, читалось ясное, как день, обещание: «Пиши. Я на связи. Если что — зови».
Забравшись в купе «Хогвартс-Экспресса» и устроившись у окна, Гарри почувствовал странное, почти неожиданное облегчение. Здесь, среди мерного стука колёс, набирающих скорость, и знакомого, успокаивающего запаха старой обивки и приключений, он был просто учеником, возвращающимся в школу. Рон, вечно голодный и полный энергии, уже вовсю вскрывал пакет с пирожками от миссис Уизли, от которых по купе разнёсся умопомрачительный аромат свежей выпечки. Гермиона с гордостью демонстрировала новый, невероятный (и слегка вздыхающий от переполнявшей его магии) кожаный органайзер для заметок, подаренный родителями во время их поездки во Францию.
Разговор, как всегда, оживился мгновенно. Рон, жестикулируя так, что чуть не сбил со стола тыквенный сок, взахлёб рассказывал о летних приключениях с братьями на чердаке Норы, где они наткнулись на старый, полусломанный детектор фальшивых заклинаний, и о том, как Фред и Джордж пытались его починить, устроив маленький взрыв. Гермиона, сияя, делилась впечатлениями о трёхнедельном туре по французским магическим библиотекам, о древних, пахнущих пылью веков фолиантах, которые ей удалось полистать, и о том, как она чуть не потерялась в лабиринте книжных стеллажей в Париже.
Гарри слушал, улыбаясь их рассказам, и когда очередь, наконец, дошла до него, он сделал сознательный, твёрдый выбор. Он не стал говорить о томительной, липкой тревоге, о неясных, пугающих видениях, о дамокловом мече неизвестности, нависшем над будущим. Не сейчас. Не здесь. Вместо этого он рассказал о светлом. О том, что было настоящим, тёплым и принадлежащим только ему.
— Лето было… потрясающим, — начал он, и это была чистая, незамутнённая правда. Улыбка сама собой появилась на его лице. — Сириус, мой крёстный, наконец-то смог приехать в Токио. На целых три недели.
— Правда? — оживилась Гермиона, откладывая свой новый органайзер. — И как вам? Он же… — Она запнулась, подбирая деликатные слова, — он ведь только недавно… восстановился?
— Он замечательный, — просто сказал Гарри, и в его голосе звучала тёплая, искренняя благодарность. — Сначала было немного странно, конечно. Он так много лет был в Азкабане, а я его совсем не знал. Но он… он рассказывал мне об отце. Настоящие истории, не из газет, не те, которые придумали, чтобы продать. Как они с профессором Люпином и… — Он чуть не сказал «Питером», но вовремя поймал себя, — и другими друзьями проказничали в школе, как создавали Карту Мародёров, как мой отец превращался в оленя. Он показал мне старые фото. Они были такими… молодыми. Счастливыми.
— Вау, — выдохнул Рон, даже перестав жевать пирожок. — И он в порядке теперь? После… всего этого? После Азкабана, после той ночи в хижине?
— Восстанавливается, — кивнул Гарри, и в его глазах мелькнула тень заботы. — Ему помогали мои… ну, приёмные родители. Харука, Мичиру, Сецуна. Они нашли с ним общий язык. Даже Хотару с ним подружилась. Сириус сказал, что они — самые невероятные люди, которых он встречал.
Он говорил о беззаботных прогулках по ночному, сияющему огнями Токио с Сириусом, который смотрел на неоновые вывески с таким же изумлением, как Рон в прошлом году. Рассказывал, как Харука, посмеиваясь, пыталась научить Сириуса (совершенно безуспешно) некоторым базовым приёмам вождения на гоночном симуляторе, и как они оба хохотали, когда виртуальный мотоцикл врезался в виртуальную стену. О том, как Мичиру играла для них вечерами, и музыка, казалось, смывала все тревоги, оставляя только покой. Об общих ужинах, где смешивались запахи японской кухни и британских пирожков, о смехе, который не смолкал до поздней ночи, о чувстве, что у него наконец-то есть место, где он принадлежит безоговорочно, целиком, со всем своим прошлым и будущим. Говорил он и о поездке с Хотару в планетарий, где она, тихая и задумчивая, знала о звёздах больше, чем опытный экскурсовод, и объясняла ему созвездия так, будто видела их изнутри.
Его голос звучал искренне, легко, и на лице светилась та самая, редкая для него, беззаботная радость, которую Рон и Гермиона так любили в нём. Они слушали, улыбаясь, переглядываясь, и были искренне счастливы видеть, как их друг по-настоящему, безоглядно счастлив. Для них это было лучшей новостью, важнее любых экзаменов и кубков.
Внутри, конечно, тень шевелилась. Гарри ловил себя на том, что изредка взглядывает в окно, как бы ища в мелькающих зелёных полях и лесах знак, намёк на ту самую «тьму», о которой говорила Рей. Но он упорно, сознательно гнал эти мысли прочь, как только они появлялись. Здесь, сейчас, в этом уютном купе с друзьями, под стук колёс и смех, он был просто Гарри Поттером, учеником, у которого было на редкость, на зависть всему миру, хорошее лето.
Это был его маленький, но отчаянный акт сопротивления — цепляться за светлые моменты, за нормальность, за простые, такие хрупкие человеческие радости. Он знал, чувствовал всем своим существом, что буря может нагрянуть в любой момент, что тень, о которой они говорили, уже легла на его путь. Но пока поезд, набирая скорость, нёс его к башням Хогвартса, он позволял себе быть просто счастливым парнем. Парнем, у которого наконец-то появилась семья, о которой он всегда мечтал. И это чувство, тёплое и надёжное, было его щитом, пусть и хрупким, против того мрака, что ждал его впереди.
***
«Хогвартс-Экспресс» доставил их к замку под уже привычным, низким осенним небом, когда первые сумерки начали сгущаться над Чёрным озером. Но с первых же шагов по территории стало ясно: этот год будет не таким, как все. Воздух был наполнен не просто привычным предвкушением новой учёбы, а каким-то особенным, электризующим, почти осязаемым возбуждением, которое передавалось от одного ученика к другому быстрее любой сплетни. Старшекурсники, особенно семиклассники, собирались в кучки, оживлённо перешёптываясь и бросая взгляды, полные амбиций, надежд и жгучего любопытства, на главные ворота и гладь озера.
Гарри, Рон и Гермиона, с трудом протискиваясь сквозь толпу в Большой зал, ловили обрывки разговоров, которые только подливали масла в огонь:
— …говорят, возрастное ограничение, но, может, его обойдут…
— …Драконов, точно, в старых книгах написано про драконов!
— …шанс навеки прославиться, войти в историю! Представляешь?
— Что происходит? — прошептала Гермиона, оглядывая необычно оживлённый, гудящий зал. — Почему все такие… взбудораженные?
— Похоже, все ждут какого-то большого объявления, — предположил Гарри, садясь за гриффиндорский стол и чувствуя, как его самого захватывает общее волнение.
Церемония распределения прошла как обычно, но даже самые любопытные первокурсники казались лишь лёгким, незначительным развлечением на фоне всеобщего, лихорадочного нетерпения. Наконец, когда последняя шляпа была снята с последней головы, Альбус Дамблдор медленно, величественно поднялся, чтобы произнести свою вступительную речь. Он напомнил о школьных правилах, о Запретном лесе, о дементорах (которых, к всеобщему, оглушительному облегчению, больше не было у границ), и, наконец, представил нового преподавателя Защиты от тёмных искусств.
Из тени за преподавательским столом, куда не проникал свет свечей, поднялся человек, от вида которого у многих перехватило дыхание. Он был высок, но казался ещё выше из-за своей жёсткой, почти воинственной, несгибаемой позы. Один глаз — маленький, пронзительный, невероятно светлый — смотрел на зал, в то время как другой, большой, неестественно подвижный, цвета молнии, вращался в глазнице независимо от первого, замечая всё и вся, сканируя каждого ученика, каждый угол. Это был Аластор Грюм, легендарный мракоборец, чьё имя заставляло преступников трепетать.
— Это же сам Грюм! — с благоговейным уважением прошептал Рон, наклоняясь к друзьям так, что его дыхание защекотало ухо Гарри. — Мой отец говорил о нём. Он в одиночку положил полдюжины самых опасных преступников в Азкабан. Говорят, он такой параноик, что пьёт только из собственной фляги и видит тёмную магию насквозь. Буквально.
Грюм лишь коротко, резко кивнул на приветственные, нервные аплодисменты, его магический глаз продолжал своё бешеное, неумолимое вращение. На мгновение его взгляд, казалось, задержался на Гарри, и тот почувствовал неприятный, леденящий холодок, словно его просветили рентгеном.
И тогда Дамблдор продолжил, и его голос наполнился той особенной, торжественной нотой, которая заставила всех, даже самых невнимательных, замереть.
— А теперь, — сказал он, и в зале воцарилась мёртвая, звенящая тишина, — я рад объявить, что этой осенью Хогвартс будет удостоен великой чести принять событие, которое не проводилось более ста лет! В наших стенах состоится… Турнир Трёх Волшебников!
Тишину взорвал оглушительный, неистовый гул. Крики, возгласы, свист, восторженные вопли, аплодисменты. Рон ахнул так, что чуть не подавился тыквенным соком, его глаза стали размером с блюдца.
— ТУРНИР! — выдохнул он, вцепившись в рукав Гарри. — Я читал о нём! Это же легенда! Драконы! Русалки! Огромные лабиринты с заколдованными стенами!
Дамблдор поднял руку, и ему потребовалось несколько минут, чтобы восстановить порядок. Затем он начал объяснять правила: возрастное ограничение от семнадцати лет, выбор чемпионов древним, волшебным артефактом — Кубком Огня, и, наконец, прибытие делегаций из двух других великих школ — Шармбатон и Дурмстранг.
***
В последующие недели школа буквально гудела, как потревоженный улей. Слухи о предстоящих испытаниях, о чемпионах прошлых лет, о смертельных опасностях распространялись со скоростью лесного пожара. И вот, в назначенный холодный вечер, когда все замерли в ожидании, делегации прибыли.
Шармбатонцы появились первыми — в гигантской, изящной карете размером с небольшой дом, запряжённой шестёркой невероятных, бледно-золотистых крылатых лошадей. Когда дверцы открылись, и по ступеням, сияя изысканными мантиями, сошли ученики во главе с высокой, величественной женщиной с оливковой кожей и тёмными глазами — мадам Максим, директрисой Шармбатона, — весь зал, казалось, затаил дыхание.
Но настоящий восторг, достигший апогея, вызвало появление делегации Дурмстранга. Из глубин Чёрного озера, вздымая волны, всплыл огромный, мрачный, похожий на призрак корабль с затейливыми, тёмными мачтами. Когда его трап опустился на влажный камень, и среди суровых, закутанных в меха учеников был узнан могучий, широкоплечий силуэт Виктора Крама — всемирно известного ловца сборной Болгарии по квиддичу, — зал взорвался. Рон, забыв обо всём, вскочил на скамейку, пытаясь разглядеть своего кумира сквозь толпу.
— Это он! — кричал он, не в силах сдержать восторга. — Виктор Крам! Он здесь! В Хогвартсе!
После шумного, полного напряжения ужина, где атмосфера была густой от конкуренции, любопытства и скрытой неприязни, гриффиндорцы наконец добрались до своей башни. Они были измотаны, но переполнены впечатлениями.
— Представляешь? Турнир! Здесь, в нашей школе! — мечтательно, с горящими глазами говорил Рон, пока они поднимались по лестнице. — Драконы, магические испытания, слава на весь мир!
— И крайне опасное, неоправданное безрассудство, — парировала Гермиона, но и в её глазах, обычно таких критичных, горел азартный, почти детский огонёк учёного, жаждущего увидеть древнюю, почти забытую магию в действии.
Гарри слушал их, кивая и улыбаясь. Турнир был захватывающей, отвлекающей новостью, ярким пятном, которое могло заслонить его личные, смутные тревоги. Но проходя мимо высокого, стрельчатого окна в коридоре, он на мгновение задержал взгляд на тёмных, непроглядных водах озера, где теперь стоял, как мрачный призрак, корабль Дурмстранга. И в глубине души, там, где жило его смутное, не отпускающее предчувствие, что-то шевельнулось, заворочалось, напоминая о себе. Такое грандиозное событие, такое небывалое скопление магии, такое количество людей со всего света… была ли это просто удачная случайность? Или это была идеальная, невидимая ширма для того самого «нечто тёмного», которое, как предупреждала Рей, пробиралось в этот мир, ища лазейку?
Он с усилием сбросил эти мысли, ускорив шаг, чтобы догнать друзей. Сегодня хватило впечатлений. Завтра начнётся новая, странная и, возможно, очень опасная глава в жизни Хогвартса. А пока — нужно было просто дойти до спальни и поспать.
Продолжение следует…