Часть 9
Прошло почти два месяца с начала учёбы в Хогвартсе.
Два месяца — срок небольшой, но для Гарри он стал целой жизнью. Шумные коридоры, по которым он теперь ходил уверенно, не боясь заблудиться среди движущихся лестниц; постоянные разговоры в Большом зале, где голоса сливались в единый гул, похожий на шум моря; запах тыквенного сока, свежего пергамента и дыма от факелов — всё это стало привычным, родным, неотъемлемой частью его новой рутины.
Он даже начал чувствовать, что Хогвартс — тоже дом. Другой, не такой, как особняк аутеров в Японии, где его ждали тёплые объятия Мичиру, мудрые советы Сецуны, нежная забота Хотару и… ну, фирменные подколы Харуки. Но всё же дом. Место, где он был нужен, где у него появились друзья, где его ждали новые открытия каждый день.
За это время он успел не просто завести друзей — он обрёл настоящую команду.
Гермиона, хоть и была порой чересчур правильной и могла занудствовать до бесконечности, особенно когда дело касалось домашних заданий, оказалась надёжным другом. Она всегда была рядом, когда Гарри что-то не понимал в трансфигурации или зельях, и готова была объяснять одно и то же по десять раз, пока он не усвоит. Иногда Гарри ловил себя на мысли, что Гермиона чем-то напоминает Ами — та же тяга к знаниям, та же педантичность, та же скрытая за серьёзностью доброта.
Рон был полной противоположностью. Болтливый, неуклюжий, вечно жующий что-то украдкой, он мог говорить без умолку часами, перескакивая с темы на тему, но при этом был удивительно чутким и верным другом. Гарри поймал себя на том, что Рон иногда напоминает ему Минако — такой же шумный, добрый, немного неловкий в социальных ситуациях, но готовый прикрыть спину в любой момент. И так же, как Минако, Рон умел разрядить обстановку шуткой, даже когда вокруг сгущались тучи.
— Ты только посмотри на этого Малфоя! — возмущался Рон за завтраком, когда Драко в очередной раз проходил мимо их стола с презрительной усмешкой. — Ходит, как павлин, надутый! Интересно, он вообще умеет улыбаться по-человечески?
— Не умеет, — спокойно ответил Гарри, отправляя в рот кусочек тоста. — У него, наверное, мышцы лица атрофировались от постоянного презрения.
Рон захохотал так, что чуть не подавился тыквенным соком, а Гермиона, сидевшая рядом, укоризненно покачала головой, но в уголках её гутб пряталась улыбка.
Но самым главным открытием этих двух месяцев стал квиддич.
Это слово — квиддич — стало для Гарри почти магическим. В нём слышался свист ветра, стук бит, крики болельщиков и, главное, — зов неба.
Всё началось с того самого дня, когда профессор МакГонагалл увидела, как он поймал неровно летевший мяч на первой же тренировке. Гарри тогда просто разминался, привыкал к метле, когда вдруг заметил, как один из учеников неудачно взмахнул битой, и мяч понёсся прямо в толпу. Гарри даже не думал — просто рванул вперёд, и метла послушалась мгновенно, как будто они были единым целым. Он поймал мяч в двух сантиметрах от головы поражённой девочки и замер в воздухе, не понимая, что только что произошло.
— Поттер! — раздался голос МакГонагалл, и Гарри увидел, как она, забыв о своей обычной строгости, бежит к нему. — Поттер, это было… — Она запнулась, подбирая слово, — …невероятно. Вы когда-нибудь играли раньше?
— Нет, профессор, — честно ответил Гарри, спрыгивая на землю. — Никогда.
— Никогда? — переспросила она, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на восторг. — Поттер, вы ловец от природы. Это не просто талант — это дар. С завтрашнего дня вы начинаете тренировки с командой Гриффиндора.
С тех пор Гарри проводил всё свободное время на поле. Тренировки, тренировки, снова тренировки. Метла под ним будто жила — она слушалась каждого его движения, угадывала мысли, становилась продолжением его тела. В воздухе Гарри чувствовал себя свободным, как птица. Там, в небе, не было проблем, не было Малфоя, не было загадок и тёмных профессоров. Там были только ветер, скорость и он.
Иногда, после особенно удачной тренировки, Гарри забирался на самую высокую башню Хогвартса, садился на холодный камень и смотрел в небо. Луна светила особенно ярко, звёзды мерцали, как глаза далёких друзей. И Гарри улыбался, представляя, как вернётся домой, в Японию.
Он видел эту картину почти отчётливо, до мельчайших деталей.
…Вот он прилетает на метле к знакомому особняку. Солнце заливает сад, цветы благоухают, в фонтане журчит вода. Сецуна стоит на веранде, сложив руки, и наблюдает за ним со своей спокойной, мудрой улыбкой. Мичиру сидит в плетёном кресле с чашкой чая, и в её аквамариновых глазах — тихое восхищение. Хотару выбегает в сад и машет руками, восторженно крича:
— Гарри-кун! Гарри-кун вернулся!
А Харука…
Гарри уже знал, что именно она сделает.
Харука, заметив его в небе, не удержится. Она выйдет во двор, прищурившись, упрёт руки в бока и, дождавшись, когда он приземлится, хлопнет его по плечу своей тяжёлой ладонью.
— Эй, мелкий! — скажет она с хитрой усмешкой. — Дай-ка посмотреть, что у тебя за игрушка. «Нимбус-2000», говоришь? — Она возьмёт метлу в руки, оценивающе осмотрит, погладит древко. — Неплохо, неплохо… Но я уверена, что справлюсь с ней не хуже. А ну-ка, посторонись!
И, не дожидаясь ответа, Харука ловко запрыгнет на метлу, оттолкнётся от земли и взлетит. Взлетит с тем самым диким, счастливым смехом, который Гарри так любил.
Гарри уже видел, как Сецуна возмущённо вздохнёт и покачает головой, как Мичиру прижмёт ладонь к лицу, пряча улыбку, а Хотару будет стоять с широко раскрытыми глазами, наблюдая, как Харука выделывает в небе немыслимые виражи, будто это очередная гоночная трасса, а не мирное небо над их домом.
А потом, налетавшись вдоволь, Харука спустится вниз, подойдёт к Гарри, взлохматит его волосы и скажет с непривычной нежностью в голосе:
— Да, Гарри, ты определённо мой сын. У тебя тот же дух скорости, та же жажда свободы. Я горжусь тобой.
Эти мысли грели душу. Они были как тёплое одеяло в холодную ночь, как глоток свежего воздуха после долгого дня в душном подземелье.
Гарри знал: несмотря на то что он находится за тысячи километров от Японии, ниточка, связывающая его с домом, никуда не делась. Она была невидимой, но крепкой, как стальной канат. Каждый вечер, ложась спать, он мысленно рассказывал им обо всём: о Гермионе, о Роне, о Малфое, о Снейпе, о загадочной трёхголовой собаке, которую они случайно обнаружили в запретном коридоре, о квиддиче и о том, как он впервые поймал снитч на тренировке.
Иногда ему казалось, что Сецуна действительно слышит его. Ведь она — хранительница времени. Может быть, для неё расстояние — не преграда? Может быть, она знает, что он думает о них каждую минуту?
Однажды ночью, сидя у окна в гостиной Гриффиндора, Гарри вдруг явственно почувствовал чьё-то присутствие. Он обернулся — никого. Только Артемис, свернувшийся клубком на кресле, открыл один глаз и мурлыкнул:
— Сецуна передаёт привет. Говорит, чтобы ты не волновался. У них всё хорошо. И что она гордится тобой.
Гарри замер.
— Ты… ты серьёзно?
— Я никогда не шучу про такие вещи, — важно ответил Артемис и снова закрыл глаза.
С тех пор Гарри знал точно: связь есть. И она не прервётся никогда.
Больше всего он мечтал о дне, когда вернётся на каникулы. Когда в небе над домом аутеров вспыхнет знакомый блеск метлы, и он, смеясь, закружится над крышей, вдыхая родной воздух. Когда Харука снизу будет кричать, притворно возмущаясь:
— Гарри Поттер, спускайся немедленно, дай отцу полетать! Ты что, хочешь, чтобы я тут от зависти лопнула?
А Мичиру будет стоять на веранде и тихо смеяться. Сецуна — качать головой, но в её глазах будет светиться счастье. А Хотару… Хотару просто будет смотреть на него и улыбаться своей особенной, лунной улыбкой.
И в тот момент, глядя на них всех, собравшихся вместе, он наконец-то почувствует — это не два разных мира. Это один. Его собственный мир. Мир, где есть место и магии Хогвартса, и звёздному свету Сейлор воинов. Мир, где он любим и нужен.
Мир, который называется Дом.
***
Хэллоуин.
Для большинства учеников Хогвартса этот день был одним из самых весёлых в году. Ещё с утра замок гудел предвкушением: в Большом зале уже парили сотни светящихся тыкв, вырезанных так искусно, что они отбрасывали на стены причудливые тени. Из кухни доносились умопомрачительные запахи — домовики готовили горы сладостей. Близнецы Уизли, Фред и Джордж, уже строили планы по «украшению» коридоров своими изобретениями.
Но для Гарри этот день был особенным. Совсем не праздничным.
Сегодня была годовщина смерти его настоящих родителей — Лили и Джеймса Поттеров.
Он проснулся рано утром и долго лежал в кровати, глядя в балдахин. В голове было пусто и тяжело одновременно. Он знал, что должен радоваться — у него есть новая семья, любящая и заботливая. Харука, Мичиру, Сецуна, Хотару… Они подарили ему дом, тепло, уверенность в себе. Но где-то глубоко в сердце, в самом тёмном уголке, всё ещё жила пустота. Маленькая, ноющая рана, которая не заживала до конца.
Иногда по ночам, когда никто не видел, Гарри представлял, какими были бы его настоящие мама и папа. Джеймс — весёлый, с вечно растрёпанными волосами, как у него самого. Лили — с тёплыми зелёными глазами, такими же, как у Гарри. Он представлял, как они сидят вечером у камина, разговаривают, смеются. Как мама поправляет ему одеяло перед сном, а отец учит летать на метле.
Но этих картинок никогда не будет в реальности. Была только могила где-то в Англии, на которой он никогда не был.
Утром, когда Гарри одевался, Артемис тихо вошёл в спальню и запрыгнул на кровать. Кот посмотрел на него своими янтарными глазами, в которых читалась вековая мудрость.
— Сецуна связалась со мной сегодня ночью, — сказал он тихо, чтобы не разбудить Рона. — Она, Харука и Мичиру договорились. В ближайшие каникулы они отвезут тебя на кладбище. Туда, где покоятся твои родители.
Гарри замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее.
— Правда? — прошептал он.
— Правда. Они хотят, чтобы ты смог попрощаться. Или… наоборот, встретиться с ними. Хотя бы так.
Гарри кивнул, сглатывая комок в горле. Он не сказал ничего, но в его глазах мелькнула благодарность — такая глубокая, что слов было не нужно. Артемис всё понял и просто ткнулся носом в его руку.
***
День тянулся медленно. Невыносимо медленно.
Уроки казались бесконечными. На зельях Снейп, как обычно, язвил и придирался, но Гарри было всё равно. Он сидел, глядя в одну точку, и думал о своём. Малфой попытался отпустить какую-то шутку насчёт его родителей, но Гарри даже не повернулся. Сил не было.
Последним уроком были чары, и Гарри сидел рядом с Роном, слушая, как профессор Флитвик радостно объясняет заклинание левитации «Вингардиум Левиоса». Флитвик был маленьким, энергичным и очень любил свой предмет. Он прыгал по классу, размахивая палочкой, и заражал всех своим энтузиазмом, но даже это не могло развеять мрачные мысли Гарри.
Гермиона, как обычно, всё делала идеально. Её перо взлетело с первой попытки, и она гордо огляделась по сторонам. Рон, у которого перо только дёргалось и падало, не выдержал.
— Ну да, конечно, она опять всё знает, — пробормотал он достаточно громко, чтобы Гермиона услышала. — Мисс Всезнайка. Небось, книжку прочитала и решила, что лучше всех.
Гермиона вспыхнула.
— По крайней мере, я стараюсь! А ты только языком молоть умеешь! — выпалила она.
— Ой, да кто бы говорил! — огрызнулся Рон. — Сидишь тут, задаёшься, думаешь, что ты самая умная…
Гарри нахмурился.
— Эй, Рон, не груби, — тихо сказал он. — Она просто старается. Ничего плохого в этом нет.
Но Рон не слушал. Он уже разошёлся.
— Да она не старается, она выпендривается! Вечно суёт свой нос, вечно всех поучает…
Гермиона побледнела. Её глаза наполнились слезами, но она не позволила им пролиться. Стиснув зубы, она быстро собрала вещи, вскочила и, не глядя ни на кого, выбежала из класса.
— Гермиона! — крикнул Гарри, но дверь уже захлопнулась.
Он хотел броситься за ней, но профессор Флитвик уже начал раздавать домашнее задание. Пришлось остаться.
Гарри бросил на Рона тяжёлый взгляд.
— Это было лишнее.
Рон пожал плечами, но в его глазах мелькнуло сомнение.
***
К вечеру начался праздничный пир.
Большой зал сиял. Тысячи свечей парили под волшебным потолком, отражающим тёмное, звёздное небо. Огромные тыквы, вырезанные в виде жутких рож, светились изнутри тёплым оранжевым светом. Столы ломились от угощений: жареные цыплята, пироги, пудинги, горы конфет и пирожных.
Все смеялись, разговаривали, шутили. Близнецы Уизли уже успели запустить пару летающих фейерверков, за что получили выговор от Перси. Даже привидения веселились, летая над столами и распевая странные песни.
Но Гарри, сидя среди этого веселья, чувствовал себя чужим. Он почти не притронулся к еде, просто ковырял вилкой в тарелке, глядя в одну точку.
Рон, который уже успел забыть о дневной ссоре, кинул в него конфеткой.
— Что-то ты какой-то грустный, — заметил он. — Хэллоуин же! Веселись!
— Просто думаю, — тихо ответил Гарри. — Сегодня… не мой день.
Рон хотел спросить, что он имеет в виду, но Гарри продолжил:
— Сегодня мои родители погибли. В этот день.
Рон замер. Конфетка выпала из его рук.
— Ох, Гарри… — только и смог выдохнуть он. — Я… я не знал. Прости.
— Ты не виноват, — Гарри попытался улыбнуться, но улыбка вышла грустной. — Всё нормально.
Он хотел сказать что-то ещё, но вдруг дверь в Большой зал с грохотом распахнулась.
На пороге стоял профессор Квиррелл. Но это был не тот заикающийся, неуверенный преподаватель, которого все привыкли видеть. Он был бледен, как мел, его тюрбан съехал набок, а глаза бешено вращались в глазницах.
— Т-т-тролль! — завопил он, заикаясь ещё сильнее обычного. — В п-подземелье! Тролль! Я… я думал вас предупредить…
И тут же, не договорив, он рухнул на пол без сознания.
На секунду в зале повисла мёртвая тишина. А потом начался хаос.
Ученики повскакивали с мест, завизжали, начали толкаться. Кто-то плакал, кто-то пытался спрятаться под стол. Шум стоял невообразимый.
Но тут раздался голос — не громкий, но каким-то образом перекрывший весь этот гвалт:
— ТИШИНА!
Профессор Дамблдор поднялся со своего кресла. Его голубые глаза за очками-половинками были спокойны, а лицо выражало абсолютную уверенность. Шум мгновенно стих.
— Старосты, — продолжил он ровным голосом, — немедленно проводите учеников ваших факультетов в общежития. Преподаватели, следуйте за мной.
Началась организованная эвакуация. Ученики строились в колонны и под руководством старост покидали зал. Гарри и Рон шли в самом конце потока гриффиндорцев, как вдруг Гарри замер.
— Где Гермиона? — спросил он.
Рон оглянулся.
— Не знаю… Может, уже в башне?
— Нет, — Гарри покачал головой. — Она после урока чар убежала в слёзах. Она не знает о тролле. Она, наверное, где-то в замке… одна.
Рон побледнел.
— В подземелье? Туда же пошёл тролль!
— Да.
Они переглянулись. В глазах обоих читалась одна и та же мысль: нельзя оставлять её там.
Не сговариваясь, они свернули в противоположную сторону и побежали прочь от толпы, в тёмные, пустые коридоры.
***
Каменные коридоры Хогвартса тонули во мраке. Факелы на стенах, словно чувствуя опасность, горели тускло, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Где-то вдалеке гремело и ухало — тролль ломился сквозь стены, сокрушая всё на своём пути.
Гарри вытащил палочку, сжимая её так, что побелели костяшки. Сердце бешено колотилось где-то в горле.
— Тролль в подземелье, — прошептал он. — Гермиона могла пойти в туалет… Это там же, внизу.
Артемис, который всё это время сидел у него под мантией, высунул голову. Его шерсть стояла дыбом, уши были прижаты, а янтарные глаза светились в темноте.
— Будь осторожен, Гарри, — тихо сказал кот. — Эта тварь огромна и тупа, но силы в ней немерено. Один удар дубины — и от вас ничего не останется.
— Я знаю, — ответил Гарри, ускоряя шаг. — Но мы не можем её бросить. Она наша подруга.
Рон, бегущий рядом, удивлённо посмотрел на него, но ничего не сказал.
Они свернули за угол и… замерли.
В конце коридора, у двери в туалет для девочек, стояла огромная серая туша. Тролль. Он был ростом метра четыре, с длинными, почти до пола, руками, которые заканчивались узловатыми кулаками. В одной из них он сжимал дубину, толстую, как ствол молодого дерева. От него разило затхлостью, гнилью и потом. Он сопел, водил головой из стороны в сторону и вдруг… шагнул в туалет. Дверь с жалобным скрипом сорвалась с петель.
— Гермиона! — выдохнул Гарри.
Не думая, они рванули вперёд. Влетели в туалет и увидели её.
Она стояла в дальнем углу, прижавшись спиной к стене. Её лицо было залито слезами, глаза расширены от ужаса. Она сжимала в руках палочку, но даже не пыталась колдовать — слишком была напугана.
— Гарри! — крикнула она, увидев его.
— Не бойся! — крикнул он в ответ, чувствуя, как адреналин взрывает кровь. — Мы здесь!
Тролль, услышав голоса, медленно повернулся. Его маленькие, заплывшие жиром глазки уставились на Гарри. Он зарычал — низко, угрожающе, — и поднял дубину.
— Рон, помогай! — крикнул Гарри, хватая с пола кусок отломанной трубы.
Он швырнул трубу в тролля. Та ударилась ему в спину, и чудовище, забыв про Гермиону, повернулось к новому врагу.
— Эй, громила! — закричал Гарри, размахивая руками. — Сюда смотри! Я здесь!
Тролль зарычал и двинулся на него, тяжело переставляя ноги. Каждый шаг отдавался гулким ударом, от которого дрожал пол.
— Гарри, что ты делаешь?! — закричал Рон.
— Отвлекаю! — выдохнул Гарри, пятясь назад. — Делай что-нибудь!
Рон заметался взглядом по сторонам и вдруг увидел дубину, которую тролль выронил, когда полез в туалет. Она валялась на полу. И тут Рона осенило.
— Вингардиум Левиоса! — заорал он, взмахнув палочкой.
Дубина дёрнулась, поднялась в воздух — и зависла прямо над головой тролля.
— Получилось! — закричал Рон. — Гарри, что дальше?!
— Бросай! — крикнул Гарри, отпрыгивая в сторону.
— Что?!
— Бросай, бросай!
Рон дёрнул палочкой вниз, и дубина рухнула. БАБАХ!
Оглушительный удар сотряс стены. Тролль замер, его глаза закатились, и он рухнул на пол, как подкошенный, подняв тучу пыли и известковой крошки.
Наступила тишина. Только пыль медленно оседала в воздухе.
Гарри тяжело дышал, глядя на поверженного монстра. Рон стоял с палочкой в руке, и его трясло. Гермиона всё ещё прижималась к стене, но слёзы на её лице уже высохли.
Гарри подбежал к ней, протянул руку.
— Всё хорошо, — сказал он мягко. — Вставай. Он больше не встанет.
Гермиона схватила его за руку, и он помог ей подняться. Она дрожала, но была цела.
— Я… я думала, что умру, — прошептала она. — Вы… вы спасли меня.
— Ну, Рон тоже постарался, — улыбнулся Гарри, кивая на друга. — Без его заклинания мы бы не справились.
Рон, услышав это, глупо улыбнулся.
— Это… это сработало! — выдохнул он. — Я сделал это! Вингардиум Левиоса! Сработало!
— Ты молодец, — искренне сказала Гермиона. — Прости, что я накричала на тебя. Ты не зануда. Ты… ты настоящий друг.
Рон покраснел до корней волос.
— Да ладно… — пробормотал он. — Я тоже виноват. Не стоило так говорить.
В этот момент в коридоре послышались быстрые шаги, и в туалет вбежали профессора. МакГонагалл первой замерла на пороге, увидев бездыханное тело тролля и троих первокурсников, стоящих посреди этого разгрома.
— МЕРЛИНОВА БОРОДА! — воскликнула она, побледнев. — Что здесь произошло?!
Гарри открыл рот, чтобы объяснить, но Гермиона вдруг шагнула вперёд и заговорила быстро-быстро:
— Профессор, это моя вина! Я… я после урока чар расстроилась и пошла в туалет. Я не знала о тролле! А когда он пришёл, я испугалась и спряталась. А Гарри и Рон… они пришли меня спасти! Они рисковали собой, чтобы вытащить меня! Если бы не они, меня бы уже не было!
МакГонагалл перевела взгляд на Гарри и Рона. Её лицо было суровым, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на… гордость?
— Это было крайне опасно и безрассудно, — сказала она наконец. — Вы могли погибнуть. Но… вы проявили храбрость и верность друзьям. За это, — она помолчала, — каждый из вас получает по пять баллов за… ну, скажем, за чистое везение, что остались живы.
Она вздохнула.
— А теперь — быстро в свои спальни. И чтобы я больше не слышала о ваших ночных похождениях!
Они вышли из туалета и молча побрели по коридорам. Только когда отошли достаточно далеко, Рон не выдержал и расхохотался.
— Мы победили тролля! — заорал он. — Мы, первокурсники, уделали тролля!
— Тише ты! — шикнула Гермиона, но и она улыбалась. — Разбудишь весь замок.
Гарри шёл и чувствовал, как тяжесть, давившая на него весь день, понемногу отпускает. Он посмотрел на друзей — на Рона, который всё ещё прыгал от восторга, на Гермиону, которая улыбалась сквозь усталость, и вдруг понял: он не один. У него есть не только семья в Японии. У него есть друзья здесь. Настоящие, верные, готовые рисковать жизнью ради него.
Гермиона вдруг остановилась и серьёзно посмотрела на них.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Правда. Я никогда не забуду, что вы для меня сделали.
Гарри пожал плечами.
— Друзья ведь для этого и нужны, да?
Рон протянул руку.
— Тогда… друзья?
Гарри пожал её. Гермиона, помедлив секунду, положила свою ладонь сверху.
— Друзья, — сказала она. — Навсегда.
С плеча Гарри на эту сцену смотрел Артемис. Его янтарные глаза светились в темноте, а на морде застыло выражение, которое у котов называется «довольная улыбка».
— Вот и ещё одна команда героев, — мурлыкнул он тихо, чтобы слышал только Гарри. — Твоя семья растёт, малыш.
Гарри улыбнулся, погладил кота по голове и пошёл дальше.
В эту ночь, засыпая в своей тёплой постели, он думал о родителях. О тех, кого никогда не знал, но кто подарил ему жизнь. И о тех, кто был рядом сейчас — о Харуке, Мичиру, Сецуне, Хотару, о Роне, о Гермионе, об Артемисе.
— Я не один, — прошептал он в темноту. — Спасибо вам. Всем.
***
Холодный ветер тихо скользил между могильными плитами, шурша в сухой осенней листве, устилавшей землю золотисто-багряным ковром. На кладбище царила вечерняя тишина — такая глубокая и пронзительная, что казалось, будто сам мир задержал дыхание в ожидании чего-то важного. Серое небо было затянуто лёгкими, полупрозрачными облаками, сквозь которые изредка пробивался тусклый свет угасающего солнца. Где-то вдали, среди других надгробий, мерцали огоньки свечей, оставленных другими посетителями — маленькие островки тепла в этом царстве вечного покоя.
Гарри стоял перед двумя надгробиями из белого мрамора. Они были простыми, но ухоженными — видимо, кто-то заботился о них всё эти годы. На одном было выгравировано:
Джеймс Поттер
Мужественный отец. До конца верил в любовь и свет.
На другом:
Лили Поттер
Матерь, отдавшая всё ради сына.
Гарри стоял неподвижно, сжимая в руках букет белых лилий — любимых цветов его матери, как он узнал от Мичиру. Его пальцы чуть подрагивали, но не от холода. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
За его спиной, на почтительном расстоянии, замерли Харука, Мичиру, Сецуна и Хотару. Все в тишине. Даже ветер, казалось, стих, уважая этот момент. Артемис сидел у ног Гарри, его белоснежная шерсть чуть заметно колыхалась на лёгком ветру. Он не издавал ни звука — только тихо двигал хвостом из стороны в сторону, словно тоже погружённый в молчаливую молитву.
Гарри сделал шаг вперёд и медленно опустился на колени перед могилами. Холодная земля тут же отозвалась лёгкой сыростью, проникающей сквозь ткань брюк, но он не замечал этого. Он аккуратно положил лилии на могилу Лили, разровнял букет, провёл пальцами по лепесткам, а потом перевёл руку на холодный камень надгробия. Его палец медленно обвёл буквы имени: ЛИЛИ.
— Мама… — прошептал он одними губами, и это слово, которое он никогда в жизни не произносил вслух, обращаясь к живому человеку, вдруг обрело плоть и вес.
Он перевёл взгляд на соседнюю могилу.
— Папа…
Гарри провёл рукой по выгравированным именам, и его голос, тихий и дрожащий, нарушил тишину кладбища:
— Я не знаю, слышите ли вы меня. Наверное, это глупо — разговаривать с камнями. Но я… я просто хотел сказать вам спасибо. За то, что вы сделали. За то, что вы спасли меня тогда. За то, что отдали свои жизни, чтобы я мог жить.
Он сделал глубокий вдох, стараясь не заплакать, но голос предательски дрогнул:
— Я часто думаю о вас. Представляю, какими вы были. Какими были бы, если бы остались. Иногда по ночам мне снятся какие-то обрывки — зелёная вспышка, женский крик, мужской голос… Я не знаю, правда это или просто мои фантазии. Но я знаю одно: вы любили меня. И я… я люблю вас. Даже не зная.
Он замолчал, сглатывая комок в горле. Слёзы уже катились по щекам, но он не вытирал их. Пусть.
— У меня теперь есть семья, — продолжил он чуть твёрже, обернувшись и взглянув на стоящих позади. — Вы, наверное, видите их оттуда, сверху. Они хорошие. Самые лучшие. — Он улыбнулся сквозь слёзы. — Харука — она как отец, которого у меня никогда не было. Учит меня быть сильным, не сдаваться, гнуть свою линию. Иногда она строгая, но я знаю: она любит меня.
Харука, услышав это, сжала губы и отвернулась, делая вид, что рассматривает деревья. Но Мичиру заметила, как её глаза заблестели.
— Мичиру, — продолжил Гарри, — она… она как самая добрая мама на свете. Она всегда выслушает, всегда поймёт, всегда скажет нужные слова. Она научила меня чувствовать магию, как музыку. Без неё я бы не справился.
Мичиру прижала ладонь к губам, сдерживая всхлип.
— Сецуна — она мудрая. Очень мудрая. Она говорит мало, но каждое её слово — как закон. Она научила меня терпению и тому, что время всегда на моей стороне.
Сецуна чуть склонила голову, и в её глазах, обычно таких спокойных, блеснула влага.
— А Хотару… — Гарри улыбнулся сестрёнке. — Хотару — моя сестра. Самая лучшая сестра в мире. Она верит в меня больше, чем я сам. Она всегда рядом, даже когда далеко.
Хотару не выдержала — слёзы брызнули из её глаз, и она закусила губу, чтобы не разрыдаться в голос.
— И Артемис, — добавил Гарри, глядя на кота. — Он мой друг. Мой страж. Моя связь с домом.
Артемис мурлыкнул — тихо, но отчётливо.
Гарри снова повернулся к могилам.
— Так что не волнуйтесь за меня, — сказал он твёрже. — У меня всё хорошо. Я в безопасности. Меня любят. И я тоже люблю. — Он помолчал. — Я надеюсь, вы там, где нет боли. Где светло и тепло. И я надеюсь, вы иногда смотрите на меня и улыбаетесь.
Он опустил голову и замер в тишине.
Харука шагнула вперёд и положила руку ему на плечо. Её ладонь была тяжёлой и тёплой, и Гарри почувствовал, как сквозь неё передаётся сила.
— Ты не один, Гарри, — сказала она тихо, но так, что каждое слово отозвалось в груди. — Никогда. И знаешь что? — Она посмотрела на надгробия. — Я уверена: они гордятся тобой. Безумно гордятся. У них растёт сын, который не сломался, не озлобился, не стал прятаться от мира. А пошёл вперёд и нашёл свой путь. Это дорогого стоит.
Мичиру подошла следом, неся в руках маленькую свечу в стеклянном стаканчике. Она опустилась на колени рядом с Гарри, поставила свечу перед могилами и зажгла её. Пламя мягко колыхнулось, отражаясь в её аквамариновых глазах.
— Любовь никогда не умирает, — произнесла она едва слышно, но каждое слово было наполнено такой глубиной, что, казалось, сам воздух вокруг зазвенел. — Она просто меняет форму. Была в их сердцах — перешла в твоё. И будет жить вечно, пока ты помнишь.
Хотару подошла и встала рядом с Гарри. Она сложила руки в молитвенном жесте и зашептала что-то на японском — древние слова, которым научила её Сецуна. Слова защиты, слова благодарности, слова любви.
Сецуна стояла чуть поодаль, но в её глазах, обычно таких отстранённых, сейчас светилось что-то тёплое, почти материнское. Она не говорила ничего — просто смотрела на Гарри, и этого было достаточно.
Гарри наконец выпрямился. Колени затекли, но он не чувствовал неудобства. В груди у него стало чуть легче — будто камень, который он носил в себе все эти годы, немного уменьшился. Слёзы всё ещё блестели на ресницах, но теперь в них не было боли. Только спокойствие. Только благодарность. Только свет.
Он посмотрел на своих — на Харуку, Мичиру, Сецуну, Хотару, на Артемиса — и улыбнулся. Улыбнулся той особенной, тёплой улыбкой, которую они так любили.
— Знаете… — сказал он тихо. — Я думаю, они теперь в мире. Там, где нет войны, нет страха, нет тьмы. Только свет. И, может быть, они даже улыбаются нам. Смотрят сверху и улыбаются.
Харука усмехнулась, смахивая непрошеную слезу, и легонько толкнула его в бок — так, как умела только она.
— Конечно, улыбаются, — сказала она, и в её голосе, несмотря на хрипотцу, звучала гордость. — У них теперь самый крутой сын в двух мирах. Такой, что и троллей побеждает, и на метле летает как бог, и по-японски говорит без акцента. Есть чем гордиться.
Гарри рассмеялся. Смех этот прозвучал в вечерней тишине особенно чисто — как колокольчик, как первый весенний ручей. Он рассмеялся, и вместе с ним рассмеялась Хотару, и даже Мичиру улыбнулась, и в глазах Сецуны заплясали тёплые искорки.
Гарри ещё раз посмотрел на могилы родителей и медленно, с достоинством, поклонился — так, как учила его Мичиру. Низко, от всей души, с уважением и благодарностью.
— Спасибо вам, — прошептал он. — За всё. Я вернусь. Обещаю.
Артемис, сидевший у его ног, поднял голову и тихо, но отчётливо произнёс:
— Пусть они покоятся в свете Луны и любви, которую оставили тебе. Пусть их души странствуют среди звёзд, зная, что их мальчик в безопасности. И пусть эта любовь всегда ведёт тебя, Гарри.
И в этот момент случилось то, что никто не мог объяснить.
Лёгкий порыв ветра прошелестел сквозь кроны деревьев, поднял с земли несколько сухих листьев и закружил их в медленном танце. А потом ветер коснулся плеч Гарри — не холодом, а теплом. Нежным, едва уловимым, но таким реальным, что мальчик невольно вздрогнул.
— Они здесь, — прошептала Хотару, и в её глазах зажглось удивление. — Я чувствую. Они рядом.
Гарри закрыл глаза. И ему показалось — всего на миг, на долю секунды, — что он видит два силуэта. Мужской и женский. Они стояли чуть поодаль, под старым дубом, и смотрели на него. Мужчина — с растрёпанными, как у Гарри, волосами — улыбался и кивал. Женщина с зелёными глазами прижимала руки к груди и улыбалась сквозь слёзы.
А потом видение исчезло.
Гарри открыл глаза. Ветра больше не было. Только тишина и спокойствие.
— Я знаю, — сказал он тихо. — Они рядом. Всегда.
Они постояли ещё немного у могил, а потом молча развернулись и пошли к выходу с кладбища. Гарри шёл в центре, окружённый своей семьёй. Харука положила руку ему на плечо, Мичиру взяла за руку, Хотару прижималась с другой стороны, а Сецуна замыкала шествие, охраняя их со спины. Артемис бежал впереди, разгоняя тьму своим лунным светом.
Гарри обернулся только один раз, уже у самых ворот.
Два надгробия из белого мрамора белели в сумерках, а перед ними горела свеча, оставленная Мичиру. Маленький огонёк в море тьмы.
— До свидания, мама. До свидания, папа, — прошептал Гарри. — Я вернусь. Я всегда буду возвращаться.
И пошёл дальше.
В новую жизнь. С новой семьёй. С новой силой в сердце. Но с вечной памятью о тех, кто подарил ему эту жизнь.
Продолжение следует…