Часть 26
Воздух в Хогвартсе наконец начал терять тот леденящий, липкий привкус страха, который витал в нём с первых дней учебного года. С дементорами, отозванными после поимки «настоящего» Сириуса Блэка (историю, разумеется, искусно подправили в «Ежедневном пророке», чтобы не упоминать о живом Питере Петтигрю, которого тайно, под охраной авроров, доставили в Министерство), и с раскрытой многолетней тайной, школьные дни снова наполнились тем особенным, беззаботным предвкушением лета, которое бывает только в последние недели учебного года. Для Гарри это ожидание было особенно сладким, почти осязаемым. Он знал, что его ждёт не только шумный, светящийся огнями Токио, не только объятия Харуки, Мичиру, Сецуны и Хотару, но и возможность увидеться с Сириусом. Крёстный, получив официальное помилование (пусть и с некоторыми ограничениями и под неусыпным, негласным наблюдением), снимал небольшой, скромный дом недалеко от мрачного, запущенного поместья Блэков. Мысль о том, что у него теперь есть крёстный, живая связь с родителями, с которым можно поговорить, вспомнить, узнать, по-прежнему вызывала в груди тёплое, немного щемящее, почти болезненное чувство.
Но радость, светлая и долгожданная, омрачалась одной новостью, распространившейся по школе со скоростью лесного пожара, охваченного ветром: профессор Люпин уходит. Не переводится на другую должность, не берёт отпуск — уходит насовсем.
Гарри не мог в это поверить. Он нашёл Люпина в его почти опустевшем, непривычно тихом кабинете, где уже не пахло сушёными травами и старыми книгами, а пахло пылью и отъездом. Профессор сидел на корточках, аккуратно, почти ритуально упаковывая последние, самые потрёпанные тома в старый, потертый чемодан.
— Профессор, это правда? — выпалил Гарри, не скрывая отчаяния, смешанного с мольбой. — Вы уходите? Насовсем?
Ремус Люпин обернулся. На его лице, всегда немного уставшем, сейчас лежала тень ещё более глубокой, вековой усталости. Но губы его тронула мягкая, грустная, такая знакомая улыбка.
— Правда, Гарри.
— Но почему? — Гарри сделал шаг вперёд, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Вы — лучший преподаватель Защиты, который у нас когда-либо был! Все вас любят! Вы научили нас большему, чем все учебники вместе взятые! Это из-за… из-за того, что случилось в хижине? Из-за Сириуса и Петтигрю?
Люпин покачал головой и глубоко, устало вздохнул, опускаясь на край своего письменного стола.
— Нет, не из-за этого. Хотя, признаюсь, это и добавило… сложностей в мою и без того непростую жизнь. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Дело в моей природе, Гарри. В том, кем я являюсь по рождению. Кто-то — и я догадываюсь, кто именно, — счёл нужным сообщить всему школьному сообществу, что их профессор Защиты от тёмных искусств, их преподаватель, которому они доверяют своих детей, является оборотнем.
Гарри замер. Он знал. Сириус вскользь упоминал об этом, да и сам Люпин, на уроках, когда речь заходила о классификации тёмных существ, говорил с какой-то особенной, отстранённой болью. Но для Гарри это никогда, ни на секунду не имело значения. Люпин был его учителем. Его наставником. Человеком, который верил в него.
— Но вы же контролируете себя! — горячо воскликнул Гарри. — Вы принимаете зелье! Вы никому никогда не причинили вреда! Вы спасли нас от дементора в поезде!
— Это не важно для большинства родителей, — тихо, без тени обиды, сказал Люпин. — Достаточно самого факта. К вечеру или завтрашнему утру директор получит десятки, если не сотни, совиных посланий от семей, требующих моего немедленного увольнения. Они будут кричать о безопасности своих детей, о недопустимости риска. И они будут… в каком-то смысле правы. — Он посмотрел на Гарри с той особенной, взрослой печалью, которую не скроешь. — Моё присутствие здесь — это риск, который Дамблдор брал на себя, рискуя своей репутацией. Теперь, когда этот риск стал достоянием общественности, его нельзя игнорировать. Я не хочу, чтобы из-за меня у директора были проблемы, чтобы школа страдала от скандала, чтобы мои коллеги, которым я благодарен за принятие, испытывали неудобства.
— Это несправедливо! — Гарри чувствовал, как к горлу подступает комок. — Вы учили нас защищаться! Вы научили меня Патронусу! Вы…
— И я очень, невероятно горд этим, — перебил его Люпин, и в его глазах, усталых и мудрых, зажглась искренняя, тёплая гордость. — Ты был одним из самых способных, самых целеустремлённых моих учеников, Гарри. Я видел, как ты рос, как твоя сила крепла, как ты учился доверять себе. Но теперь моё время здесь истекло. Мой путь лежит в другом направлении.
Гарри хотел возражать, умолять, найти какие-то слова, которые могли бы изменить его решение, но видел в позе профессора ту самую непоколебимую, спокойную решимость, с которой тот встречал на уроках любые трудности. Это был не просто уход. Это было изгнание, которое Люпин, с достоинством, которого Гарри мог только восхищаться, принимал, чтобы не навредить тем, кому желал добра.
— Куда вы отправитесь? — спросил Гарри, чувствуя, как комок, наконец, прорывается, и голос его срывается на шёпот.
— Пока не знаю, — честно ответил Люпин, его взгляд стал немного отстранённым. — Возможно, Сириусу понадобится помощь с… приведением в порядок некоторых семейных дел. Он теперь свободен, но мир не принимает его так быстро, как хотелось бы. А там посмотрим. Мир волшебников, при всех его недостатках, не так уж мал. — Он улыбнулся Гарри, и в этой улыбке, сквозь грусть, пробилась надежда. — Не печалься, Гарри. Это не прощание навсегда. Мы ещё обязательно увидимся. И помни всё, чему научился. Особенно Патронуса. Твоя сила — в твоих счастливых, светлых воспоминаниях. У тебя их, я думаю, теперь больше, чем когда-либо. Береги их. Они твой самый сильный щит.
Это была прощальная напутственная речь. Та, что остаётся в памяти на всю жизнь. Гарри кивнул, не в силах вымолвить ни слова, боясь, что голос его сорвётся. Он потерял ещё одного взрослого, который верил в него, который был на его стороне, который ничего от него не требовал. Но, как и с Сириусом, эта потеря была не полной. Была связь, выкованная в трудные моменты. Была благодарность, которая не уходит. Было обещание, данное без слов.
Выйдя из кабинета, Гарри остановился в пустом, залитом последними лучами заката коридоре. Солнечный свет, проходя сквозь высокие стрельчатые окна, ложился на каменный пол длинными, золотистыми дорожками. Год, начавшийся с леденящего ужаса дементоров и призрака беглого преступника, заканчивался горько-сладкой нотой. Он приобрёл крёстного и узнал правду о родителях, но терял лучшего учителя. Однако в его сердце, среди самых светлых, самых сильных воспоминаний, которые он призывал, чтобы вызвать своего серебристого оленя, теперь навсегда остались спокойный голос Люпина, его мудрые, терпеливые объяснения и его вера в него. И это было не меньшее наследие, чем любая магия. Это было то, что остаётся с тобой навсегда.
***
Последний ужин в Большом зале был наполнен теми особенными, противоречивыми чувствами, которые бывают только в конце учебного года — смесью радости от предстоящей свободы и тихой, щемящей грусти от расставания. Шёлковые знамёна, сиявшие всю неделю алым и золотым цветами Гриффиндора, ликовали под зачарованным потолком, отражавшим закатное небо — их факультет снова выиграл Кубок Школы, и это была оглушительная, заслуженная победа. Во многом благодаря невероятному, рекордному количеству баллов, набранных Гарри, Роном и Гермионой за разоблачение «опасного преступника» Питера Петтигрю. Стол гриффиндорцев гремел от восторга — тосты, смех, объятия, близнецы Уизли запускали над головами небольшие, безобидные фейерверки. Но сам Гарри, сидя между Роном и Гермионой, чувствовал лёгкую, необъяснимую горечь. Победа, такая долгожданная, казалась неполной, пустой без усталой, но такой доброй, понимающей улыбки профессора Люпина за преподавательским столом. Место, где он сидел весь год, теперь зияло пустотой.
Дамблдор, поднявшись со своего кресла, произнёс свою обычную, мудрую прощальную речь, пожелав всем хорошего, безопасного лета и напомнив о бдительности. Его голубые глаза за очками-половинками на мгновение встретились с глазами Гарри, и в этом коротком взгляде, предназначенном только для него, читалось столько понимания, тихой, безмолвной поддержки и, кажется, уважения, что у Гарри перехватило дыхание.
***
На следующее утро, раннее и солнечное, сумка Гарри была упакована. В ней лежали не только аккуратно сложенные мантии, учебники и пергаменты, но и купленные в Хогсмиде подарки для семьи, завёрнутые в яркую бумагу, Карта Мародёров, аккуратно спрятанная под ложным дном сундука, и спящий, свернувшийся в тёплый, пушистый клубок белый комочек меха — Артемис, окончательно вымотанный бессонными ночными патрулями и напряжением последних недель.
Прощание на перроне «Хогвартс-экспресса» было тёплым, но без излишней, давящей драмы. Слишком много хорошего было впереди, чтобы омрачать расставание. Рон, уже предвкушающий лето в Нору, где его ждали мамины пироги и папины рассказы о магловских изобретениях, крепко пожал Гарри руку и хлопнул по плечу.
— Пиши, как устроишься! И передавай привет своим. И этому… Сириусу, — добавил он, чуть понизив голос, и в его глазах мелькнуло что-то вроде восхищения. — И расскажи про гонки! Харука обещала показать мне свой новый мотоцикл в следующем году.
Гермиона, чья сумка была набита не только вещами, но и самоучителями японского языка (она уже освоила хирагану и теперь уверенно читала вывески в воображаемом Токио), обняла Гарри по-дружески, крепко и тепло.
— Береги себя, — сказала она, отстраняясь. — И… передай всем большое спасибо. За это лето. За всё. — Она улыбнулась, и в её глазах блеснула благодарность. — Я напишу, как продвигается с японским. Может быть, к следующему приезду смогу поддержать разговор.
***
И вот поезд тронулся, медленно, а затем всё быстрее унося их прочь от чёрных, величественных башен Хогвартса, от старых коридоров, полных тайн, от этого тяжёлого, но такого важного года. Гарри сидел у окна в своём купе, глядя, как мелькают за стеклом зелёные поля, маленькие деревушки и бескрайнее небо. Артемис, проснувшись, устроился у него на коленях и тихо, успокаивающе мурлыкал. Он ехал не просто в Японию. Он ехал к семье, которая ждала его, дышала им, считала дни до его возвращения. К Харуке, чей смех и уверенность были для него опорой. К Мичиру, чья тихая мудрость и музыка согревали душу. К Сецуне, чьё спокойствие дарило защиту. К Хотару, чья любовь и нежность были самыми родными. К шумным, любящим тётушкам, дядюшкам и друзьям, которые стали частью его жизни. К своему коту и его мудрой, чёрной как ночь подруге Луне.
Но теперь, как яркая, долгожданная новая звезда на его личном небосклоне, появился и Сириус. Его крёстный. Человек, связанный с ним древней, нерушимой магией и живой, болезненной памятью о родителях. Они уже договорились через письма, которые передавал Артемис, что Сириус приедет в Токио на несколько недель — под официальным, никого не интересующим предлогом «налаживания международных связей восстановившейся репутации древнего рода Блэков», а на самом деле — чтобы просто побыть рядом с Гарри. Чтобы рассказать ему о Джеймсе и Лили, о тех днях, которые знал только он. Мысль об этих встречах, о разговорах, которые могли бы состояться, наполняла Гарри одновременно щемящей, сладкой грустью и глубокой, тихой, согревающей радостью.
Поезд мчался вперёд, и Гарри чувствовал, как с каждым километром тяжесть прошедшего года, все тревоги, страхи и переживания, остаются позади. Он ехал не от чего-то — от опасностей, от тайн, от несправедливости. Он ехал к чему-то. К двум домам, которые теперь, в его сердце, сливались в одно, простое и большое понятие: место, где его любят. Понимают. Ждут. Безусловно.
С напряжённым, опасным, перевернувшим всё его представление о мире, но невероятно важным годом было покончено. Впереди было лето — долгое, жаркое, полное обещаний. Лето скорости на гоночных трассах с Харукой, где ветер будет петь свою дикую песню. Лето тихой, пронзительной музыки с Мичиру, которая успокаивает и исцеляет. Лето мудрых, неспешных бесед с Сецуной, раскрывающих глубины времени. Лето смешных, дурашливых разговоров с Хотару, которые так похожи на их детство. И, наконец, лето долгожданных, полных любви и боли историй от Сириуса, которые навсегда изменят то, как он видит своё прошлое.
Гарри откинулся на мягкое сиденье, чувствуя, как в кармане нагревается талисман-мотоцикл от Харуки, а на груди, под рубашкой, тихо пульсирует кулон от Хотару. На его лице, впервые за много дней, появилась та самая, беззаботная, спокойная, счастливая улыбка, которую так любили в Токио. Путешествие домой начиналось.
Продолжение следует…