Легкий снег, шепот и признание.
После поцелуя в Большом зале, когда весь Хогвартс замер, а голос Флитвика от волнения сорвался на фальцет, Элис, вопреки ожиданиям, не сбежала, не спряталась, не попыталась сделать вид, будто ничего не было. Она стояла прямо, словно статуя в вихре эмоций, и смотрела на Седрика в упор. Его глаза искали её — отчаянно, жадно, почти испуганно.
— Последний шанс, — прошептала она ему, не отводя взгляда. — Если снова сделаешь мне больно... я больше не поверю ни тебе, ни кому-либо ещё.
Он сжал её руку в своей — крепко, будто боялся, что она растворится. Больше он не говорил слов. Просто был рядом, просто держал её — на глазах у всего Хогвартса. В тот вечер, за ужином, никто не смеялся, никто не сплетничал. Даже слизеринцы, обычно язвительные, молчали. Пэнси только кивнула Элис с другого конца стола, в её взгляде была поддержка. Даже Тео смотрел молча, но глаза его были полны чего-то, что он не позволял себе озвучить.
Недели шли, и зима всё сильнее охватывала Хогвартс. После падения с метлы и двухнедельного лежания в лазарете Элис вернулась не просто к жизни — она вернулась, словно переродившись. Стала тише, сдержаннее. Если раньше в ней бушевал огонь — теперь внутри неё сиял лёд, но не колючий, а твёрдый, прозрачный, чистый. Она по-прежнему помогала младшекурсникам, защищала друзей, тренировалась с командой — но её смех звучал реже, взгляд стал глубже, и даже её привычная язвительность потускнела.
Профессор Снегг во время урока зелий бросил ей почти уважительный взгляд, когда она ловко стабилизировала зелье, ускользнувшее у Забини.
— Миллер, — сухо бросил он, — вы не обязаны спасать всех. Даже Блейза.
— Я просто не люблю, когда кто-то горит, — спокойно ответила Элис.
На трибунах квиддичного поля теперь чаще слышали:
— Это она... «Королева Квиддича». Вернулась.
В один из вечеров она сидела у окна библиотеки, завернувшись в шарф, и смотрела, как снежинки падают за стеклом. Тишина была почти священной, когда вдруг напротив сел Тео.
— Ты изменилась, — сказал он.
— Люди меняются, — отозвалась она без эмоций. — Иногда это единственный способ не сгореть.
Он молчал, потом тихо добавил:
— Я скучаю по тебе, Элис. По той, что смеялась, спорила, обзывала меня занудой.
Она впервые за долгое время посмотрела на него не отстранённо, а по-настоящему.
— А я скучаю по себе той. Но она умерла в ту ночь, когда я увидела Седрика с Анджелиной. И знаешь, Тео, я не винила его. По-настоящему. Пока не поняла, сколько всего я потеряла в себе ради кого-то.
Тео сжал губы, словно хотел что-то сказать, но сдержался. И тогда, впервые за долгое время, он просто протянул ей руку. Без слов. И она вложила свою в его.
— Мы хотя бы можем быть друзьями? — спросил он.
— Мы и были ими, — тихо улыбнулась она. — Просто запутались.
Позже, ночью, когда Элис уже почти уснула в гостиной, Седрик пришёл, нарушая правило факультетских границ.
— Я не ждал, что ты простишь меня, — прошептал он, присев рядом. — Я... не знаю, достоин ли этого второго шанса.
— Пока ты стараешься — достоин, — сказала она, открывая глаза. — Но не забывай, что ты держишь в руках не только моё сердце. А всю мою веру в людей.
Он кивнул, и в его глазах не было прежней легкости. Только решимость и благодарность. Он поцеловал её ладонь, бережно, и Элис, впервые за долгие недели, позволила себе закрыть глаза — не от усталости, а от покоя.
И где-то, в самой глубине Хогвартса, где снег падал безмолвно, а стены помнили шепот тысяч историй, кто-то прошептал:
— У неё сердце льда. Но душа — всё ещё огонь.