Часть 25
Недели текли, медленно, тягуче, как смола, и ощущение слежки стало для Гарри почти привычным, фоновым шумом его повседневной жизни. Он ловил на себе взгляды, которые исчезали, стоило ему обернуться, чувствовал чьё-то присутствие за спиной в пустынных коридорах библиотеки, видел мелькание огромной, лохматой чёрной собаки в самых неожиданных местах — теперь уже не только на территории школы, но и на Карте Мародёров, которую он изучал каждую ночь перед сном. Крошечная, пугающая надпись «Сириус Блэк» то появлялась где-то на самом краю пергамента, в дальних уголках Запретного леса или у самого берега Чёрного озера, то исчезала, растворялась, словно призрак, словно её никогда и не было. Но больше всего Гарри тревожило то, что пёс, кем бы или кем он ни был, казалось, знал о тайных ходах и потайных комнатах Хогвартса не меньше, чем сами создатели Карты.
Напряжение в замке росло с каждым днём, с каждой новой историей, перешёптываемой в углах. Однажды утром весь Гриффиндор, собравшийся у входа в свою башню, обнаружил, что не может попасть в гостиную. Вход был заблокирован. Полная Дама, обычно такая гордая, церемонная и высокомерная, рыдала на своём портрете, который был исполосован длинными, глубокими, яростными царапинами, будто на него набросилась гигантская, взбесившаяся кошка. По всему полотну, по её пышному платью, по золотой раме были разбрызганы странные, грязные, мутные пятна.
— Он пытался ворваться! — всхлипывала она, её голос, обычно такой звонкий, сейчас срывался на жалобный писк. — Ужасный, дикий человек с горящими, безумными глазами! Я не пустила его, сказала, что пароль знают только гриффиндорцы, а он… он напал на меня! Он разорвал меня! Он хотел войти!
Слух о нападении на портрет Полной Дамы распространился по школе со скоростью лесного пожара, охваченного ветром. Все были уверены — это работа Сириуса Блэка. Он, предатель и убийца, сумел пробраться в сам Хогвартс, в самое сердце их безопасности! Паника достигла такого накала, что дементорам, к всеобщему ужасу, на время разрешили обыскать территорию замка изнутри, но они не нашли ничего, кроме усилившегося, липкого, почти осязаемого страха среди учеников и преподавателей, которым и питались с явным, леденящим душу удовольствием.
Гарри, однако, сомневался. Он стоял в толпе гриффиндорцев, глядя на изуродованный портрет, и в его голове не укладывалась официальная версия. Царапины… они выглядели слишком… звериными. Слишком глубокими, хаотичными, не оставленными ножом или заклинанием, а чем-то гораздо более примитивным и жестоким. Но он держал эти мысли при себе, чувствуя, что делиться ими сейчас, в атмосфере всеобщей паники, было бы неразумно.
А потом был очередной странный, пугающий знак от профессора Трелони. Гарри задержался после урока, чтобы помочь ей отнести хрупкие, мерцающие хрустальные шары в её комнату на самом верху Северной башни. В душной, пропитанной сладким ладаном и запахом чая атмосфере, среди бесчисленных шалей и занавесок, она вдруг замерла, уставившись на шар, который он держал в руках. Её огромные глаза за толстыми стёклами очков закатились, обнажив белки, голос, обычно такой жеманный и театральный, стал глухим, низким, пугающе пророческим:
— Ты встретишься… с тем, кто предан Тёмному Лорду больше, чем собственной жизни. С тем, чья верность скована кровью и страхом… — Её голос зазвенел. — И с тем… кто был тебе ближе, чем кровь. Чья тень следовала за тобой дольше, чем ты помнишь. Два лика предательства… но один скрывает свет, который ты ищешь. Будь готов… защитники твои уже на страже. Их звёзды горят над тобой.
Она очнулась, пошатнулась, схватившись за край стола, и, пробормотав что-то о «тяжёлой, невыносимой судьбе», попросила его уйти, её руки дрожали, когда она принимала из его рук хрустальный шар.
Гарри вышел из душной комнаты, чувствуя, как холодок медленно ползёт вдоль позвоночника. «Слуга Тёмного Лорда» — это мог быть кто угодно, возможно, даже сам Сириус Блэк, как все считали. Но «тот, кто был ближе, чем кровь»… Эти слова отозвались в нём болезненным, глухим эхом. Кто мог быть ближе крови? Крёстный отец? Но он уже был упомянут как «слуга». Или… кто-то другой? Кто-то, кого он знал, кому доверял? Мысль была ледяной.
Он не стал делиться этим с Роном и Гермионой, чтобы не пугать их ещё больше, не добавлять масла в огонь паники, который и так уже полыхал в школе. Вместо этого, вернувшись в пустую на тот момент гостиную Гриффиндора, где даже камин, казалось, горел тише обычного, он сел в кресло у огня, где его уже ждал Артемис. Белый кот сидел на подлокотнике, его сапфировые глаза в полумраке светились спокойным, но напряжённым светом.
— Ты слышал? — тихо спросил Гарри, гладя кота по шелковистой, тёплой спине. — «Защитники твои уже на страже». Это про них. Про наших. И про встречу… с кем-то очень близким. Кто-то, кого я, может быть, знаю. Кто-то, кто был рядом.
Артемис поднял на него свои бездонные глаза, в которых светился безмолвный, но абсолютный, всепонимающий интеллект. Он мягко, успокаивающе ткнулся головой в ладонь Гарри, а затем закрыл глаза, будто сосредоточившись на чём-то, невидимом для обычного человека. Гарри почувствовал лёгкую, едва уловимую вибрацию в воздухе, тонкий, пронзительный поток энергии — кот устанавливал связь, передавая тревожное сообщение.
***
В Токио.
Сигнал пришёл не как крик, не как панический зов, а как срочное, кристально чистое, пугающе ясное сообщение, вложенное в их ментальную связь Артемисом. Образы: изрезанный, рыдающий портрет; пророчество Трелони, произнесённое глухим, нечеловеческим голосом; слова о «близком предательстве» и о «двух ликах», и ощущение нарастающей, сгущающейся опасности, которая кольцом сжималась вокруг Гарри.
За столом в просторной, залитой мягким светом гостиной особняка мгновенно воцарилась тишина. Харука, которая только что листала журнал, отложила его, её лицо, ещё секунду назад расслабленное, стало жёстким, челюсти сжались. Мичиру, сидевшая рядом, положила руку ей на плечо, но её собственные аквамариновые глаза были полны тревоги. Сецуна медленно, с глухим стуком закрыла книгу, которую держала в руках.
— Они начинают сходиться, — тихо, почти шёпотом произнесла Хотару, сидевшая у окна. Её фиалковые глаза были устремлены куда-то вдаль, за горизонт, будто она видела то, что было скрыто от других. — Тени вокруг него сгущаются. То, что предсказывали звёзды, приближается.
— Мы готовы, — просто, без тени колебания сказала Усаги, и в её голосе, обычно таком мягком и беззаботном, не было ни капли прежней лёгкости. Только стальная, непоколебимая решимость, та самая, которая превращала вечную плаксу в принцессу, способную защитить целую планету. — Луна следит за порталами. Артемис на месте. Как только он позовёт, или если Артемис подаст сигнал о непосредственной, смертельной угрозе… мы будем там. Не думая ни секунды.
Они не могли ворваться в Хогвартс просто так, без причины. Международный скандал, раскрытие тайн, разоблачение — всё это могло принести Гарри больше вреда, чем пользы, могло отрезать его от того мира, который он начал называть своим. Но они были настороже, на пределе. Их связь с ним, усиленная магией кристаллов, их общей судьбой и годами, проведёнными вместе, была напряжена как струна, готовая лопнуть. Они ждали. И были готовы в любой миг, по первому зову, разорвать пространство, чтобы встать между своим мальчиком и любой опасностью. Будь то дементор, пожирающий счастье, сбежавший преступник, чьё имя шепчут с ужасом, или призрак из прошлого, который, по словам пророчества, был «ближе, чем кровь».
***
Всё произошло стремительно, как и предсказывало смутное, пугающее пророчество Трелони, которое Гарри всё это время пытался выкинуть из головы. Обнаружив, что Короста (а вместе с ней и Рон, который, как выяснилось, схватил её, пытаясь удержать) исчезли, а на Карте Мародёров появилась надпись «Питер Петтигрю», двигающаяся к Гремучей Иве, а затем к Визжащей хижине, у них с Гермионой кровь застыла в жилах.
Проникнув в туннель под разъярённым, молотящим ветками деревом и добравшись до мрачной, покосившейся, пропахшей плесенью и отчаянием хижины, они нашли Рона на втором этаже. Он сидел на полу, бледный, с неестественно вывернутой ногой, но живой, и в его руках, дрожа, сидела невредимая Короста.
И в этот момент тень заполнила дверной проём.
Сириус Блэк. Он был худ, как скелет, обтянутый кожей, одет в лохмотья, которые, казалось, рассыпались бы от малейшего движения. Его глаза, чёрные и глубокие, горели лихорадочным, безумным огнём, но в них читалась не дикая, животная ярость, а какая-то отчаянная, болезненная, всепоглощающая целеустремлённость. Его голос, хриплый, сорванный от долгого молчания, был пугающе чёток.
— Наконец-то… — прошипел он, глядя не на Гарри, не на Рона, а на жалкого, дрожащего грызуна в его руках. — Двенадцать лет… двенадцать лет я ждал этого. Двенадцать лет в аду, только ради одного мгновения.
— Отойди от него! — крикнул Гарри, мгновенно заслонив собой друзей, его палочка была направлена прямо на Блэка. В его голове лихорадочно звучали слова пророчества о «слуге Тёмного Лорда», о предателе, который был ближе, чем кровь.
— О, Гарри… — Блэк издал странный, душераздирающий звук, похожий на рыдание и смех одновременно. Он не смотрел на палочку, не смотрел на угрозу. Его взгляд был прикован к крысе. — Я пришёл не за тобой. Я пришёл за НИМ. За тем, кого все считают мёртвым. За настоящим предателем. За тем, кто продал твоих родителей.
В этот миг на скрипучей, прогибающейся лестнице появилась ещё одна фигура — Ремус Люпин. Он был бледен, осунувшись, его палочка была наготове, направлена на Блэка. Но вместо атаки, вместо того чтобы произнести заклинание, он медленно, словно через невероятную силу, опустил её. В его глазах, устремлённых на Блэка, читалась невыразимая, вековая боль и… понимание.
— Сириус, — тихо, одними губами, произнёс Люпин.
— Ремус, — кивнул Блэк, и между ними, в этом коротком, полном муки обмене именами, пробежало что-то старое, почти забытое — тень дружбы, выкованной в юности и разорванной предательством. — Ты должен понять. Ты должен верить. Это он. Он всё это время скрывался. У нас под носом.
Гарри метался взглядом между ними, голова шла кругом. Предатель? Кто? Петтигрю? Крыса? Это было безумие. Внезапно, в самый разгар этого хаоса, в его сознании, как ослепительная, ледяная вспышка, прозвучал мысленный крик Артемиса. Кот, всё это время спрятанный под мантией Гарри, вжавшийся в его бок, почуял опасность и напряжение, достигшее критической точки. Он послал сигнал бедствия, отчаянный, чёткий, не требующий объяснений.
И пространство в углу комнаты, пропитанной пылью, плесенью и вековым отчаянием, вдруг заколебалось. Воздух затрепетал, заструился, наполняясь мягким, переливающимся серебристым светом, который, казалось, шёл из самого сердца реальности. И из этого света, как из воды, бесшумно и величественно вышли четыре фигуры. Не в своих сияющих, боевых обличьях воительниц, а в обычной, повседневной одежде — джинсах, свитерах, лёгких куртках. Но их лица были такими сосредоточенными, такими грозными, что в маленькой, заваленной пылью комнате стало нечем дышать. Харука, Мичиру, Сецуна и Хотару.
Сириус и Люпин резко обернулись, палочки взметнулись вверх, готовые к атаке. Гермиона вскрикнула, прижимаясь к стене. Рон просто вытаращил глаза, забыв о своей сломанной ноге.
— Кто вы? — хрипло, срывающимся голосом спросил Люпин, становясь в защитную стойку между незнакомцами и детьми.
— Неважно! — резко, почти крикнул Гарри, чувствуя, как волна облегчения, почти физическая, захлёстывает его. — Они свои. Они здесь, чтобы помочь. Они моя семья.
Харука, не отводя холодного, оценивающего взгляда от Блэка и Люпина, шагнула вперёд, заслоняя собой Гарри. Её поза была расслабленной, но в этой расслабленности чувствовалась готовность к мгновенному, смертоносному действию.
— Мы чувствовали панику и магию Гарри, — сказала она, и её голос был низким, спокойным, но в нём звенела сталь. — Объясняйте ситуацию. Быстро. И чётко. Потому что если вы угрожаете ему, — её глаза сузились, — вам придётся иметь дело с нами.
И тогда Люпин, всё ещё держа палочку наготове, но глядя на Блэка, начал говорить. Быстро, сжато, глотая слова, как будто каждое из них причиняло ему боль. Он рассказал о том, что они были друзьями, Мародёрами, что они вместе учились, вместе создавали Карту. Что Джеймс и Лили доверяли Сириусу как брату. И о том, как Питер Петтигрю, пятый в их компании, тот, кого они считали слабым и безобидным, оказался шпионом. Как он выдал Поттеров Волан-де-Морту, как после взрыва на улице отрубил себе палец и сбежал, превратившись в крысу, подставив Сириуса.
— Он здесь! — закричал Блэк, и его голос сорвался на хриплый, отчаянный крик. Он указал дрожащей, костлявой рукой на жалкого, седеющего грызуна в руках Рона. — Он! Петтигрю! Это он! Все эти годы он прятался! Спал в ваших постелях, ел вашу еду!
Все уставились на Коросту. Жалкого, дрожащего, пищащего зверька. Невероятно. Невозможно.
— Доказательства, — холодно, не терпящим возражений тоном потребовала Сецуна. — Ваших слов недостаточно. Слова человека, который провёл двенадцать лет в Азкабане, не оправдание и не приговор.
Хотару, не говоря ни слова, сделала шаг вперёд. Её лицо было спокойным, почти отстранённым. Она подняла руку, и её тонкие пальцы начали вычерчивать в воздухе сложную, пульсирующую светом символику. Это была не та магия, которую изучают в Хогвартсе. Это было что-то гораздо более древнее, более глубокое, более истинное — магия памяти, магия правды, магия, не терпящая лжи. Мягкий, жемчужно-белый свет окутал дрожащую Коросту.
И тогда произошло невозможное.
Крыса вырвалась из рук оцепеневшего Рона, упала на грязный, пыльный пол и начала расти. Она извивалась, трансформировалась, ломалась, меняя форму с ужасающей, отвратительной плавностью. Через несколько секунд, показавшихся вечностью, на полу, прикрывая голову руками и жалобно скуля, сидел приземистый, лысеющий человек с острыми, крысиными чертами лица — Питер Петтигрю.
В комнате воцарилась гробовая, абсолютная тишина, нарушаемая только тяжёлым, прерывистым дыханием Сириуса Блэка и жалкими, захлёбывающимися всхлипываниями Петтигрю.
— Дорогие друзья… Сириус… Ремус… — залепетал он, его маленькие, бегающие глазки метались по комнате в поисках спасения. — Вы не можете… я был вынужден… он бы убил меня…
Правда, ужасная, невероятная, переворачивающая всё с ног на голову, предстала перед ними во всей своей чудовищной наготе. Пророчество сбылось с пугающей точностью: «тот, кто был ближе, чем кровь» — друг отца, крёстный отец Гарри, всю жизнь носивший клеймо предателя. И «слуга Тёмного Лорода» — жалкий, трусливый, ничтожный предатель, всё это время прятавшийся у них под носом, спавший в их кроватях.
Сейлор-воины не сказали больше ни слова. Они просто стояли, четыре молчаливых, несокрушимых стража, образовав живую, непроницаемую стену между Гарри и хаосом открывшейся правды. Харука положила руку ему на плечо, сжимая его так, что, казалось, пыталась передать всю свою силу. Мичиру стояла рядом, её лицо было бледным, но глаза смотрели на Гарри с бесконечной, всепрощающей любовью. Сецуна, как всегда, была спокойна, но в её глазах застыла ледяная ярость. А Хотару, самая младшая, смотрела на Петтигрю с таким презрением, что тот сжался в комок.
Их присутствие было молчаливым, незыблемым обещанием: что бы ни случилось дальше, кем бы ни оказался этот человек, какую бы боль ни принесла эта правда — Гарри не останется с этим один на один. Никогда.
***
После того как Рон, хромая, опираясь на плечо Люпина, Гермиона, всё ещё бледная и потрясённая, и Люпин, ведущий зажатого в светящихся, пульсирующих оковах магии Хотару Питера Петтигрю, скрылись в чёрном зеве туннеля под Гремучей Ивой, в Визжащей хижине воцарилась напряжённая, но уже иного рода тишина. Остались только Гарри, Сириус Блэк и четыре женщины, чьё присутствие наполняло пыльную, покосившуюся комнату спокойной, неоспоримой, почти осязаемой силой.
Сириус, всё ещё бледный как полотно, с трясущимися руками и лихорадочным блеском в глазах, но с новым, незнакомым светом в их глубине — светом обретённой, хрупкой, почти невесомой надежды — смотрел на Гарри так, будто боялся, что тот исчезнет, если он моргнёт. Его голос, хриплый от двенадцати лет молчания, дрожал.
— Гарри… — Он запнулся, сглотнул, попытался снова. — Я… я твой крёстный отец. Твой отец, Джеймс… он был мне больше, чем братом. Братом во всём, кроме крови. А твоя мама, Лили… она была мне как сестра. Они… они доверили мне тебя. Мы клялись защищать тебя… а я всё провалил. Я попал в ловушку, позволил этому ничтожному червю… — Его лицо исказилось гримасой такой древней, такой выжженной ненависти при мысли о Петтигрю, что, казалось, оно вот-вот треснет. Но он взял себя в руки, с усилием отвёл взгляд от двери, куда ушёл предатель, и снова посмотрел на Гарри. — Все эти годы, в Азкабане, я думал только об одном — найти тебя. Рассказать правду. И… защитить тебя, если смогу. Если у меня ещё осталось чем защищать.
Гарри слушал, и его сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими, болезненными ударами. Перед ним стоял не тот чудовищный предатель, которого рисовали газеты. Перед ним стоял измождённый, сломленный, но живой человек, чья жизнь была уничтожена ложью. Человек, который любил его родителей. Человек, который, возможно, любил и его.
Он сделал шаг вперёд, и голос его, когда он заговорил, звучал твёрже, чем он сам ожидал.
— Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что ты мой крёстный. И… — Он глубоко, прерывисто вздохнул, чувствуя за спиной молчаливую, незыблемую поддержку своей семьи. — Я знаю о магии крестничества. О том, что ты не можешь намеренно причинить мне вред. Иначе… иначе бы ты уже не стоял здесь. Связь, которая нас связывает, не позволила бы.
Удивление, чистое, незамутнённое, мелькнуло в глазах Сириуса, сменившись горьким, мучительным пониманием. Он покачал головой, и его губы тронула слабая, печальная усмешка.
— Значит, ты читал древние гримуары. Твой отец тоже любил копаться в таких… в поисках нестандартных решений. — Он с трудом сглотнул, и его голос стал совсем тихим. — Но я и не хотел тебе вреда. Никогда. Даже в самые тёмные дни в Азкабане, когда дементоры высасывали из тебя всё, что осталось от человека… мысль о тебе, о том, что ты где-то там, на свободе, в безопасности… это было единственным, что не давало мне рассыпаться в пыль.
Затем взгляд Сириуса, всё ещё лихорадочный, но уже более осмысленный, переместился на женщин, стоявших полукругом за спиной Гарри. Его инстинкты старого волшебника и анимага, притупленные годами заключения, но не угасшие, чувствовали в них невероятную, сдержанную, но абсолютно реальную мощь. Силу, совершенно отличную от знакомой ему магии Хогвартса. Силу, которая, он чувствовал, могла бы с лёгкостью разнести эту хижину в щепки.
— А эти… дамы? — осторожно, с неподдельным уважением спросил он, переводя взгляд с одной на другую.
Гарри обернулся к ним, и на его лице, напряжённом и бледном, впервые за этот долгий, бесконечный вечер появилось что-то похожее на улыбку. Улыбку гордую, любящую, полную бесконечной благодарности.
— Сириус, это моя семья, — сказал он просто. — Мои приёмные родители — Харука Тено, Мичиру Кайо, Сецуна Мейо и Хотару Томоэ. Они… они те, кто вырастил меня последние годы. Они подарили мне дом, когда я думал, что у меня его никогда не будет. Они моё настоящее.
Харука, стоявшая впереди всех, оценивающе смерила Сириуса взглядом с ног до головы. В её глазах не было враждебности, но была та самая, знакомая Гарри стальная оценка, которой она встречала всех, кто приближался к их семье. Она чуть заметно кивнула, принимая его как часть сложной, запутанной реальности Гарри. Мичиру, стоящая рядом, мягко склонила голову в тихом, вежливом, но сдержанном приветствии. Сецуна лишь слегка приподняла подбородок, её взгляд был глубоким, аналитическим, будто она читала его душу, как открытую книгу. А Хотару смотрела на Сириуса с тихим, почти недетским пониманием, будто видела все раны на его израненной душе и жалела его.
— Мы знали о тебе, — тихо сказала Мичиру, и её голос был мягким, но твёрдым. — Мы чувствовали твою связь с Гарри. Запутанную, искажённую годами боли и несправедливости, но… настоящую. Она была как больной зуб, который ноет, но не даёт покоя.
— Вы спасли ему жизнь, — хрипло, почти шёпотом проговорил Сириус, и в его голосе, наконец, прорвалась неподдельная, безмерная, всепоглощающая благодарность. — Вы дали ему дом, семью, любовь, когда я не мог. Когда меня не было, и, по вине этого труса, никогда не должно было быть. За это… я в неоплатном, бесконечном долгу перед вами.
Харука обменялась быстрыми, многозначительными взглядами с остальными. Безмолвный диалог, длящийся не больше секунды, но вместивший в себя все сомнения, все оценки, все решения.
— Ты — часть его прошлого, — сказала наконец Сецуна, её голос был ровным, как ледяная гладь, но в нём не было угрозы. — И, возможно, часть его будущего. Твоя связь с ним — непреложный факт, записанный в древней магии. Мы не станем этому препятствовать.
— При условии, — чётко, не терпящим возражений тоном добавила Харука, и в её голосе снова зазвенела знакомая сталь, — что ты сохранишь наш секрет. Никто в твоём мире, ни одно живое существо не должно знать, кто мы на самом деле и что мы можем. Для всех и каждого мы — просто семья Гарри из Японии. Любящая, заботливая, немного странная. Ничего более. Ни слова о другом.
Сириус посмотрел на их серьёзные, сосредоточенные лица, перевёл взгляд на Гарри, который с надеждой, смешанной с мольбой, смотрел на него, и медленно, торжественно, как когда-то, двенадцать лет назад, когда клялся в верности своим друзьям, кивнул.
— Клянусь, — сказал он, и его голос, хриплый и слабый, прозвучал в пыльной тишине хижины, как клятва. — На том, что осталось от моей чести, которой, быть может, и не много… но она вся принадлежала Джеймсу и Лили, а теперь принадлежит Гарри. Ваш секрет умрёт со мной. Вы… вы дали ему то, чего я не мог. Вы его настоящие герои. И я буду вечно вам за это благодарен.
Это было признание. Перемирие. Передача части той тяжёлой, израненной ответственности, которую он нёс двенадцать лет. В этот момент, в пыльной, пропитанной отчаянием и, наконец, освобождённой от него полуразрушенной хижине, образовался новый, хрупкий, но настоящий союз. Между изгнанником, очищающим своё имя, и семьёй воительниц из другого мира, объединённых одним — безграничной, всепоглощающей любовью к одному мальчику. И Гарри, стоя в центре этого невероятного, невозможного круга, чувствовал, как две части его жизни — горько-сладкое, полное боли наследие прошлого и сияющая, несокрушимая опора настоящего — наконец-то соприкоснулись. Переплелись. Пообещав ему защиту с двух сторон, о которой он даже не смел мечтать.
Продолжение следует…