Часть 27
Тёплый, пропитанный тонким ароматом цветущей азалии, свежескошенной травы и лёгким, солёным дыханием морского бриза воздух Токио стал для Гарри дыханием самого счастливого, самого долгожданного месяца в его жизни. Лето разворачивалось перед ним не просто как каникулы, не как перерыв между учебными годами, а как долгий, сладкий, бесконечно наполненный смыслом день, который хотелось растянуть навсегда.
Он просыпался под мягкое, уютное мурлыканье Артемиса, который, вернувшись к своему обычному, чуть ленивому, царственному режиму, теперь, когда непосредственная, смертельная опасность миновала, позволял себе валяться на солнце и требовать к себе внимание с той безапелляционностью, на которую способны только коты. Завтрак на просторной, залитой утренним светом террасе с видом на сад Мичиру, где буйно цвели пионы и жасмин, стал любимым, священным ритуалом. Харука, оторвавшись от изучения трасс нового гоночного сезона, делилась планами, её глаза горели тем самым азартным, знакомым Гарри огнём. Хотару, сидящая рядом, зачитывала вслух отрывки из какой-нибудь невероятно сложной, умной книги о звёздах или древних цивилизациях, и её тихий, серьёзный голос странным образом гармонировал с общим шумом.
Дни были наполнены смехом, движением и той особенной, беззаботной лёгкостью, которая бывает только в детстве, которого у Гарри так долго не было. Совместные, почти медитативные тренировки с Сецуной, которая учила его не только искусству фехтования и владению телом, но и, что было важнее, дисциплине ума, умению отсекать лишнее и концентрироваться на главном. Спонтанные, шумные вылазки на пляж с Усаги и Минако, которые превращали любую поездку в грандиозное, хаотичное приключение, полное песка в волосах, мороженого на одежде и смеха, от которого болел живот. Вечера кино с Макото, которая, помимо бесконечных запасов домашнего попкорна, всегда приносила с собой какое-нибудь новое, невероятно вкусное блюдо, и их просмотры часто превращались в обсуждение рецептов.
А ещё была музыка. Теперь, когда не нужно было скрываться, когда маски можно было снять, Сейя, Тайки и Ятен частенько собирались у них в гостиной. Тогда дом наполнялся живыми, переливающимися звуками гитар, клавиш и голосов, и самая обычная комната превращалась в место для импровизированных, камерных, невероятно душевных акустических концертов. Для Гарри, выросшего в пугающей, давящей тишине чулана под лестницей, где каждый шорох казался угрозой, эта счастливая, радостная какофония — смех, музыка, звон посуды, перебивающие друг друга голоса — была лучшей, самой желанной симфонией в мире.
И конечно, Сириус. Его приезд в Токио стал тихим, но невероятно значимым, переломным событием. Он снял небольшую, скромную, но светлую и уютную квартиру в тихом районе, недалеко от их дома, и теперь его длинная, чуть сутулая, всё ещё слишком худая фигура в слегка помятых, но уже чистых и приличных одеждах стала привычным, почти родным элементом пейзажа. Семья Гарри приняла его без лишних, неловких вопросов, с той естественной теплотой, которая даётся только тем, кто сам много раз терял и находил. Харука, оценив его прямоту, его умение держать удар и ту безграничную, жертвенную преданность Гарри, которая читалась в каждом его движении, быстро перешла на «ты» и вовлекла в свои бесконечные обсуждения мотоциклов, явно находя в нём достойного собеседника. Мичиру, с её неизменной, тихой заботой, следила за тем, чтобы он правильно и вовремя питался, чтобы не забывал отдыхать, и её мягкое «Сириус, выпей ещё чаю» звучало как заклинание. Сецуна вела с ним долгие, неторопливые, полные недосказанности беседы о магических теориях, о природе времени, о парадоксах и древних обетах, и выяснилось, что их обоих волнуют одни и те же вопросы.
Но самые важные, самые глубокие моменты были у Гарри и Сириуса наедине. Они гуляли по ночному, сияющему миллионами огней городу, сидели в тихих, спрятанных от чужих глаз парках, пили странные, яркие напитки в маленьких, тесных кафе, где никто не обращал на них внимания. И говорили. Говорили без остановки, как будто пытались наверстать двенадцать лет молчания, разделявших их. Гарри рассказывал о своих первых, самых тёмных годах у Дурслей — о чулане, о голоде, о холоде, о тоске. Сириус слушал, и его бледное лицо становилось серым, кулаки сжимались так, что костяшки белели, но он сдерживался, понимая, что сейчас не время для ярости, а время для правды. Гарри рассказывал о Хогвартсе, о Роне и Гермионе, о победах и страхах, о том, как учился быть собой. Сириус, в свою очередь, осторожно, будто доставая из глубокого, тёмного колодца самые хрупкие, самые драгоценные сокровища, делился воспоминаниями о Джеймсе — о его безумных, гениальных проделках, о его безграничной, порой безрассудной храбрости, о его преданности, которая не знала границ. О Лили — о её остром, пронзительном уме, о её доброте, которая была сильнее любого заклятия, и о её огне, который, если его задеть, мог сжечь любого обидчика дотла.
— Они так любили тебя, — как-то вечером сказал Сириус, глядя на далёкие, мерцающие огни ночного Токио. В его голосе, хриплом от напряжения, звучала такая боль и такая любовь, что у Гарри перехватило дыхание. — Ты был для них всем. Смыслом. Светом. И… прости меня. Прости, что я не смог быть рядом. Что я не смог защитить тебя. Что ты рос, не зная правды.
— Ты здесь сейчас, — просто, без пафоса ответил Гарри, и этих коротких, твёрдых слов было достаточно, чтобы между ними, в этом тихом парке, пролегла нить прощения и надежды.
Сириус был бесконечно, до глубины души благодарен семье Гарри. Он видел, как они смотрят на мальчика — не с жалостью, не с чувством долга, а с той самой, чистой, ничем не обусловленной любовью, которая не требует объяснений. Как оберегают его, не ограничивая, не сковывая, давая ему свободу расти. Как любят — просто за то, что он есть. Он чувствовал ту огромную, сдержанную силу, что таилась за их обычными, тёплыми улыбками, и уважал их секрет, понимая, что это не его тайна. Для них, для этих невероятных, сияющих женщин, он стал не просто «крёстным Гарри», а самым дорогим, самым близким союзником, людьми, которые, сами того не зная, вернули ему не просто крестника, а веру в то, что после тьмы всегда наступает рассвет.
Практически каждый день заканчивался общим ужином — шумным, весёлым, часто хаотичным, за столом, который буквально ломился от изумительных, невероятных блюд Макото. Сириус, сидевший между Гарри и Харукой, иногда просто замолкал, откладывая вилку, и замирал, наблюдая за этой невероятной, прекрасной картиной: за смехом Усаги, которая опять что-то уронила, за спором Рей и Минако о том, какой вкус у нового мороженого лучше, за тем, как Гарри, легко и естественно, будто так было всегда, вписан в этот круговорот любви, шума и жизни. И в его сердце, так долго разъедаемом ненавистью, обидой и ледяным отчаянием Азкабана, наконец-то начинала затягиваться самая глубокая, самая старая рана.
Это был месяц заживления. Месяц, когда мрачные, тяжёлые призраки прошлого, наконец, отступали перед яркой, ослепительной, живой реальностью настоящего. Гарри был просто счастлив. По-настоящему, без оглядки, без страха, что это счастье могут отнять. И это простое, ясное, ежедневное счастье, которое он находил в каждом новом утре, в каждом смехе, в каждом разговоре, проведённом со своей огромной, шумной, чудесной, невероятной семьёй, было сильнее любой магии, дороже любого сокровища и значительнее любых пророчеств. Это было то, ради чего стоило жить.
***
Идиллия лета, такая долгожданная, такая светлая, начала давать первые, едва заметные трещины. Сначала это были просто обрывки, мимолётные, расплывчатые образы, проскальзывавшие между сновидениями, как тени на границе зрения. Гарри просыпался, чувствуя лишь смутную, липкую тревогу, но не мог вспомнить, что именно его разбудило. Но с каждым днём они становились ярче, навязчивее, детальнее, превращаясь в полноценные, пугающие кошмары, от которых Гарри просыпался в холодном поту, с сердцем, колотящимся где-то в горле, готовым вырваться из груди.
Он видел маленькое, скрюченное, жалкое существо, больше похожее на дряхлого, выжившего из ума старичка-гоблина, чем на человека. Оно было одето в лохмотья, его длинные, тонкие пальцы нервно перебирали край грязной тряпки, а огромные, бледные глаза метались в поисках одобрения, полные страха и подобострастной, почти животной преданности. Существо что-то бормотало, кланялось, его голос был тонким, скрипучим, и каждое слово, казалось, причиняло ему боль.
Потом образы сменялись, расплываясь и перетекая один в другой. Гарри видел тёмный, заброшенный кладбищенский пейзаж под свинцовым, бесконечно далёким небом. Старые, покосившиеся надгробия, поросшие мхом, тянулись к небу, как сломанные пальцы. Густой, липкий туман стелился между могилами, скрывая очертания, искажая звуки, приглушая даже биение собственного сердца. И среди этого — ощущение леденящего, всепоглощающего ужаса, чистого, неразбавленного зла, которое было знакомо… слишком знакомо. Оно вползало в душу, сжимало её ледяными пальцами, напоминая о зелёном свете, о детском крике, о той ночи, которую он не мог забыть.
Затем — вспышка. Странный, извращённый ритуал. Огромный, старый котёл, в котором что-то кипело и булькало, выбрасывая клубы ядовитого, густого пара. Котёл стоял в центре круга, выложенного из грубых, необработанных камней. Вокруг, в тумане, угадывались фигуры в чёрных балахонах. Слышались крики боли, хриплый, влажный шёпот, выкрикиваемые в унисон слова на языке, который Гарри не понимал, но от которого кровь стыла в жилах.
Гарри вскакивал с кровати, и первое, что он видел, были сапфировые, светящиеся в темноте глаза Артемиса. Кот сидел на подушке, неотрывно глядя на него, и в его взгляде, обычно таком спокойном, читались тревога и понимание. Он чувствовал страх Гарри, его беспомощность, его отчаянное желание понять, что всё это значит.
На семейном совете, собравшемся в просторной гостиной особняка, Гарри описал свои видения во всех подробностях, на которые хватало слов. Он говорил, стараясь не упустить ни одной детали, ни одного ощущения, его голос то и дело срывался. Харука и Мичиру слушали, тесно прижавшись друг к другу, их лица были серьёзны, напряжены, лишены обычной лёгкости. Сецуна делала заметки в своём блокноте, её брови были сведены к переносице в глубокой, сосредоточенной задумчивости. Хотару, самая тихая, сидела чуть поодаль, смотрела куда-то внутрь себя, будто пыталась настроиться на ту же частоту, увидеть то, что видел он.
— Это не просто сон, — твёрдо, не терпящим возражений тоном сказала Сецуна, откладывая перо. Её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — Слишком повторяющиеся образы, слишком насыщенные детали, слишком сильные эмоции. Это похоже на… ментальный отголосок. Навязчивое, прорывающееся видение. Гарри не просто видит кошмары. Он становится свидетелем чего-то, что происходит в реальности.
— На кого-то накладывают проклятье? — предположила Харука, сжимая кулак так, что побелели костяшки. — Или проводят тёмный, древний ритуал, а Гарри его чувствует из-за своей связи с… — Она не договорила, но все поняли, кого она имела в виду. «С Волан-де-Мортом». Это имя, не произнесённое вслух, повисло в воздухе, тяжёлое и зловещее.
— Кладбище, котёл, маленькое, служащее существо… — бормотала Мичиру, перебирая в уме известные ей магические символы, древние ритуалы, полузабытые легенды. — Это звучит как рецепт… очень древнего и очень запретного зелья. Или как часть ритуала воскрешения. Но какого именно? Какие ингредиенты? Какая цель?
Они подключили всех, кто мог помочь. Усаги, Ами, Рей, Макото и Минако собрались в гостиной, их весёлые, беззаботные лица были непривычно сосредоточены. Пришли и Сейя, Тайки, Ятен, Мамору и принцесса Какю. Общими усилиями они перерыли горы книг — от трудов по европейской тёмной магии из личной библиотеки Сецуны до древних, пожелтевших японских свитков о духах, предзнаменованиях и способах связи между мирами. Ами запустила свои сложные компьютерные алгоритмы, пытаясь найти соответствия между описанными Гарри образами и известными магическими феноменами.
Но — тупик. Образы были слишком общими, слишком размытыми, подходили под десятки разных ритуалов и пророчеств. «Маленькое существо» могло быть домовым эльфом, гоблином, пикси или даже особо уродливым садовым гномом. Кладбищ в мире — бесчисленное множество. Ритуалов с котлом — десятки, от самых простых до смертельно опасных.
Рей, самая чувствительная к потустороннему, пыталась прочесть знамения в священном огне храма, но видела лишь клубящийся, непроглядный, зловещий туман, похожий на тот, что снился Гарри. Принцесса Какю, чья звёздная интуиция редко подводила, лишь медленно качала головой, её прекрасное лицо было омрачено тенью тревоги.
— Это сила… — сказала она тихо, и её голос звучал отстранённо, будто доносясь издалека. — Старая, хитрая, полная ненависти и жажды мести. Она скрывается в тенях, тщательно маскируется, но её намерения ясны: вернуться. Возродиться. А Гарри… он как антенна, настроенная на её волну. Его шрамы, его прошлое… они делают его уязвимым для этих видений.
Сириус, которого Гарри держал в курсе через письма, помрачнел, получив известия о видениях. Он провёл собственное, осторожное расследование через свои старые, тёмные каналы, через тех, кто когда-то знал его как предателя, а теперь — как невиновного, освобождённого. Но и он не смог добыть ничего конкретного. Только смутные, тревожные слухи о том, что некоторые из самых преданных, самых фанатичных последователей Тёмного Лорда, те, кто отрёкся от него после падения, стали необычно активны. Они собирались, перешёптывались, но без чёткой, понятной цели.
Недели проходили, а разгадки не было. Гарри чувствовал, как беспокойство, сначала смутное, становится всё более острым, давящим. Летнее солнце, такое яркое и жаркое, казалось ему чуть менее светлым. Смех семьи, такой родной и заразительный, звучал чуть более натянутым, чуть более тревожным. Эти видения были как ядовитая, разрастающаяся тень, отбрасываемая из будущего, предупреждение, которого он не мог, не умел расшифровать.
Он знал одно: покой закончился. То, что зрело в тени, что набирало силу, снова целилось в него или в тех, кого он любил. И его семья, его невероятная, могущественная семья, которая могла сокрушить любого видимого, осязаемого врага, была бессильна против призрачных, расплывчатых образов в его собственной голове. Им оставалось только ждать. Наблюдать. Готовиться. Сжиматься в единый, несокрушимый кулак вокруг своего самого уязвимого звена — Гарри, чьи шрамы, как они всё больше понимали, были не только на лбу, но и на самой его душе, связанной с тьмой, которую они поклялись уничтожить.
Продолжение следует…