Часть 33
Недели после Святочного бала пролетели в тревожном, липком ожидании. Второе испытание приближалось неумолимым, давящим шагом, а загадка золотого яйца, которое Гарри получил после дракона, оставалась неразгаданной, зловещей тайной. Гарри перепробовал всё, что могло прийти в голову: тряс его, пытаясь уловить внутреннюю структуру, нагревал над свечой, пытался открыть разными заклинаниями, шептал над ним слова на парселтанге — яйцо лишь издавало оглушительный, пронзительный, леденящий душу визг, от которого закладывало уши и хотелось бежать без оглядки. Отчаяние, холодное и липкое, начало подкрадываться к нему, сжимая сердце.
Именно тогда, в тишине спальни, когда Гарри, обессиленный, сидел на кровати, сжимая бесполезное яйцо, вмешалась Луна. Сидя на комоде рядом с Артемисом, она повернула свою изящную, чёрную головку и проговорила тихим, мелодичным, почти нечеловеческим голосом, который так контрастировал с её кошачьей внешностью:
— Песня, которую оно поёт на воздухе — это лишь крик боли. Её истинный, настоящий голос слышен только в колыбели, из которой она вышла. Вода помнит. Вода возвращает истинную форму.
— В воде? — переспросил Гарри, чувствуя, как в груди зарождается слабая, робкая надежда. — Ты думаешь, его нужно опустить в воду?
Луна утвердительно, неторопливо кивнула, а Артемис, сидящий рядом, одобрительно мурлыкнул.
— Место должно быть тихим, уединённым, где тебя не потревожат, — добавил Артемис, его сапфировые глаза блестели в полумраке. — Ванна старост. Там, под водой, в тишине, ты сможешь услышать то, что скрыто от тех, кто ищет ответы на поверхности.
***
Следующей ночью, под покровом мантии-невидимки и с котами, бесшумно ведущими его самыми короткими, скрытыми путями, Гарри пробрался в роскошную, никогда не используемую ванную комнату старост. В огромной, напоминающей небольшой бассейн мраморной купели, наполненной горячей, ароматной, пенящейся водой, он наконец, затаив дыхание, опустил яйцо.
Эффект был мгновенным и потрясающим. Пронзительный, невыносимый визг, который мучил его все эти дни, сменился тихим, мелодичным, совершенно нечеловеческим, завораживающим пением, доносящимся из-под воды. Гарри, опустив голову в воду, слушал, как слова складываются в зловещий, но ясный стих:
«Приди же к нам на глубину,
Где свет не проникает в тьму.
За час один найди, верни,
Что мы забрали у тебя.
Иначе то, что так ценил,
Навек оставишь у меня».
Вынырнув, Гарри жадно вдохнул воздух, вытирая лицо. Русалки. Озеро. Нужно найти что-то, что у него забрали, на дне Чёрного озера и продержаться там целый час. Что они могли у него забрать? Что для него так ценно?
— Час под водой, — мрачно пробормотал он, глядя на двух котов, сидевших на краю ванны, их фигуры отражались в мерцающей воде. — Я не могу задерживать дыхание так долго. Ни одно заклинание, которое я знаю, не действует целый час.
— Магия дыхания под водой существует, — задумчиво проговорил Артемис, его хвост медленно покачивался. — Но она сложна, требует долгой подготовки и очень точного исполнения. Ошибка может стоить жизни. Есть более… природные, более надёжные пути.
— Зелёные пути, — тонко дополнила Луна, её золотые глаза светились в полумраке, отражая блики воды. — Земля и вода дают ответы тем, кто умеет спрашивать. Тот, кто дружит с тишиной и тем, что растёт, может знать.
И тут Гарри осенило. «Тот, кто дружит с тишиной и тем, что растёт»… Невилл Долгопупс. Его страсть к травологии была легендарной, а его тихий, скромный нрав, его способность слушать и слышать растения делали его идеальным хранителем таких знаний.
***
На следующий день, на большой перемене, Гарри нашёл Невилла в одной из теплиц, где тот, с сосредоточенным, почти медитативным спокойствием, нежно ухаживал за каким-то шипящим, фиолетовым растением, что-то тихо ему нашептывая.
— Невилл, мне нужна помощь. Серьёзная помощь. Травологическая помощь. — Гарри, понизив голос, быстро объяснил суть проблемы, опустив, разумеется, источник информации о русалках и точное место, где он разгадал загадку.
Невилл, польщённый тем, что Гарри пришёл именно к нему, и сразу ставший серьёзным, сосредоточенным, нахмурил лоб, перебирая в памяти каталоги редких растений.
— Час под водой… Без заклинаний… — пробормотал он, его взгляд стал отстранённым, будто он видел перед собой не теплицу, а бесконечные полки с книгами. — Есть жабросли. Очень редкие. Они временно изменяют физиологию человека: появляются жабры на шее, перепонки между пальцами на руках и ногах. Эффект длится около часа, как раз то, что нужно! Но… — Он помрачнел, — они очень опасны, если неправильно рассчитать дозу, и их почти невозможно достать. Они растут только в очень специфических условиях, в дикой природе, и сбор их строго контролируется Министерством.
— А где их можно достать? — спросил Гарри, чувствуя, как надежда снова начинает теплиться в груди.
— Хм… — Невилл замялся, покосившись на вход в теплицу. — Профессор Снейп хранит некоторые редкие образцы в своём личном кабинете, для… э-э-э… исследовательских целей. Но к нему лучше даже не соваться. — Он побледнел при одной мысли об этом. — Или… есть слухи, что их иногда привозят контрабандой через некоторых существ, связанных с водой. Но это ненадёжно и очень опасно.
Гарри сердечно поблагодарил Невилла, мысленно отметив информацию. Путь через Снейпа был самоубийственным, практически невозможным. Нужен был другой источник. И, глядя на Луну и Артемиса, которые, как два молчаливых стража, сидели у его ног, внимательно слушая разговор, он понял, что его хвостатые, мудрые советники, вероятно, уже обдумывают, как добыть нужный, редчайший ингредиент, используя свои уникальные, скрытые от глаз способности и связи в мире, куда обычным ученикам Хогвартса доступа не было. Расследование, поиск ответов вступали в новую, более сложную фазу.
***
Раннее утро в конце февраля встретило участников Турнира и замерших в ожидании зрителей пронизывающим, ледяным холодом у самого Чёрного озера. Лёд по краям, ещё вчера такой крепкий, уже растаял, обнажив тёмную, непроглядную, почти чёрную воду, от которой веяло могильным, первобытным холодом. Трибуны, наспех возведённые на берегу, были заполнены до отказа студентами, профессорами и гостями, собравшимися со всей Европы. Однако на почётных местах, которые ещё вчера были заняты, сегодня зияла пустота. Знакомых лиц из Токио не было. Сейлор-воины и защитники получили срочное, тревожное сообщение о нестабильности магической энергии в районе Токио и вынуждены были срочно отбыть, чтобы предотвратить возможную, непредсказуемую угрозу. Сириус остался, но его напряжённое, осунувшееся лицо, сжатые в замок пальцы и взгляд, устремлённый в чёрную воду, выдавали глубокое беспокойство — и за Гарри, и за тех, кто был сейчас за тысячи миль, защищая мир.
Альбус Дамблдор, стоя на специально сооружённом, уходящем прямо в воду помосте, обратился к замершей в напряжённом ожидании толпе. Его голос, усиленный магией, звучал необычно серьёзно, без привычной мягкой иронии.
— Сегодня на рассвете, — объявил он, — у каждого из наших чемпионов было взято нечто бесценное. То, что для них дороже всего. И сейчас эти сокровища покоятся на дне этого озера, под охраной его древних, незримых обитателей — русалок. У вас есть один час, чтобы найти и вернуть свою потерю. Помните — только своё. Превышение времени или попытка вмешаться в спасение других будут строго караться потерей очков.
Гарри, стоя на деревянном, скользком причале рядом с другими чемпионами в тонких, совсем не греющих гидрокостюмах, чувствовал, как во рту расплывается солоноватый, неприятный привкус жабросли, которую он проглотил за минуту до старта. Он ожидал резкой, болезненной, возможно, пугающей трансформации. Он готовился к ней. Но когда прозвучал сигнал к началу и он, глубоко вздохнув, нырнул в ледяную, сковывающую пучину, сначала ничего не изменилось.
А потом, по мере того как он погружался всё глубже, уходя от поверхности, от солнечного света, от привычного мира, он почувствовал не появление жабр, не резкую перестройку тела, а нечто гораздо более глубокое, более древнее. Вода перестала быть враждебной, чужой, ледяной средой, которую нужно было преодолевать. Она стала продолжением его самого. Он чувствовал её течение каждой клеткой кожи, ощущал её ритм, её дыхание, её древнюю, неторопливую мудрость. Это была не магия растения, не химическое воздействие. Это был отголосок, отклик тех долгих, терпеливых уроков, которые он получал годами — умение чувствовать и сливаться с природной стихией, будь то ветер, земля или, как сейчас, вода. Магия Земли, которой его учили в Токио, в тихие, тёплые вечера, отозвалась в нём, усилив и смягчив действие жабросли. Он дышал легко, свободно, и его тело скользило в воде с невероятной, инстинктивной, почти нечеловеческой грацией.
Он плыл сквозь подводные леса из тёмных, тянущихся к поверхности водорослей, мимо любопытных, пугающих русалок с длинными зелёными волосами, острыми, как иглы, копьями и холодными, изучающими глазами. Они не пытались атаковать, только провожали его взглядами, перешёптываясь на своём древнем, шипящем языке. Он обходил затонувшие, покрытые тиной брёвна и скользкие, острые камни, его движения были точны, быстры, экономичны. Он чувствовал, где нужно свернуть, где ускориться, где замереть, пропуская течение, будто само озеро, его древняя, живая душа, вело его.
И вот, в самом сердце подводной деревни русалок, среди грубых, выщербленных временем каменных фигур, изображавших древних магов, он увидел их. Четыре неподвижных, скованных серебристым колдовством силуэта, привязанных к высокому, покрытому ракушками столбу. Гермиона Грейнджер, её пышные волосы колыхались, как тёмные, густые водоросли. Рядом — Чжоу Чанг, красивая, хрупкая девушка из Когтеврана, та, о которой вздыхал Седрик. И Джинни Уизли, её рыжие волосы горели алым даже в этой зеленоватой, мутной глубине. Четвёртая девочка, с серебристо-белокурыми, струящимися волосами, была ему незнакома — младшая сестра Флёр, Габриэль.
Правила звучали в его голове, как далёкий, приглушённый эхом набат: «вернуть своё». Его разум заметался. Гермиона была его самой близкой, самой верной подругой, с первого курса, с первого дня. Он был бесконечно благодарен ей. Но его сердце, его взгляд, его мысли последнее время всё чаще возвращались к другой. К Джинни. К её улыбке на балу, к её смеху, к её неожиданной, острой на язык остроте, к её твёрдой, спокойной уверенности. Она была тем, кто стал для него не просто другом семьи, не просто сестрой его лучшего друга, а чем-то большим, новым, трепетным и пугающе важным. В этой подводной, давящей тишине, когда время текло по-другому, выбор стал не просто ясен — он стал единственно возможным.
Он подплыл к Джинни. Её глаза были закрыты, лицо спокойно, почти безмятежно под мерцающим, переливающимся серебристым пузырём, дававшим ей возможность дышать. Он быстро, но аккуратно, чтобы не поранить её, развязал грубые, впивающиеся в кожу верёвки, освободил её запястья, обхватил её за талию. В ней чувствовалась жизнь, тепло. Затем, собрав всю свою силу, оттолкнувшись от дна, он понёсся вверх, к мерцающему, далёкому, зовущему свету поверхности.
Он вынырнул под оглушительный, неистовый рёв трибун, который, казалось, расколол небо. Русалки, молчаливо сопровождавшие его на последних, самых опасных метрах, бесшумно скрылись в глубине. Помощники на лодках тут же подхватили Джинни, которая начала приходить в себя, кашляя водой, её веки дрожали. Гарри сам, дрожа всем телом, выбрался на скользкий причал, чувствуя, как странная, необъяснимая связь с озером, с его древней, могучей силой, резко обрывается, сменяясь диким, выматывающим выбросом адреналина и ледяной, пробирающей до костей дрожью.
Он оказался первым. Виктор Крам вынырнул следом, сжимая в руках безвольную Гермиону, его лицо было мрачным, но торжествующим. Затем Седрик Диггори с Чжоу Чанг. Флёр, не сумевшая справиться с агрессивными громахлюгами, появилась последней, но её сестру, Габриэль, успели спасти другие.
Судьи совещались долго, их голоса звучали возбуждённо. Гарри спас свою «ценность» быстрее всех, и его выбор, с точки зрения задания, был абсолютно верен. Очки были начислены, и он снова, к своему удивлению и радости, оказался в лидерах.
Закутанный в несколько тёплых, пушистых одеял, с Джинни рядом, которая тоже дрожала, но уже приходила в себя, её глаза сияли, Гарри смотрел на успокаивающееся, тёмное озеро. Он выиграл. Не просто очередное испытание Турнира. Он выиграл что-то гораздо более важное. Он осознал, наконец, что-то очень важное о себе, о своих чувствах, о том, кого он хочет видеть рядом не только сегодня, но и завтра, и всегда. И хотя его семья не была здесь, чтобы разделить этот момент, обнять, похлопать по плечу, он знал — они почувствовали. Они видели. Они гордились им. А пока, в это холодное, ветреное утро, ему было достаточно тёплого, надёжного плеча Джинни, прижавшейся к нему, и ликующих, неистовых криков гриффиндорцев, которые, забыв о всех недавних обидах и сомнениях, снова и снова провозглашали его имя.
Продолжение следует...