Смеяться сквозь тьму.
Хогвартс будто дышал иначе. Залы, где недавно эхом гуляли тревожные шепоты, наполнились тихим ожиданием и светом. Казалось, даже стены чувствовали: что-то изменилось. Элис шагала по коридору, держа книги подмышкой, а в глазах у неё плясали огоньки — не огонь безумия или боли, как раньше, а настоящий свет. Тёплый, живой.
С ней рядом шёл Тео — спокойный, вечно насмешливый, с тем особенным выражением на лице, будто он знал больше, чем говорил. Он тихо что-то рассказывал про абсурдное домашнее задание по ЗОТИ, а Элис, смеясь, качала головой.
— Тео, ты просто... — Она легонько ударила его по плечу. — Придурок, — с усмешкой прошептала.
— Очаровательно звучит из твоих уст, милая, — ухмыльнулся он и, прежде чем она успела отойти, перехватил её за талию и быстро чмокнул в щёку.
— Ой, ну прекрати, — засмеялась она, но не отстранилась, а наоборот, прижалась ближе, положив голову ему на плечо. — Знаешь, мне кажется, ты слишком хорошо себя ведёшь. Это подозрительно.
— А ты слишком милая, когда улыбаешься, — ответил он. — Это опасно.
Они шли через двор, покрытый мягким осенним золотом. Над их головами медленно кружились листья, солнце пробивалось сквозь ветви, отражаясь в стеклах башен. Элис чувствовала: даже сквозь Тенекровь, даже сквозь страх и борьбу — она снова была собой. Весёлой, дерзкой, немного колкой, но по-настоящему живой.
В библиотеке она села рядом с Гермионой, Пэнси, Блейзом и Гарри. Обстановка была непривычно тёплой — больше не было напряжённого молчания, взглядов исподлобья. Они обсуждали магические преобразования, шутили, а Блейз с Пэнси уже начали строить планы на будущее рождественское украшение спальни.
— Слушайте, а кто-нибудь когда-нибудь пытался использовать светящиеся слизеринские символы на потолке Большого зала? — с ухмылкой спросила Пэнси.
— Это жутко, — фыркнула Гермиона. — Но в твоём стиле.
— О, спасибо, я польщена, — театрально склонилась Пэнси.
Элис слушала их, а внутри всё отзывалось каким-то новым теплом. Её друзья... Они рядом. Снова. Даже Седрик, хоть и не был больше рядом, не вызывал боли. Лишь лёгкую грусть, которую она больше не позволяла расти в себе.
Поздно вечером, когда замок уже дремал, Элис сидела у окна в своей спальне. В руках она держала письмо. Второе от Ордена Феникса. Они благодарили её за встречу, обещали поддержку и писали, что она может связаться с ними в любое время. А ещё там был короткий приписанный от руки постскриптум:
«Ты сильная, Элис. И даже тьма не может скрыть того света, что ты несёшь. — Р. Л.»
— Люпин, — тихо прошептала она, улыбаясь. — Спасибо.
Вдруг дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Тео.
— Ты ещё не спишь? — прошептал он, заходя.
— Нет. Просто думаю. О хороших вещах.
Он подошёл ближе, сел рядом на подоконник и обнял её. Они сидели молча, только ветер шуршал листьями, и где-то далеко звучал вой — волчий, глубокий, тоскливый. Элис вздохнула и прижалась к Тео сильнее.
— Обещай мне, что, даже если всё станет хуже... — начала она.
— Я буду рядом. Всегда, — перебил он. — И, между прочим, ты мне обещала жить. Помнишь?
— Помню, — кивнула она.
— Тогда выполняй.
Элис рассмеялась сквозь слёзы и, не выдержав, поцеловала его — мягко, бережно. В том поцелуе не было страсти, только нежность. Словно подтверждение того, что даже в самый тёмный час можно найти дом — в человеке, в моменте, в надежде.
Утро в Хогвартсе началось с хлопот. Уроки, пересуды, письма... И слухов. Всё больше учеников с интересом наблюдали за Элис. Кто-то с тревогой, кто-то с уважением. Кто-то с восхищением. Её доброта и сила — заразительны. Её болезни боялись, но не её.
Даже Малфой, заметив очередной чёрный след на её запястье, подошёл к ней и бросил короткое:
— Если кто-то тебя тронет — скажи. У нас ещё старые счёты с этим миром.
— Спасибо, Драко, — тихо ответила она.
Он кивнул и ушёл, оставив её с лёгкой улыбкой.
Вечером, когда Тео снова устроился на диване в гостиной Слизерина, а Элис упала рядом, закинув ноги ему на колени, они болтали о глупостях.
— А если я завтра случайно подожгу твой учебник, ты... — начала она.
— Я буду знать, что ты влюблена в меня по уши, — лениво отозвался он.
— Придурок, — фыркнула она и пнула его.
— Ага, но твой, — подмигнул он.
— Ужасный.
— Обожаемый.
— Ты невозможный.
— Но ты меня любишь.
— К сожалению, — театрально вздохнула она, а потом засмеялась.
В её смехе не было боли. Только радость. Пусть завтра снова станет трудно, пусть болезнь покажет клыки — сейчас она смеялась. И рядом с ней были те, кто готов был держать её за руку до самого конца.