Часть 16
Две недели пролетели как один солнечный, наполненный смехом и тишиной между грозами день. Воздух в доме, который всё лето был напоён ароматами цветущего сада, свежей выпечки Макото и лёгким запахом бензина от гоночных курток Харуки, снова приобрёл ту особую, чуть грустную энергию сборов. Чемоданы, раскрытые на кроватях, стопки аккуратно сложенных мантий, учебники, громоздящиеся на столах, — всё говорило о том, что лето подходит к концу.
На перроне вокзала Кингс-Кросс царила привычная для первого сентября суматоха: крики сов в клетках, возня с тяжёлыми чемоданами, взволнованные голоса родителей и прощальные объятия, от которых щемило сердце. Но их группа выделялась даже на этом пёстром, шумном фоне. Четырнадцать человек — а если считать пристроившегося на плече у Хотару белоснежного Артемиса с его важным видом, то пятнадцать — образовали вокруг Гарри живое, тёплое, непроницаемое кольцо.
Тележка с его сундуком, уже забитым до отказа новыми мантиями, учебниками (включая подозрительно блестящие труды Локонса, которые Тайки советовал использовать только в качестве подставки под горячее) и бесчисленными угощениями от Макото, стояла рядом, готовая в любой момент ринуться к барьеру.
— Не забывай писать, — мягко сказала Мичиру, поправляя ему воротник рубашки с той особенной, материнской тщательностью, которую Гарри так любил. Её аквамариновые глаза были немного грустными, но полными той глубокой, безусловной любви, которая не знает расстояний. — Хотя бы раз в неделю. Нам важно знать, что у тебя всё хорошо.
— И тренируйся закрывать разум, — добавила Сецуна деловито, но в её сдержанном, ровном тоне тоже пробивалась забота. — Практика важна, Гарри. Каждый день хотя бы по пять минут. Представляй ту гладь озера, о которой мы говорили.
— А если эти Малфои опять начнут свои штучки… — начала Харука, и в её глазах блеснула та самая, знакомая до дрожи искорка, которая обычно предшествовала чему-то грандиозному. Её кулаки непроизвольно сжались.
Но Мичиру, улыбнувшись, легонько тронула её за локоть.
— Он справится сам, дорогая. — Она перевела взгляд на Гарри. — Но знать, что у него за спиной есть мы, тоже неплохо. Если что — дай знак. Любым способом.
Хотару обняла Гарри, прижимаясь к нему так крепко, будто пыталась передать через это объятие всю свою любовь и тепло на месяцы вперёд. Её фиалковые глаза блестели, но она держалась.
— Возвращайся на каникулы скорее, — прошептала она. — Без тебя в доме слишком тихо. Даже Артемис меньше разговаривает.
— Я буду скучать по твоим пирожкам, — улыбнулся Гарри, гладя её по голове.
— А я испеку новые, когда вернёшься, — пообещала она.
Усаги, едва сдерживая слёзы (но больше от самой атмосферы прощания, чем от грусти), сунула ему в руки последний, уже четвёртый за утро пакет с конфетами и сладостями.
— На, держи! Это на всякий случай! — воскликнула она, шмыгая носом. — Чтобы делиться с друзьями! И самому не голодать! И вообще, сладкое поднимает настроение!
— Усаги, он там не в тюрьму едет, — вздохнул Мамору, но в его глазах светилась та особенная, тёплая улыбка, которую он берёг только для неё.
— Всё равно! — упрямо заявила Усаги и чмокнула Гарри в щёку.
Рей и Мамору обменялись с ним крепкими, молчаливыми рукопожатиями. В их жесте не было слов, но была целая фраза поддержки и веры — та, что не нуждается в озвучивании.
Ами, Макото и Минако выстроились в шеренгу, как на параде, и синхронно улыбнулись.
— Удачи в новом семестре, Гарри! — сказала Ами.
— Не забывай есть нормально! — добавила Макото.
— И присылай нам фотографии! — закончила Минако. — Много фотографий! Особенно с этим… как его… Локонсом! Интересно, как он будет выглядеть в следующем семестре после того, как Харука на него посмотрела!
Сейя, Тайки и Ятен стояли чуть поодаль, но их сдержанные кивки и одобрительные улыбки говорили сами за себя. Сейя даже подмигнул и показал большой палец.
— Держись там, мелкий, — крикнул он. — Если что — зови. Мы хоть и далеко, но для своих всегда найдём способ добраться.
Принцесса Какю, закутанная в лёгкую шаль, подошла последней. Её серебристые глаза смотрели на Гарри с той особенной, звёздной глубиной, которая была только у неё.
— Мы все будем скучать, Гарри-кун, — сказала она, и в её словах звучала нежность всей их большой, странной, невероятной семьи. — Но помни: где бы ты ни был, что бы ни случилось — мы всегда с тобой. Наши мысли, наша любовь. Это сильнее любой магии.
Гарри оглядел всех их — этих людей, собравшихся на шумном, задымлённом перроне. Харуку с её дерзкой улыбкой и влажными глазами, которую она тщетно пыталась скрыть. Мичиру с её бесконечной нежностью. Сецуну с её мудрым спокойствием. Хотару, прижимающую к себе Артемиса. Усаги, размахивающую платком. Мамору, Рей, Ами, Макото, Минако, Сейю, Тайки, Ятена, принцессу Какю… Всех.
Комок подступил к горлу, но он сглотнул его. Не время.
— Я тоже буду скучать, — сказал он, и голос его дрогнул всего на мгновение. — Очень. Но я скоро вернусь. Обещаю.
Он знал, что они не станут плакать или делать из этого драму. Они были воинами. Они понимали необходимость пути, долга и учёбы. И они знали главное — расстояние и время не имеют власти над той связью, что их объединяла. Она была соткана из более прочных нитей, чем любой магический барьер.
— На рождественских каникулах ждём тебя здесь, — напомнила Мичиру, и в её голосе снова зазвучала уверенность, та самая, которая помогала Гарри в самые трудные моменты. — Береги себя, наш мальчик. И помни: мы всегда рядом.
С последними объятиями, напутственными кивками и улыбками, Гарри развернулся и, крепко сжимая ручку тележки, толкнул её вперёд. Барьер между платформами девять и десять мелькнул перед ним — и вот он уже на платформе 9¾, среди клубов пара от «Хогвартс-экспресса».
Он обернулся на пороге вагона. Сквозь толпу, сквозь дым и суету, он увидел их. Они всё ещё стояли там, у выхода с платформы, и махали ему. Харука, нарушая все мыслимые правила приличия, вскочила на ограждение и подняла руку в прощальном салюте. Усаги прыгала, пытаясь поймать его взгляд. Хотару махала обеими руками, и даже Артемис, кажется, поднял лапу.
Гарри улыбнулся и помахал в ответ.
Поезд тронулся. Перрон медленно поплыл за окном, и вместе с ним уплывали тёплые летние дни, полные смеха у озера, гула гоночных моторов, удивлённых возгласов в Косом переулке и долгих вечеров в кругу семьи.
Впереди был Хогвартс, второй курс, старые друзья и, возможно, новые загадки. Впереди был Локонс с его дурацкой улыбкой, Малфой с его ядовитыми замечаниями, Снейп с его мрачными взглядами. Всё это будет.
***
Купе поезда было уютным и знакомым до каждой мелочи — мягкие сиденья, обтянутые тканью в сине-зелёную клетку, небольшой столик у окна, багажная полка под потолком. Гарри устроился у окна, положив руку на сумку, из которой чуть выглядывал белоснежный мех. Он смотрел на мелькающие за стеклом зелёные холмы, маленькие деревушки и бескрайние поля, мысленно ещё раз перебирая прощальные улыбки и объятия. Тягостного чувства разлуки не было — только тёплое, уверенное ожидание новой встречи. Они были там, в его сердце, и это значило больше, чем любые километры.
Дверь купе с шумом отодвинулась.
— Гарри!
Рон, весь веснушчатый и рыжий от ещё не сошедшего летнего загара, и Гермиона, с пышными, аккуратно уложенными волосами и уже с парой книг под мышкой, ввалились внутрь, осыпая его вопросами и новостями ещё до того, как успели сесть.
— Мы думали, тебя в поезде не будет! — выпалил Рон, с размаху швыряя свой потрёпанный чемодан на верхнюю полку. Тот жалобно скрипнул, но удержался. — Мама сказала, что ты мог задержаться в этой своей Японии.
— Как прошло лето? — тут же спросила Гермиона, её карие глаза блестели от любопытства. — Ты же писал, что был на какой-то гонке? И что твоя… эм… приёмная мама участвовала? Она победила?
Гарри улыбнулся. Рассказывать об этом было одно удовольствие.
— Да, она победила, — сказал он, и в его голосе зазвучала гордость. — Легендарная гонка, между прочим. Она была просто невероятной. Обогнала всех на последнем повороте, представляете? Я чуть не оглох, когда мы орали на трибунах.
Разговор завязался бурный. Гарри вкратце рассказал о победе Харуки, о том, как они всей семьёй трясли плакатами, опустив, разумеется, неприятные детали про Малфоев и их внезапное появление. Рон, в свою очередь, с гордостью и лёгким смущением сообщил, что провёл лето, «отбиваясь» от проделок братьев-близнецов.
— Они в этом году вообще с катушек слетели, — жаловался он, закатывая глаза. — Превратили моего плюшевого мишку в огромного паука. Я три дня боялся в комнату заходить! А Фред ещё и подкладывал мне в кровать эти свои… как их… взрыво-шипучки. Мама чуть с ума не сошла.
Но самое интересное выскользнуло невзначай, когда Рон, увлечённо рассказывая, вдруг запнулся и густо покраснел.
— …а Гермиона почти весь август гостила у нас, — пробормотал он, уставившись в пол. — Мама её… ну, пригласила. И они так подружились, что теперь она её обожает. Заставляла меня показывать Гермионе курятник и грядки с тыквами, представляешь? Я чувствовал себя полным идиотом.
— Это было очень познавательно, — с достоинством парировала Гермиона, но и её щёки предательски порозовели. Она поправила волосы, стараясь выглядеть невозмутимой. — И миссис Уизли прекрасно готовит. Мы вместе изучали несколько полезных бытовых заклинаний. Очищающие чары, например, работают на кухне просто великолепно.
— Очищающие чары, — фыркнул Рон, но в его голосе не было насмешки. — Она ещё и заклинания учила. Представляешь, Гарри, Гермиона даже летом не может без учёбы!
— А ты бы мог, между прочим, — парировала она, но беззлобно. — Твоя мама была очень расстроена, что ты к конспектам даже не притронулся.
Гарри улыбнулся, глядя на них. Что-то между ними действительно изменилось. Исчезла та лёгкая колкость, которая sometimes возникала в их спорах в прошлом году. Появилась какая-то новая, более тёплая и близкая интонация. Он был рад за них.
Разговор плавно перетёк к предстоящей учёбе. Гермиона с энтузиазмом достала из сумки своё расписание, аккуратно переписанное красивым почерком, и начала строить предположения о новых предметах.
— Защита от тёмных искусств теперь у нового профессора, — говорила она, водя пальцем по строчкам. — Златопуст Локонс. Вы представляете? Сам Локонс будет нас учить! Я прочла все его книги за лето! Они потрясающие!
В этот момент из полуоткрытой сумки Гарри показалась белая мордочка. Артемис, сладко потянувшись и зевнув, продемонстрировав острые белые клыки, грациозно выпрыгнул на сиденье.
— О! Артемис! — обрадовалась Гермиона, её лицо мгновенно просветлело. — Ты снова с нами! Какой ты красивый!
Она осторожно протянула руку, чтобы погладить его. Гарри замер, ожидая привычного шипения. Но кот, к его удивлению, не стал уворачиваться. Он внимательно посмотрел на Гермиону своими сапфировыми глазами, словно оценивая её, а затем ловко перепрыгнул к ней на колени, свернулся аккуратным клубочком и издал тихое, довольное, урчащее мурлыканье.
— Он… он мурлычет! — прошептала Гермиона, боясь пошевелиться. — Я думала, он не любит никого, кроме тебя!
— Он понял, что ты своя, — усмехнулся Гарри. — Артемис — отличный судья характеров. Если он к тебе пошёл, значит, ты прошла проверку.
— Он такой умный! — восхищённо выдохнула Гермиона, осторожно проводя пальцами по его шелковистой, невероятно мягкой шерсти.
Её рука, заворожённая красотой кота, невольно потянулась выше, к его лбу, где отчётливо выделялся золотистый знак полумесяца. Ей стало любопытно — на ощупь он такой же мягкий, как шерсть, или твёрдый?
Но едва её пальцы приблизились к запретной зоне на расстояние пары сантиметров, тихое, убаюкивающее мурлыканье мгновенно сменилось резким, предупреждающим шипением. Артемис не царапался, не двигался с места, но вся его поза мгновенно стала напряжённой, как струна, а взгляд — острым, как лезвие.
— Ой! — Гермиона отдёрнула руку, как ужаленная, и уставилась на кота с широко раскрытыми глазами.
— Да, он это не любит, — быстро сказал Гарри. — Извини, я забыл предупредить. Это место… ну, личное. Лучше его не трогать.
Гермиона кивнула, впечатлённая и немного смущённая, но, к чести своей, не обиделась. Она вернулась к поглаживанию спины, на что Артемис, успокоившись, снова ответил благосклонным, глубоким мурлыканьем.
Чтобы сменить тему и разрядить обстановку, Гарри полез в сумку и достал свои новые учебники. На самом верху стопки лежал роскошный том в золочёном, сияющем переплёте: «Год с вампиром» Златопуста Локонса. С обложки на них смотрело улыбающееся лицо с идеальными кудрями и ослепительными зубами.
— О! — глаза Гермионы снова загорелись, но на этот раз совершенно иначе — с тем самым обожанием, которое Гарри видел у поклонниц Локонса в Косом переулке. — Вы уже взяли книги Локонса? Я прочла все его мемуары за лето! Он невероятный! Какая отвага, какое мастерство! Представляете, он один усмирил целое племя венгерских хвосторогов! А как он справился с оборотнем в Вальпургиеву ночь! Это же просто подвиг!
Рон и Гарри встретились взглядами. Рон сделал едва заметное, но очень выразительное движение бровями, которое на языке близнецов Уизли означало примерно: «Ну, кажется, наша дорогая Гермиона подцепила вирус идиотии».
— Да уж, «невероятный», — фыркнул Рон, разглядывая портрет на обложке. — Особенно если посмотреть на его причёску. Кажется, он больше времени проводит у парикмахера и перед зеркалом, чем в опасных приключениях. Интересно, а с троллями он тоже сражается, поправляя локоны?
— Рон! — возмутилась Гермиона, прижимая книгу к груди, как святыню. — Это же выдающийся волшебник! Он кавалер ордена Мерлина третьей степени! У него есть награды!
— Выдающийся хвастун, — пробормотал Гарри себе под нос, вспоминая холодную, уничтожающую оценку Тайки и тот фальшивый, пустой блеск в глазах Локонса, когда он пытался флиртовать с Мичиру, а потом с Харукой. — Знаешь, Гермиона, я с ним… эм… познакомился в Косом переулке. И у меня сложилось впечатление, что в его книгах гораздо больше самовлюблённости, чем реальных подвигов.
— Ты просто завидуешь! — тут же парировала Гермиона, вставая на защиту своего нового героя. — Потому что он совершил столько великих дел, а ты ещё только учишься!
— Подвиги, — скептически протянул Рон, взял книгу в руки и повертел её так и этак, разглядывая фото, где Локонс эффектно отбрасывал волосы со лба, и оно ему кокетливо подмигивало. — Мне кажется, единственное, с чем он действительно геройски сражается, — это с неудавшейся укладкой и с собственным отражением в зеркале.
Гарри рассмеялся, представив эту картину. Гермиона возмущённо фыркнула, выхватила книгу обратно и снова углубилась в чтение, время от времени сопровождая его возмущёнными комментариями в адрес Рона. Но в её глазах заплясали смешинки, хотя она изо всех сил старалась их скрыть.
Поезд нёсся вперёд, мерно постукивая колёсами на стыках рельсов. За окном сгущались сумерки, и вдалеке уже показались очертания знакомых гор. Скоро Хогвартс. Скоро новые приключения.
В купе пахло шоколадными лягушками, которые Рон уже успел достать из запасов, древесным углём из топки и лёгким, но таким знакомым ароматом предстоящих споров, дружбы и счастья. Всё возвращалось на круги своя. И это было прекрасно.
Артемис, свернувшийся на коленях у Гермионы, довольно жмурился. Рон и Гермиона спорили о Локонсе, но в их голосах не было злости — только привычная, уютная пикировка. А Гарри смотрел на них и чувствовал, что он снова дома. Во втором своём доме.
***
«Хогвартс-экспресс» доставил их к знакомому тёмному причалу у Чёрного озера, когда вечерние сумерки уже начали сгущаться над замком. Воздух, как всегда, пах сыростью, водорослями и тем особенным, ни с чем не сравнимым обещанием дома — странного, причудливого, но такого родного дома под названием Хогвартс.
Пересекая озеро в лодках под звёздным небом, Гарри чувствовал, как летнее безмятежное спокойствие, которое он нёс в себе всё это время, постепенно сменяется привычным, бодрящим предвкушением. Впереди был новый учебный год, новые уроки, новые друзья и, возможно, новые тайны. Рядом с ним, в тени лодки, устроился Артемис, его белая шерсть почти сливалась с пеной, которую поднимали вёсла. Кот молчал, но Гарри чувствовал его напряжение — ту самую особенную настороженность, которая появлялась у него перед чем-то важным.
В Большом зале, под тысячами парящих свечей, отражающихся в волшебном потолке, царила привычная торжественная суматоха. Гарри, Рон и Гермиона пробились к гриффиндорскому столу, где их уже ждали разгорячённые, перебивающие друг друга рассказы о лете от Симуса Финнигана и Дина Томаса.
— …а у нас в Ирландии такие квиддичные матчи были, вы бы видели! — тараторил Симус.
— Да что там у вас, в Лондоне фейерверки всю ночь жгли! — возражал Дин.
— Смотрите, вон же Джинни! — вдруг оживился Рон, вытягивая шею и тыча пальцем в сторону дрожащей кучки первокурсников, столпившихся у дверей.
Их младшая сестра, рыжая и бледная от волнения, стояла, буквально вжавшись в плечо какой-то девочке с косичками. Её глаза были огромными, как плошки, и в них читался самый настоящий ужас.
— Бедняжка, — сочувственно сказала Гермиона, вспоминая свой собственный первый вечер в этом зале. — Помню, как я тряслась. Казалось, что все на меня смотрят и оценивают.
— Ты и сейчас трясёшься, только по другому поводу, — хмыкнул Рон, но в его голосе не было злости, только лёгкая, добрая насмешка.
Распределяющая шляпа, старая и потрёпанная, но всё ещё полная достоинства, пропела свою очередную, слегка сумбурную песню. В этот раз она, кажется, особенно долго расписывала доблести Гриффиндора и хитрости Слизерина, и Гарри поймал себя на мысли, что шляпа, наверное, уже знает, кого куда отправит, но соблюдает традицию.
Церемония началась. Одно за другим звучали имена, и первокурсники, спотыкаясь и краснея, подходили к табурету. Когда наконец прозвучало: «Уизли, Джинни!», Рон замер, сжав кулаки на коленях так, что побелели костяшки. Гермиона затаила дыхание. Даже Гарри почувствовал, как у него самого ёкнуло сердце.
Джинни, маленькая и хрупкая, сделала несколько неуверенных шагов к табурету. Шляпа опустилась на её рыжую голову, скрыв почти всё лицо. На секунду в зале повисла тишина — и вдруг шляпа, даже не успев как следует усесться, гаркнула на весь зал:
— ГРИФФИНДОР!
Рон издал победный выдох, который, кажется, был слышен даже на другом конце зала. За их столом раздались оглушительные, одобрительные крики и аплодисменты. Близнецы Уизли повскакивали с мест и засвистели в два пальца так, что уши закладывало.
Джинни, сияя сквозь слёзы и всё ещё дрожа, сорвала с головы шляпу и побежала к ним. Она утонула в объятиях братьев — сначала Фреда и Джорджа, которые чуть не задушили её, потом Рона, который смущённо, но крепко обнял сестру. Гермиона тоже приобняла её, и Гарри заметил, как страх в глазах Джинни начал понемногу рассеиваться, сменяясь счастьем. Она была дома. В своей новой семье.
Когда все первокурсники наконец расселись по своим местам, в зале воцарилась та особенная, напряжённая тишина, которая всегда предшествует речи директора. Альбус Дамблдор медленно поднялся со своего высокого кресла, его серебристые волосы и длинная борода мерцали в мягком свете свечей, а глаза за очками-половинками поблёскивали хитроватым, но добрым огоньком.
— Добро пожаловать в новый учебный год! — начал он своим спокойным, но каким-то магическим образом разносящимся по всему залу голосом. — Прежде чем мы приступим к нашему, безусловно, замечательному и обильному пиру, позвольте представить вам нового преподавателя, который любезно согласился занять пост профессора защиты от тёмных искусств.
Гарри почувствовал, как по спине пробежал лёгкий холодок. Он уже знал, кто сейчас выйдет.
Из тени за преподавательским столом, где до этого момента никто не обращал внимания на сияющую фигуру, вперёд выступил он. Пышные золотистые локоны, уложенные с тщательностью, достойной лучших парикмахеров Лондона, безупречные мантии небесно-голубого шёлка, переливающиеся при каждом движении, и ослепительная улыбка, от которой, казалось, можно было загореть.
— С огромным удовольствием представляю вам Златопуста Локонса, — продолжил Дамблдор, и в его голосе Гарри почудилась едва уловимая ироничная нотка, — кавалера Ордена Мерлина третьей степени, почётного члена Общества борьбы с вредителями, лауреата премии «Улыбка года» и автора множества захватывающих мемуаров, которые, я уверен, многие из вас уже успели оценить.
Локонс, нимало не смущаясь, встал и отвесил театральный поклон, ловя воображаемые букеты оваций и посылая воздушные поцелуи во все стороны. Его глаза скользнули по залу и на мгновение задержались на Гарри. И в этот момент Гарри явственно увидел, как его улыбка стала ещё шире, ещё фальшивее, ещё более рекламной. В ней не было ни тепла, ни искренности — только самолюбование.
По залу пронёсся смешанный гул. За гриффиндорским столом Гермиона, сияя, захлопала в ладоши с искренним, почти детским восторгом. Однако со стороны стола Слизерина раздалось несколько громких, недоверчивых фырканий. С других столов послышалось перешёптывание.
— Локонс? Тот самый хвастун, который только и делает, что фотографируется для газет? — пробормотал один семикурсник из Когтеврана, не стесняясь, что его слышат.
— Мой отец говорит, что он сплошная показуха и ни одного реального подвига за ним не числится, — донеслось откуда-то справа, кажется, от слизеринцев.
— Зато хоть не монстр, как Квирелл, — вздохнул кто-то из Пуффендуя. — Может, хоть не будет троллей в подземелья запускать.
— Ну вот, — мрачно пробормотал Рон, с остервенением накладывая себе на тарелку гору жареной картошки, словно пытаясь заесть разочарование. — Год изучения его причёски и укладки начинается. Интересно, на первом уроке он будет учить нас правильно наносить лак для волос или всё-таки защищаться от тёмных искусств?
Гарри невольно улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. Он вспомнил холодную оценку Тайки, пустоту в глазах Локонса и то, как быстро тот ретировался, столкнувшись с Харукой. Нет, в этом человеке точно было что-то нечисто.
Пир, как всегда, был великолепен. Столы ломились от яств, воздух звенел от смеха и разговоров. Но Гарри ел почти автоматически, погружённый в свои мысли. Его взгляд то и дело возвращался к преподавательскому столу, где Локонс, не переставая, что-то рассказывал, активно жестикулируя, и, кажется, даже не замечал, что Снейп на другом конце стола сверлит его взглядом, полным ледяного презрения.
Внезапно Гарри почувствовал лёгкое движение на коленях. Белое пятнышко меха, всё это время мирно дремавшее, встрепенулось. Артемис поднял голову, его сапфировые глаза на мгновение встретились с глазами Гарри, и в этом взгляде было столько информации, сколько не вместила бы ни одна книга.
Кот бесшумно, как тень, соскользнул с его колен и, не привлекая ничьего внимания, растворился в тенях у стен зала. Он не стал ждать. Его настороженность, унаследованная от тысячелетий служения лунной принцессе и усиленная тревожным предчувствием Тайки, звала его на разведку. Ему очень не нравился этот новый профессор. За его ослепительной, сияющей улыбкой, за его идеальными локонами и театральными жестами кот, как и Тайки, чуял густой, липкий, тошнотворный запах лжи. И что-то ещё. Что-то, что пряталось глубже.
Позже, идя по знакомым каменным коридорам в гриффиндорскую башню под руководством Перси Уизли, который в этом году был особенно важен (староста школы!), Гарри поймал краем глаза белое движение на одном из старинных гобеленов. Артемис уже возвращался. Он сидел на каменном карнизе, и его сапфировые глаза в темноте светились серьёзным, настороженным знанием.
Кот молча прыгнул Гарри на плечо, и его тихое, едва слышное, но очень выразительное мурлыканье говорило само за себя. Оно было недовольным, предупреждающим. За новым учебным годом скрывалась не просто скука от уроков самовлюблённого учителя. Кроется что-то ещё. Что-то, что пока пряталось в тени, но уже начинало шевелиться.
И кот, и воины, что остались далеко в Японии, чувствовали это кожей.
— Что там? — тихо спросил Гарри, когда они завернули за угол и немного отстали от процессии.
— Пока не знаю, — так же тихо ответил Артемис, и его голос в голове Гарри звучал непривычно серьёзно. — Но в замке что-то изменилось. Что-то… не так. Я чувствую напряжение даже в стенах. Будем наблюдать.
Гарри кивнул, поправил кота на плече и ускорил шаг, догоняя друзей. Впереди была новая ночь в Хогвартсе, новые сны и новый день, полный загадок.
И, судя по всему, этот год обещал быть очень интересным.
Продолжение следует…