Часть 24
Шок от встречи с боггартом в образе семьи, который на мгновение разорвал его сердце, постепенно отступал, растворяясь в той несокрушимой, кристально чистой уверенности, которую Гарри почерпнул в самый страшный момент. Каждый раз, когда тень сомнения пыталась закрасться в его мысли, когда ночью он просыпался от смутной тревоги, он вспоминал ту волну тепла, что пришла из далёкого, светящегося огнями Токио, и твёрдые, любящие слова, которые он сам сказал лживым, мерзким видениям. Его настоящая семья была его крепостью, его несокрушимым щитом, и ничто — ни боггарты, ни дементоры, ни даже тень Сириуса Блэка — не могло поколебать эту веру.
Он с головой ушёл в учёбу, стараясь сосредоточиться на сложных заклинаниях Люпина, головоломных превращениях трансфигурации и даже туманных, полных намёков предсказаниях Трелони. Жизнь в Хогвартсе, казалось, текла своим чередом, пусть и под постоянной, леденящей душу тенью дементоров, незримо парящих у ворот. Но постепенно, по краям этой, казалось бы, нормальной жизни, начали появляться первые, едва заметные трещины.
Сначала это были просто ощущения. Смутное, липкое чувство, что за ним наблюдают, когда он шёл по пустынному, тускло освещённому факелами коридору в библиотеку поздно вечером. Острое, животное чувство на затылке, заставлявшее резко оборачиваться, но за его спиной была лишь пустота, шевелящиеся на портретах фигуры да далёкий, затихающий шорох чьих-то шагов.
Потом пришли глаза. Жёлтые, нечеловечески умные, чуждые глаза, которые мерцали в непроглядной темноте за мутными стёклами заброшенного класса, в который он случайно заглянул, сворачивая на короткий путь. Они были там — на секунду, на долю мгновения, а потом исчезали, стоило ему попытаться вглядеться. Гарри списывал это на плод усталого воображения, на игру теней от факелов или на какого-нибудь пикси-полтергейста, которых в древнем, населённом привидениями замке хватало.
Затем появились звуки. Глухой, далёкий, грудной рык, доносящийся будто из самого камня стен, когда он поздно возвращался с квиддичной тренировки, усталый, но довольный. Скребущий, леденящий душу звук когтей по древнему, твёрдому, как камень, дереву где-то в глубине коридора. Один раз, возвращаясь из гостиной Гриффиндора после позднего разговора с Роном, ему показалось, что он слышит тяжёлое, влажное, прерывистое дыхание прямо у своей двери в спальню. Но, распахнув дверь, он никого не обнаружил, только холодный сквозняк прошёлся по комнате.
И наконец, самыми навязчивыми, самыми тревожными стали тени. Больше всего его беспокоила собака. Вернее, силуэт огромной, лохматой, чёрной как сама ночь собаки. Она появлялась неожиданно, всегда на периферии зрения, и исчезала, стоило ему повернуть голову. Гарри видел её в дальнем конце залитого солнцем луга, когда они с Роном и Гермионой отрабатывали манёвры на мётлах — она замирала, как тёмная, зловещая статуя, на фоне яркой зелени. Различил среди покосившихся, поросших мхом могил возле хижины Хагрида, когда возвращался с урока травологии. Однажды, спускаясь по широкой, мраморной лестнице в Большой зал, Гарри увидел его внизу — громадное, исхудалое, с горящими, жёлтыми глазами животное, стоящее прямо в арке. Оно смотрело на него, не мигая, и в этом взгляде было что-то такое, от чего кровь застывала в жилах. Но в следующий миг, когда Гарри моргнул, там была лишь пустота.
Рон и Гермиона, естественно, замечали его рассеянность, его то и дело бегающий взгляд, напряжение, которое не проходило даже после уроков.
— Ты опять увидел эту свою собаку-призрака? — спросил как-то Рон, недоверчиво хмурясь, когда они сидели в гостиной Гриффиндора. — Может, это какой-то новый полтергейст, который Филч натравил, чтобы нас пугать?
— Может, это просто боггарт, который забрёл не в ту комнату, — предположила Гермиона, но в её голосе, обычно таком уверенном, слышалась неуверенность. Она перелистывала страницы «Фантастических зверей», ища похожее описание. — Хотя… боггарты обычно не ведут себя так последовательно.
— Нет, — коротко, но твёрдо отвечал Гарри, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, холодная тревога. — Это не боггарт. Это… что-то другое. Что-то настоящее.
Он пытался, изо всех сил пытался не придавать этому значения. В Хогвартсе, древнем, пропитанном веками магии замке, всегда хватало странностей. Призраки, шныряющие по коридорам, полтергейст Пивз, вечно устраивающий бедлам, и неведомые существа, обитающие в Запретном лесу. Наверное, это просто ещё один из вечных, жутковатых обитателей замка. Может быть, гигантский призрак собаки, оставшийся с тех времён, когда здесь жили первые основатели? Или чья-то анимагическая форма, вышедшая из-под контроля и бродящая по ночам? Он отмахивался от этих мыслей, как от назойливых, жужжащих мух, убеждая себя, что скоро, с приближением рождественских каникул и возвращением в Токио, всё это пройдёт, исчезнет, как ночной кошмар, забытый с первыми лучами солнца.
— «Скоро всё закончится», — твердил он себе, крепче сжимая в кармане талисман-мотоцикл.
Но глубоко внутри, там, где жила та самая интуиция, что оттачивалась годами среди воительниц, среди тех, кто чувствовал опасность за версту, тревога не утихала. Она росла, пульсировала, становилась всё более осязаемой с каждым днём, с каждым новым мелькнувшим силуэтом. Эти знаки — наблюдение, рык из стен, тёмная собака, появляющаяся и исчезающая — складывались в узор. Не случайный, разрозненный, а целенаправленный, пугающе последовательный. Кто-то или что-то проявляло к нему активный, настойчивый, почти хищный интерес. И в свете недавнего, леденящего душу побега Сириуса Блэка, осуждённого за предательство и убийство, этот узор начинал выглядеть всё более зловеще, всё более личным.
Но Гарри цеплялся за нормальность, за спасительную рутину уроков, за домашние задания, за шутки Рона и строгие, но такие знакомые лекции Гермионы. Он отчаянно, почти суеверно надеялся, что если он будет игнорировать эти намёки, делать вид, что их не существует, они просто исчезнут сами собой, растворятся в шуме школьной жизни.
Однако тени сгущались. Ощущение, что за ним следят, становилось таким же осязаемым, как мантия на его плечах, как холод, исходящий от каменных стен. Покой в Хогвартсе, такой хрупкий, такой обманчивый, оказался иллюзией. И очень скоро эта иллюзия должна была развеяться, обнажив истину, которая пряталась в темноте.
***
В своём просторном, залитом мягким, серебристым светом кабинете, который был одновременно и рабочим кабинетом, и убежищем, и музеем древних тайн, Альбус Дамблдор сидел в своём высоком, резном кресле, сложив длинные, тонкие пальцы домиком. В комнате царила та особенная, уютная тишина, которая бывает только поздним вечером, когда даже самые беспокойные портреты бывших директоров начинают мирно похрапывать в своих рамах, а серебряные приборы на столе издают лишь тихое, убаюкивающее жужжание, предсказывая то ли ясную погоду, то ли незначительные магические колебания. Фоукс, феникс, сверкающий золотом и алым оперением, дремал на своей жердочке, изредка поворачивая голову и поблёскивая умным, тёмным глазом.
Но пронзительный голубой взгляд Дамблдора был устремлён не на любимого питомца и не на причудливые, дымящиеся приборы. Он был обращён куда-то вглубь собственных размышлений, туда, где хранились воспоминания, планы и тревоги, слишком сложные, чтобы делиться ими даже с самыми близкими.
Перед ним, стоя на мягком, вытертом ковре, застыл Ремус Люпин. Он только что закончил свой подробный, выверенный отчёт о странном, необычном инциденте на уроке с боггартом. Люпин, всегда точный и наблюдательный, описывал реакцию Гарри Поттера с той педантичностью, которая делала его отчёты такими ценными.
— Он не произнёс заклинание «Ридикулус», — говорил Люпин, слегка хмурясь, будто всё ещё мысленно переживал тот момент, пытаясь разобрать его на составляющие. — Он даже не попытался рассмешить существо, не искал в своём страхе ничего смешного или нелепого. Столкнувшись со своим глубочайшим, самым потаённым страхом — отвержением семьёй, — он… просто устоял. Он обратился к этим лживым, мерзким видениям с такой силой убеждённости, с такой несокрушимой, почти пугающей верой в реальность, противоположную той, что они пытались ему навязать, что боггарт не выдержал. Он просто… рассыпался. Не был осмеян, не был изгнан, а был буквально разорван изнутри силой его уверенности.
Люпин замолчал, собираясь с мыслями.
— Это была не стандартная оборонительная магия, Альбус, — продолжил он, и в его голосе прозвучала нотка, которую Дамблдор редко слышал — нотка неуверенности. — Это было что-то иное. Гораздо более глубокое, более древнее. Похожее на… семейную магию. Но усиленную до невероятной, почти невообразимой степени. Это была магия абсолютного, безоговорочного принятия. Знание, не подкреплённое аргументами, а живущее в самой основе его существа.
Слова «семейная магия» заставили Дамблдора слегка приподнять бровь. В его голове, в этом сложном лабиринте знаний и догадок, что-то щёлкнуло, складываясь в картину, которую он выстраивал годами.
Он помнил. Помнил, как много лет назад, вскоре после того, как Гарри оказался у Дурслей, Арабелла Фигг, его верная, незаметная сквиб-агент, прислала срочное, полное изумления сообщение. Она описывала странную, очень высокую и статную девушку с длинными, тёмно-зелёными волосами, одетую в невиданный, экзотический наряд, похожий на матросский костюм, которая появилась на пороге дома Дурслей на Тисовой улице. Она не использовала палочки, не произносила заклинаний, но её присутствие, её абсолютная, непоколебимая твёрдость заставили даже грозного Вернона Дурсля отступить. Она забрала Гарри, сказав что-то на непонятном, мелодичном языке, и исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив после себя лишь лёгкое, едва уловимое дуновение ветра и запах озона.
Затем, спустя несколько недель, через запутанные, почти непроходимые бюрократические каналы Международной Конфедерации Волшебников пришли официальные, безупречно оформленные документы. Усыновление. Оформленное в Японии, по всем законам этой страны. Приёмными родителями значились Харука Тено и Мичиру Кайо, а также опекунами — Сецуна Мейо и… длинный список других лиц с японскими именами. Попытки британского Министерства магии оспорить это решение или хотя бы получить более подробную информацию натыкались на удивительно прочные, почти непроницаемые барьеры. Не магические — юридические и дипломатические, которые с лёгкостью выдерживали любой натиск. О Гарри заботились, он был в безопасности, и вмешиваться настоятельно не рекомендовалось.
Дамблдор, всегда предпочитавший наблюдать и направлять издалека, а не вмешиваться грубой силой, решил не противодействовать, а изучать. Он слышал смутные, обрывочные слухи из магических сообществ Дальнего Востока о неких «Защитниках», о проявлениях силы, которая совершенно не укладывалась в привычные, стандартные рамки европейской магии. Слухи, которые казались слишком похожими на легенды, на городские мифы, чтобы быть правдой. Но рассказ Люпина сейчас подтверждал то, что он подозревал: мальчик, которого он когда-то, с тяжёлым сердцем, оставил на холодном пороге дома Дурслей, рос в среде, насыщенной какой-то иной, глубоко личной, невероятно мощной магией. Магией, которая дала ему то, чего не могла дать никакая официальная опека — непоколебимую веру в то, что он любим.
— Очень любопытно, — наконец проговорил Дамблдор, и в его тихом, мелодичном голосе звучало неподдельное, почти детское интеллектуальное любопытство. — Сила, способная разрушить боггарта не смехом, не хитростью, а чистой, кристально ясной, непоколебимой верой в любовь… Это редчайший, бесценный дар. И он говорит о необычайно прочных, нерушимых узах. О связи, которая сильнее крови. Сильнее магии.
Он посмотрел на Люпина, и в его глазах за толстыми стёклами очков-половинок читалась глубокая, всепонимающая мудрость.
— Ремус, ты, как никто другой, понимаешь ценность семьи, даже если она найдена, а не дана при рождении. Ты знаешь, что значит быть принятым. Присматривай за Гарри. Эта… его новая семья, судя по всему, дала ему мощнейшую, почти неодолимую защиту — уверенность в том, что его любят, что он нужен. Но она же, возможно, сделала его мишенью для иных, более тонких видов атак. Атак не на тело, а на разум. На веру. На самую основу его существа.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— И, — добавил он, и его голос стал мягче, почти задумчивым, — если представится возможность, если обстоятельства сложатся… я бы очень хотел, в должное время, познакомиться с этими людьми. Не как директор школы, а как человек. Чтобы поблагодарить их. За то, что они вырастили не просто выжившего мальчика, не просто «мальчика-который-выжил», а сильного, цельного, любящего молодого человека. Способного верить, несмотря ни на что.
Люпин кивнул. Он понимал. Гарри был загадкой, внутри которой скрывалась ещё более глубокая загадка. И самая таинственная часть этой головоломки находилась сейчас за тысячи миль, в далёком, шумном, светящемся огнями Токио, среди людей, чья магия была для Дамблдора такой же интригующей, неизведанной тайной, как и многие другие секреты этого огромного, полного чудес мира.
Дамблдор откинулся в кресле, закрывая глаза. В сложной, многослойной паутине его мыслей, где переплетались судьбы, пророчества и планы, теперь тянулась новая, яркая, неожиданная нить — нить японской семьи Гарри Поттера. Нить, чья сила только начинала проявляться в этом мире, и которая, он чувствовал, обещала изменить многие его прежние расчёты. Может быть, даже изменить всё.
***
Вернувшись из Хогсмида в свою четырёхместную спальню в Гриффиндорской башне, Гарри упал на кровать, чувствуя приятную, разливающуюся по телу усталость от дня, полного свободы, новых открытий и, что особенно радовало, возможности наконец-то выбрать подарки для семьи. Мысли его, однако, были заняты не столько сладостями из «Дырявого котла» или новыми манёврами в квиддиче, сколько несколькими важными, переплетёнными между собой вещами.
Во-первых, у него теперь было официальное, законное разрешение посещать Хогсмид! Не какое-то нелепое, сомнительное, подписанное кем попало, а самое настоящее, с печатями и подписями. Подписанное не кем-нибудь, а Харукой и Мичиру. Они, как он понял, через сложные, почти непроницаемые хитросплетения международного магического права, о существовании которых Гарри даже не догадывался, сумели оформить всё так, что ни у МакГонагалл, ни у самого Дамблдора не возникло и тени сомнения. В коротком, но тёплом сопровождающем письме Мичиру писала:
«Мы знаем, что ты достаточно взрослый и осторожный, чтобы не искать приключений там, где они не нужны. Но обещай нам, что будешь избегать сомнительных мест, особенно тех, где, по слухам, водятся оборотни или заброшенные хижины. И помни, что если что-то случится, Харука уже в шутку изучает расписание гоночных треков в Шотландии на ближайшие месяцы. Говорит, что «для тренировок».
Последняя фраза заставила его широко, тепло улыбнуться.
Во-вторых, у него теперь была «Карта Мародёров» — невероятный, почти немыслимый подарок от Фреда и Джорджа Уизли. Развернув старый, пожелтевший пергамент и прошептав заклинание, он видел перед собой не просто бумагу, а пульсирующую, живую карту, на которой двигались крошечные точки, обозначающие каждого человека в Хогвартсе. Каждый уголок замка, каждый тайный проход, каждая спальня — всё было открыто его взгляду. Это была не просто игрушка для ночных прогулок. Это был инструмент выживания, исследований и, возможно, защиты. Уже сейчас, вглядываясь в карту по вечерам, он заметил несколько раз, как крошечная надпись «Артемис» то появлялась в самых неожиданных, подчас тревожных местах замка (часто рядом с комнатой Северуса Снейпа или у входа в Запретную секцию библиотеки), то, через несколько мгновений, вовсе исчезала с карты. Гарри догадывался: кот либо вёл свою собственную, кошачью слежку за чем-то подозрительным, либо, что было гораздо более вероятно, используя свои уникальные, Лунные способности, мгновенно перемещался в Токио к Луне. Мысль о том, что его пушистый, неразлучный друг и защитник может в любую секунду оказаться на другом конце света, была странной, немного тревожной, но уже такой привычной, почти уютной.
Именно с этими мыслями, с тёплым комком благодарности в груди за подаренную свободу и заботу, он и отправился в Хогсмид в очередную разрешённую субботнюю поездку. Он отстал от Рона и Гермионы у витрин магазина «Зонко», где они увлечённо рассматривали новые взрыво-шипучки, чтобы спокойно, без лишних глаз, подобрать подарки. Для Харуки он выбрал коллекционный, ручной работы, шикарный чехол для мотоциклетных очков, украшенный серебряной нитью и, что самое главное, с авто-чистящим заклятьем, которое реагировало на малейшие загрязнения. Для Мичиру — редкие, переписанные от руки ноты старинных магических вальсов, которые он нашёл в маленькой, пыльной лавке музыкальной магии. Для Сецуны — трактат о временных парадоксах в магии, изданный ограниченным тиражом и снабжённый комментариями, которые, как он знал, приведут её в восторг. А для Хотару — хрустальную сферу с застывшей внутри миниатюрной, медленно вращающейся галактикой, переливающейся всеми цветами космоса.
Нагруженный свёртками, счастливый и немного уставший, он отправился искать друзей.
Он нашёл их на окраине деревни, у покосившегося, ограждённого забором места, откуда открывался вид на знаменитую, зловещую, заколоченную досками «Визжащую хижину», о которой ходило столько жутких легенд. Но радость от удачной покупки и предвкушения, как он будет раздаривать подарки, испарилась мгновенно, как только он разглядел, кто стоит рядом с его друзьями. С явным намерением испортить им день, наслаждаясь своей безнаказанностью, перед Роном и Гермионой стояли Драко Малфой, а за его спиной, как две жирные, тупые тени, маячили Крэбб и Гойл.
— …даже не понимаю, как тебе не стыдно, Уизли, — сипел Малфой, его тонкое, бледное лицо искажала привычная, ядовитая усмешка. — Водиться с такой… грязнокровкой. Твоя семья и так уже опозорила всех чистокровных своей нищетой и предательской любовью к магглам, а ты ещё и её, зубрилку, в друзья взял. Предатель крови, вот кто ты. Отец говорил, что Уизли — позор чистокровного рода, и он был абсолютно прав.
Гермиона стояла, стиснув зубы, её щёки горели от обиды, гнева и с трудом сдерживаемых слёз. Рон был красен до самых корней своих рыжих волос, его рука уже тянулась к карману, где лежала палочка, а кулаки сжались так, что побелели костяшки.
Ярость, горячая, стремительная, всепоглощающая, накатила на Гарри. Не холодная, расчётливая, а та самая, настоящая, которая жгла изнутри, не оставляя места сомнениям. Он не раздумывал ни секунды. Тихо, бесшумно, как учила его Харука («В бою главное — не сила, а внезапность и точность»), он скинул свёртки под ближайший, густой куст, вытащил из внутреннего кармана мантию-невидимку, которую всегда носил с собой на всякий случай, и накинул её на плечи. Бесшумной, скользящей тенью он подкрался к слизеринцам со спины.
Он не стал применять палочку. Не стал произносить заклинаний, которые можно было бы отследить. Вместо этого он использовал приёмы, которым научился, наблюдая за тренировками воительниц, которые Харука иногда проводила по утрам в саду. Не магические, а чисто физические, отточенные, рассчитанные на точность, внезапность и использование веса и инерции противника.
Резким, точным движением, выбрав идеальный момент, когда Малфой, наслаждаясь своей речью, перенёс вес на одну ногу, Гарри поддел его сзади под колено. Драко, не успев даже вскрикнуть, с глухим, смачным «Уф!» и плеском рухнул лицом в грязную, мокрую после утреннего дождя лужу, подняв фонтан брызг.
Почти одновременно, не теряя ни секунды, Гарри, используя инерцию разворота, локтем с силой толкнул Гойла в бок. Тот, неуклюжий и неповоротливый, пошатнулся, задел Крэбба, и оба, как два перезрелых, тяжёлых кегля, с грохотом и глухими ругательствами рухнули друг на друга прямо на спину своего лидера.
Для троицы слизеринцев это выглядело так, будто сама земля взбунтовалась против них. Будто невидимая, неуловимая сила обрушилась на них со всех сторон, и ни одна палочка не могла ей противостоять. С перекошенными от ярости, унижения и животного страха лицами, обливаясь грязью и отплёвываясь, они на четвереньках выползли из лужи, поднялись, и, не сказав больше ни слова, не обернувшись, бросились бежать обратно к деревне, испуганно озираясь на пустое, ничем не примечательное место, откуда пришла атака.
Гарри, дождавшись, пока они скроются за поворотом, резко сдёрнул с себя мантию, появляясь перед ошеломлёнными, застывшими в изумлении Роном и Гермионой, как из ниоткуда.
— Всё в порядке? — спросил он, подбирая свои, к счастью, не пострадавшие свёртки. Он был немного тяжело дышащим, но на его лице не было ни злости, ни сожаления — только спокойная удовлетворённость.
— Это… это был ты? — выдохнул Рон, с восхищением, смешанным с неверием, глядя на него. — Но как? Ты же был вон там, у той лавки! Я тебя только что видел! А потом… бац! И они лежат!
— Долгие рассказы, — уклончиво улыбнулся Гарри, глядя вслед исчезающим за поворотом слизеринцам. — Просто показал, что даже у ветра бывают кулаки. И что иногда не нужно быть волшебником, чтобы постоять за себя и за своих друзей.
Они засмеялись. Напряжение, висевшее в воздухе, рассосалось, уступив место ликованию и чувству восстановленной справедливости. День, казалось бы, безнадёжно испорченный Малфоем, был спасён. И, гуляя обратно к тёплому, уютному «Дырявому котлу», Гарри чувствовал, что может защищать своих друзей не только магией. Иногда достаточно быть быстрым, быть невидимым и точно знать, куда и когда нажать. А где-то в Японии, в далёком, тёплом Токио, будь он уверен, Харука, узнай она эту историю, одобрительно хмыкнула бы, подмигнула и сказала: «Молодец, парень. Учишься». И эта мысль согревала его не хуже любого заклинания.
Продолжение следует…