Часть 10
Прошло ещё два месяца.
Хогвартс к этому времени уже стал для Гарри чем-то вроде второго дома — шумным, непредсказуемым, полным тайн и загадок, но при этом удивительно уютным. Он знал, где спрятаться от Филча, какие лестницы лучше обходить стороной в пятницу вечером, и даже научился различать привидений по походке. Большой зал встречал его запахом свежей выпечки, гостиная Гриффиндора — теплом камина, а друзья — улыбками и привычными подколами.
Но последние недели приносили не покой, а странное, гнетущее чувство тревоги.
Оно поселилось где-то под ложечкой, холодным комком, и не отпускало даже во сне. Гарри не мог объяснить, откуда оно взялось. Всё вроде бы было как обычно: уроки, домашние задания, бесконечные шутки Рона, рассудительные лекции Гермионы, которая теперь официально стала их «ходячей энциклопедией», и редкие, но такие тёплые письма от приёмных родителей.
Письма всегда начинались одинаково: «Как наш звёздный мальчик?» — и Гарри каждый раз улыбался, читая эти строки. Харука писала коротко, ёмко, но в каждой фразе чувствовалась её стальная защита. Мичиру расписывала подробности домашней жизни — как цветёт сад, как Хотару выучила новое заклинание, как Сецуна медитирует под луной. Сецуна отправляла всего пару строк, но в них была такая глубина, что Гарри перечитывал их по несколько раз. А Хотару рисовала картинки — смешные, трогательные, с подписями вроде «Скучаю, братик!» и «Жду тебя дома!».
Эти письма были глотком свежего воздуха, напоминанием, что где-то далеко есть люди, которые любят его и ждут.
Но даже они не могли развеять тень, которая, казалось, сгущалась над Хогвартсом.
Особенно после матча по квиддичу.
Гриффиндор против Слизерина.
Этот день Гарри запомнил навсегда — не из-за победы, а из-за того ужаса, который он пережил в воздухе.
С самого утра замок гудел, как растревоженный улей. Студенты размахивали флагами, близнецы Уизли уже запустили несколько пробных фейерверков, за что получили выговор от Перси, но даже это не могло испортить настроения. Гарри чувствовал, как адреналин кипит в крови. Он был готов.
Матч начался. Ветер бил в лицо, солнце слепило, но Гарри быстро приноровился. Он носился над полем, высматривая золотой снитч, и всё шло просто идеально. Гриффиндор забил пару голов, толпа ревела, Рон, сидящий на трибунах, орал так, что его, наверное, было слышно в Запретном лесу.
И вдруг метла дёрнулась.
Сначала едва заметно — Гарри подумал, что это просто порыв ветра. Но через секунду метлу тряхнуло так, что он едва удержался на древке.
— Что за… — прошептал он, вцепившись в рукоять что было сил.
Метла дёрнулась снова. Резче. Сильнее. Она начала выписывать немыслимые кульбиты, пытаясь сбросить седока. Гарри повис на ней, чувствуя, как пальцы слабеют.
Внизу закричали. Толпа вскочила с мест. Кто-то визжал, кто-то пытался что-то крикнуть, но Гарри слышал только свист ветра и бешеный стук собственного сердца.
— Держись, Гарри! — донёсся откуда-то крик Рона.
Метла взбрыкнула, встала почти вертикально, и Гарри соскользнул, повиснув на одной руке. Ещё секунда — и он бы рухнул с пятидесятифутовой высоты.
И вдруг — всё прекратилось.
Метла замерла, послушная, как ручная. Гарри, тяжело дыша, вскарабкался обратно и в тот же миг заметил золотую вспышку у самого уха. Снитч!
Он рванул вперёд, не думая, на одном инстинкте, и сжал пальцы вокруг маленького золотого шарика.
— Гарри Поттер поймал снитч! — заорал комментатор. — Гриффиндор побеждает!
Толпа взорвалась восторгом, но Гарри почти не слышал. Он спустился на землю на ватных ногах, и его тут же окружили. Рон хлопал по спине, кто-то кричал поздравления, но Гарри смотрел только на Гермиону.
Она стояла чуть поодаль, бледная как мел, и в её глазах застыл ужас.
— Гарри, — сказала она, когда они остались одни в коридоре после матча. — Я знаю, что случилось.
— Что? — переспросил он, всё ещё не пришедший в себя.
— Кто-то колдовал на твою метлу, — выпалила она. — Я видела. Снейп. Он сидел в преподавательской ложе и не сводил с тебя глаз. И он шевелил губами — шептал заклинание, я уверена!
Гарри замер.
— Снейп? — переспросил он. — Но зачем?
— Не знаю. — Гермиона покачала головой. — Но я сделала кое-что. Я подбежала к профессору Квирреллу и случайно толкнула его. Я видела, как Снейп отвлёкся — и метла сразу перестала беситься. Гарри, это он! Я уверена!
Гарри вспомнил тот момент — короткий огонь, вспышку, дым… И то, что метла вдруг стала послушной.
— Но если это был Снейп… почему Квиррелл?
— Я не знаю, — повторила Гермиона. — Но мы должны быть осторожны. Очень осторожны.
Тогда, после матча, Гарри хотел верить, что это просто случайность. Сбой магии. Нелепая ошибка. Но слова Гермионы засели в голове, и теперь, спустя несколько дней, они не давали покоя.
Вечером, когда замок погрузился в тишину, Гарри сидел у окна в гостиной Гриффиндора и смотрел на чёрное озеро, в котором отражалась луна. Артемис свернулся клубком у него на коленях, согревая своим теплом. В камине потрескивали дрова, где-то вдали слышались шаги привидений, но Гарри не замечал ничего.
Он думал.
— Гарри, — тихо сказал Артемис, не открывая глаз. — Ты опять прокручиваешь тот матч?
— Да, — честно признался Гарри. — Не могу перестать думать. Кто-то хотел меня убить, Артемис. Не просто напугать — убить.
— Я знаю. — Кот приоткрыл один глаз и посмотрел на него. — И я чувствую то же, что и ты. В этом замке сгущается тьма. Она пока невидима, но она здесь.
Гарри вспомнил слова Мичиру, которые она часто повторяла:
— «Если чувствуешь опасность — не игнорируй её. Интуиция — это тоже сила, Гарри. Доверяй ей».
— Я доверяю, — прошептал он.
Он достал из-под рубашки кулон — тот самый, с полумесяцем, подаренный Хотару. Металл был тёплым, как всегда, и Гарри почувствовал, как тревога чуть отпускает.
Аутеры узнали о случившемся почти сразу. Артемис, конечно же, передал им всё через магическую связь. И реакция не заставила себя ждать.
На следующее же утро пришло письмо от Харуки. Оно было коротким, но каждое слово в нём дышало такой яростью, что Гарри невольно улыбнулся, читая:
«Гарри!
Если бы я узнала, кто это сделал, я бы показала этому ублюдку, что значит настоящая скорость. Я бы прилетела в эту вашу школу и устроила там такой квиддич, что мало бы не показалось. Никто, слышишь, НИКТО не тронет моего сына. Ты понял?
Будь осторожен. Но если что — дай знак. Мы придём.
Папа Харука».
Гарри представил, как Харука врывается в Хогвартс на метле, и рассмеялся. Следом пришло письмо от Мичиру — более спокойное, но от этого не менее пронзительное:
«Мой дорогой Гарри,
Мы все очень встревожены тем, что произошло. Пожалуйста, будь предельно осторожен. Не гуляй один по ночам, доверяй своей интуиции и помни: ты не один. Рядом с тобой Артемис, рядом твои друзья. А мы — всегда с тобой, даже за тысячи миль.
Если почувствуешь опасность — сразу сообщи. Мы найдём способ прийти.
С бесконечной любовью,
Мама Мичиру».
Сецуна, как всегда, была сдержанна, но её слова звучали особенно весомо:
«Гарри,
Вокруг тебя начали двигаться силы, которых ты ещё не видишь и не понимаешь. Но это не значит, что их нет. Тьма всегда ищет лазейки к свету. Но помни: свет, который внутри тебя, — сильнее любой тьмы. Ты не один. И время на твоей стороне.
Береги себя.
Сецуна».
А Хотару, как всегда, нарисовала картинку: маленький человечек в очках стоит на фоне огромного замка, а вокруг него — светящиеся фигурки с подписями «Харука», «Мичиру», «Сецуна» и «я». Внизу было написано: «Мы всегда с тобой, братик!»
Гарри аккуратно сложил все письма, положил их под подушку, рядом с кулоном, и посмотрел на спящего Артемиса. Кот мирно посапывал, но стоило Гарри пошевелиться, как он тут же открыл глаза.
— Если Сейлор воины узнают, кто это был, — пробормотал Артемис сонно, но в его голосе слышалась усмешка, — в Хогвартсе от этого места камня на камне не останется. Харука лично разнесёт всё к Мерлиновой бабушке.
Гарри невольно улыбнулся.
— Знаю. И почему-то от этой мысли мне становится спокойнее.
***
Ночь в Хогвартсе была удивительно тихой.
Такая тишина наступает только глубокой ночью, когда даже самые беспокойные привидения устают бродить по коридорам и отправляются в свои тайные убежища. Луна — большая, серебристая, почти полная — заливала каменные коридоры мягким, призрачным светом. Её лучи скользили по холодным плитам пола, по стенам, где дремали портреты, изредка всхрапывая и меняя позы. Где-то далеко, в башне Когтеврана, слышался тихий шелест страниц — кто-то из старшекурсников корпел над учебниками перед экзаменами. Изредка ветер завывал за окнами, заставляя факелы трепетать.
Всё выглядело мирно. Спокойно. Обыденно.
Если не знать, что прямо сейчас, в одной из самых тёмных арок, скрытых от посторонних глаз, стоял высокий юноша.
Его белые, как лунный свет, волосы мягко струились по плечам, а глаза — необычные, золотистые, с вертикальными зрачками — внимательно сканировали пространство. Это был Артемис. Точнее — его человеческий облик.
Когда-то давно, много лет назад, Луна рассказывала Гарри, что они с Артемисом — древние лунные кошки — способны принимать человеческие формы. Это дар, оставшийся им со времён Серебряного Тысячелетия, от самой королевы Серенити. Но дар этот требовал огромных затрат энергии. Несколько часов — не больше. После этого наступало полное истощение, и восстанавливались они несколько дней.
Сегодня Артемис решился на это. Слишком много вопросов накопилось. Слишком много теней сгущалось вокруг Гарри.
Он двигался бесшумно — даже в человеческой форме его кошачья грация никуда не делась. Шаги были лёгкими, почти невесомыми. Он выглядел моложе, чем можно было ожидать — на вид около двадцати лет, с мягкими, но чёткими чертами лица, высокими скулами и внимательными, чуть раскосыми глазами, в которых таилась вековая мудрость.
Библиотека встретила его запахом старого пергамента, пыли и магии. Свечи в высоких подсвечниках уже догорали, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стеллажи. Артемис скользнул между полками, читая названия на корешках.
— Так… — пробормотал он себе под нос, водя пальцем по кожаным переплётам. — «Основы зельеварения», «Тысяча магических растений», «Продвинутые зелья»… А где же то, что нужно? Где личные записи?
Он знал, что ищет. Информацию о профессоре Снейпе. О его прошлом. О его связи с родителями Гарри. Интуиция подсказывала, что ответы скрыты именно здесь, в библиотечных архивах, куда студентам доступа нет.
И он нашёл.
В самом дальнем углу, на верхней полке, стоял тяжёлый, потёртый том без имени на корешке. Артемис легко дотянулся до него, снял, открыл.
Внутри — аккуратный, но нервный почерк. Мелкие буковки, летящие строки, иногда сбивающиеся, будто писавший останавливался и думал, прежде чем продолжить. На полях — схемы зелий, химические формулы, примечания на латыни. И имена. Много имён.
Лили Эванс.
Джеймс Поттер.
С. Снейп.
Артемис тихо выдохнул. Сердце забилось быстрее.
Он перевернул несколько страниц, и то, что увидел, заставило его нахмуриться.
Снейп действительно был не просто преподавателем. Его прошлое было переплетено с тьмой. Не только с тьмой знаний, но и с самой настоящей, реальной тьмой. Записи говорили о его связях с Пожирателями Смерти в юности, о каких-то тёмных экспериментах, о зельях, способных как исцелять, так и убивать. Но самое главное было не в этом.
Самое главное было в заметках на полях, написанных явно позже, другим, более дрожащим почерком. Они касались Лили.
«Я видел её глаза сегодня. Лили. Они были как свет. Как самый чистый свет, который я когда-либо видел. Но этот свет никогда не принадлежал мне. Никогда. Только ему. Только Поттеру».
И дальше, через несколько страниц:
«Она выбрала его. Выбрала этого самодовольного болвана с его дурацкой улыбкой. Почему? Почему не я? Что в нём такого, чего нет во мне»?
И ещё, уже совсем неразборчиво, будто сквозь слёзы:
«Я ненавижу его. Ненавижу за то, что она любит его. Но ещё больше я ненавижу себя — за то, что не могу перестать любить её».
Артемис закрыл книгу. На мгновение он замер, глядя в окно, где отражалась Луна. В его золотистых глазах плескалась глубокая, вековая печаль.
— Так вот почему он так смотрит на Гарри… — прошептал он одними губами. — Он видит в нём Лили. Её глаза, её выражение лица, может быть, даже её доброту. Но видит и Джеймса — его упрямство, его смелость, его непокорность. И ненавидит, и любит одновременно… Бедный, бедный человек.
Он быстро сделал несколько магических копий страниц — просто провёл рукой, и текст перенёсся на чистый пергамент, который он захватил с собой. Затем аккуратно вернул книгу на место, поправил корешок и бесшумно направился к выходу.
Время человеческой формы подходило к концу. Он чувствовал, как силы покидают его — скоро придётся возвращаться в привычный облик.
***
Позже, уже снова в своей кошачьей форме, Артемис сидел на подоконнике в спальне Гарри и рассказывал всё, что узнал.
Гарри слушал молча. Сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Рядом, на тумбочке, мерцал кулон Хотару, отбрасывая мягкий лунный свет на стены.
— Значит, — тихо сказал Гарри, когда Артемис закончил, — он знал мою маму. Любил её. А она выбрала папу. И теперь я для него — живое напоминание об этой боли.
— Да, — кивнул Артемис. — И о том, что он потерял. И о том, кого ненавидел.
Гарри помолчал. Внутри у него было странное ощущение. Не злость, не страх, не обида. Скорее — печаль. Глубокая, взрослая печаль, не по годам.
— Знаешь, — сказал он наконец, — я вспомнил первую лекцию Снейпа. Как он смотрел на меня. Я тогда подумал, что он меня ненавидит. А теперь… теперь я понимаю. Он не меня ненавидит. Он ненавидит то, что я напоминаю ему о его собственной боли.
— Это очень мудрое замечание, Гарри, — тихо сказал Артемис. — Для твоего возраста — невероятно мудрое.
Гарри грустно улыбнулся.
— Мичиру учила меня, что люди не рождаются злыми. Они становятся такими из-за боли, которую носят внутри. И если посмотреть на Снейпа… он ведь всю жизнь носит эту боль. С детства. Может быть, поэтому он такой.
— Возможно, — согласился Артемис. — Но помни, Гарри: понимать — не значит оправдывать. Он взрослый человек. Он отвечает за свои поступки.
— Я знаю, — кивнул Гарри. — Просто… мне его жаль. По-настоящему жаль.
Артемис посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В его глазах светилась гордость.
— Ты вырос, Гарри. Очень вырос. Твоя приёмная семья может гордиться тобой.
Гарри улыбнулся, взял кота на руки и прижал к себе.
— Спасибо, Артемис. За всё.
— Всегда пожалуйста, малыш, — мурлыкнул кот.
***
Над Токио мягко падал снег.
Редкое, почти волшебное зрелище — особенно для города, привыкшего к неоновым огням, бесконечному движению и гулу машин, а не к тихому мерцанию снежинок, кружащихся в свете уличных фонарей. В этот вечер воздух сам по себе казался особенным — будто пропитанным какой-то чистой, доброй магией, которая спускалась с небес вместе с первыми хлопьями зимы.
Артемис мягко ступал по заснеженной дорожке у дома аутеров, его белоснежная шерсть почти сливалась с вечерним светом, и только золотой полумесяц на лбу выдавал его присутствие. За ним, чуть отставая, шёл Гарри — в тёплом пальто, пушистой шапке, натянутой почти до самых очков, но с тем самым живым, горящим блеском в глазах, которого его приёмные родители не видели уже несколько месяцев.
Он был дома.
Дом встретил его теплом и светом. Мичиру постаралась на славу — гирлянды из золотых лент и морских ракушек оплетали стены гостиной, создавая ощущение, что находишься не в зимнем Токио, а в подводном дворце. Харука, верная своему стилю, поставила у окна небольшую модель мотоцикла, увешанную крошечными игрушечными шлемами и звёздочками. Сецуна украсила камин венком из вечнозелёных ветвей, перевитых серебряной нитью, а Хотару добавила везде маленькие свечи, которые загорались сами собой, стоило кому-то пройти мимо, создавая живой, мерцающий коридор.
Когда Гарри появился в дверях, все замерли на секунду.
А потом Хотару бросилась к нему.
Она обняла его так крепко, будто боялась, что он снова исчезнет, растворится в снежной круговерти за окном. Её плечи вздрагивали, но она сдерживала слёзы — изо всех сил.
— Наконец-то ты дома, Гарри! — прошептала она в его пальто. — Наконец-то!
Гарри обнял её в ответ, чувствуя, как в груди разливается то самое тепло, которого ему так не хватало в Хогвартсе.
— Я скучал, Хотару-нээсан. Очень скучал.
Харука подошла следом. Она положила тяжёлую ладонь ему на плечо и улыбнулась своей привычной, чуть хулиганской улыбкой, но в глазах её светилась такая нежность, что Гарри на мгновение забыл, как дышать.
— Ну, парень, — сказала она, и голос её, обычно такой насмешливый, сейчас звучал мягко, почти по-отцовски, — ты вырос. И всё ещё помнишь, как возвращаться домой. Это хороший знак.
— Я всегда буду помнить, папа Харука, — ответил Гарри, и Харука, не выдержав, взлохматила ему волосы, сбив шапку набок.
Мичиру подошла следом, мягко, почти неслышно. Она поправила ему воротник, одёрнула пальто, провела ладонью по щеке — и в её аквамариновых глазах блеснули слёзы.
— Добро пожаловать домой, наш мальчик, — сказала она тихо. — Мы так скучали. Каждый день. Каждую минуту.
— Я знаю, мама Мичиру, — Гарри прижался к ней, вдыхая родной запах моря и цветов. — Я тоже скучал.
Сецуна стояла чуть поодаль, но когда Гарри подошёл к ней, она просто кивнула. Её глаза — глубокие, тёмные, мудрые — говорили больше любых слов. В них было всё: и гордость, и спокойствие, и уверенность, что всё идёт как надо.
— Ты вырос, Гарри, — сказала она. — Не только телом. Душой. Я вижу это.
Гарри улыбнулся и обнял её — осторожно, но крепко. Сецуна, обычно не слишком любившая телесный контакт, на этот раз не отстранилась. Наоборот — чуть заметно прижала его к себе.
— Спасибо, мама Сецуна, — прошептал он.
***
Утро Рождества было похоже на сказку.
Запах корицы, ванили и свежей выпечки разносился по всему дому, проникая даже в самые дальние комнаты. Откуда-то из гостиной доносился тихий смех Хотару — она, Усаги и Минако украшали ёлку новыми игрушками, которые Минако притащила с собой в огромной коробке.
— Нет-нет, эту звёздочку повыше! — командовала Усаги, стоя на цыпочках и пытаясь дотянуться до верхушки.
— Усаги, ты её уронишь! — смеялась Минако, ловя игрушку, которая уже летела вниз.
Хотару просто стояла рядом и счастливо улыбалась.
На кухне кипела работа. Мичиру колдовала над тестом для пирогов, а Макото, как всегда, взяла на себя основную готовку. От её блюд исходили такие ароматы, что даже принцесса Какю, обычно сдержанная, заглянула на кухню и попросила «чуточку попробовать».
— Рей, следи, чтобы ничего не сгорело! — крикнула Макото, ловко переворачивая оладьи.
— Я слежу, я слежу! — отозвалась Рей, но её взгляд был прикован к тарелке с печеньем, которую она незаметно пододвигала к себе.
В большой гостиной, куда Гарри спустился, уже собрались почти все. На диване сидела Мичиру с гитарой в руках, тихо перебирая струны. Рядом с ней устроилась Харука, касаясь пальцами клавиш маленького синтезатора, и они вдвоём создавали ту особую, домашнюю музыку, от которой на душе становилось тепло и спокойно. Хотару сидела на полу, подперев подбородок руками, и слушала, затаив дыхание.
А потом началось чудо.
Настоящее, живое, тёплое чудо, которое не купишь ни за какие деньги. Смех, музыка, свет гирлянд, отражающийся в улыбающихся глазах.
Воины внутреннего и внешнего круга — все были здесь. Рей и Ами, Макото и Минако, Мамору, который сидел рядом с Усаги и тихо посмеивался над её неуклюжими попытками сплести венок. Сейя, Тайки, Ятен — в ярких рубашках, с подарками в руках. Принцесса Какю, закутанная в серебристую шаль, смотрела на всё это с лёгкой, загадочной улыбкой.
Они собрались не как герои, не как защитники миров, не как воины света. А как семья. Самая обычная и самая необычная одновременно.
***
Когда часы пробили восемь, начался обмен подарками.
Мичиру первой протянула Гарри коробку, перевязанную серебряной лентой. Её глаза сияли мягким светом.
— Это тебе, — сказала она. — Чтобы ты никогда не забывал, где твой дом. Даже когда будешь за тысячи миль отсюда.
Гарри развернул бумагу и замер.
Внутри, на бархатной подушке, лежал браслет. Он был сплетён из морских камней — нежно-голубых, зелёных, переливающихся перламутром, — и прозрачных кристаллов, которые при свете лампы начинали мягко светиться, как море под полной луной.
— Это не просто украшение, — тихо добавила Мичиру. — Каждый камень — частичка моей силы. Они защищают. И напоминают, что любовь — тоже магия. Самая сильная.
Гарри надел браслет на запястье. Он был тёплым, словно хранил тепло её рук.
— Спасибо, мама, — прошептал он.
Харука вручила ему что-то плоское, завёрнутое в мягкую ткань. Гарри развернул — и ахнул.
Это была метла. Не настоящая, конечно, а уменьшенная копия «Нимбуса 2000», но сделанная с такой любовью и точностью, что казалось — вот-вот взлетит. Древко из красного дерева было отполировано до блеска, прутья идеально подогнаны, а на рукояти красовалась гравировка: «Для моего лучшего пилота. Скучаю. Папа Харука».
— Это чтобы ты не забывал, кто тут главный гонщик, — усмехнулась Харука, но в её глазах блестели слёзы. — А когда вернёшься — устроим соревнование. Посмотрим, кто быстрее.
— Обязательно, — пообещал Гарри, сжимая метлу в руках.
Хотару подошла последней. В её ладошках лежала маленькая стеклянная фигурка — кролик с длинными ушами и добрыми глазами. Внутри фигурки мерцал крошечный огонёк.
— Он светится, когда ты рядом, — сказала Хотару, и её голос дрогнул. — Как я. Когда ты возвращаешься, у меня внутри всё светится. Пожалуйста, Гарри, возвращайся всегда. Хорошо?
Гарри взял фигурку, обнял сестру и прижал к себе.
— Обещаю, Хотару. Всегда.
Подарки посыпались со всех сторон. Усаги вручила ему смешные носки с золотыми снитчами. Мамору — книгу по стратегии квиддича. Ами — набор для изучения рун. Рей — маленький амулет на удачу, освящённый в храме. Макото — коробку с домашним печеньем. Минако — фотоальбом с их совместными снимками.
Даже Артемис и Луна получили свои угощения — тарелки с тёплым молоком и кусочками самой лучшей рыбы, которую только смогла найти Мичиру.
А Гарри просто сидел и смотрел на всех этих людей — шумных, ярких, невероятно разных, но таких родных. И не мог сдержать улыбку.
Когда шум немного стих, и в комнате воцарилось то самое, уютное, домашнее тепло, Гарри заговорил.
— Знаете… — начал он тихо, но все обернулись к нему. — Я ведь раньше думал, что Рождество — это день, когда я остаюсь один. В чулане под лестницей, с холодным ужином и без единого подарка. Я ненавидел этот праздник.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— А теперь… теперь я понимаю. Рождество — это день, когда я больше всего чувствую, что у меня есть семья. Что я нужен. Что меня любят. — Он обвёл взглядом всех присутствующих. — Спасибо вам. За всё.
В комнате повисла тишина. А потом Харука, не выдержав, хлопнула его по плечу:
— Ну, раскис, Поттер! Давай-ка лучше пить чай, пока Макото всё печенье не съела!
— Я не всё! — возмутилась Макото, но её щёки были подозрительно набиты.
Все рассмеялись.
***
Позже, когда чай был выпит, подарки разобраны, а Минако затянула очередную песню под гитару, Гарри незаметно выскользнул на веранду.
Снег всё ещё падал — мягкий, пушистый, укутывающий сад белым одеялом. Гарри поднял глаза к небу. Там, среди туч, проглядывали звёзды, и луна сияла особенно ярко.
Он сжал в руке кулон Хотару, другой рукой коснулся браслета Мичиру. Метла Харуки стояла у двери, дожидаясь утра.
— Мама, папа, — прошептал Гарри, глядя в ночное небо. — Я не знаю, слышите ли вы меня. Но я хочу, чтобы вы знали: я счастлив. Правда. У меня есть семья, которая меня любит. У меня есть друзья, которые за меня горой. У меня есть дом. — Он улыбнулся сквозь слёзы. — Спасибо вам. За то, что подарили мне жизнь. За то, что любили меня. За то, что я вообще есть.
В этот момент лёгкий порыв ветра коснулся его щеки, и Гарри явственно почувствовал — его услышали. Где-то там, далеко-далеко, на самом краю вселенной, ему ответили.
Мягким, тёплым светом.
— С Рождеством, мама и папа, — прошептал он. — С Рождеством, все.
Он постоял ещё немного, а потом вернулся в дом — туда, где его ждали смех, тепло и любовь.
Туда, где был его дом.
Продолжение следует…