Колесо Фортуны

Несколькими днями ранее…

— Долго репетировали? — Женевьева де Робеспьер выгнула тонкую бровь.

Её лицо оставалось совершенно невозмутимым. Том Реддл уже давно подумывал о том, чтобы прекратить это унизительное заискивание перед этой выскочкой, которая, как назло, отказывалась играть по его правилам и вести диалог так, как ему хотелось.

— Можете не отвечать. — Женевьева заметно скривилась. — Мне без разницы. Всё равно ваши предположения бессмысленны, так как не имеют никакого фактического подтверждения. Вы выдумали это, чтоб меня запугать. Но, знаете, сказки — они и в маггловском мире сказки. Вы читали «Новое платье короля»?

Том, внешне сохраняя невозмутимость, мысленно поморщился от нахлынувшего презрения. Он уже хотел обрушить на неё свой гнев, но она, словно почувствовав его раздражение, заговорила снова, не дав ему и слова вставить.

— Это маггловская сказка о том, как на службу к королю пришли шарлатаны, заверив его, что сошьют королю такой наряд, который увидеть сможет только умный человек, а не глупый и недостойный. Король согласился на их предложение. — Её самодовольство било по нервам, вызывая всё большее раздражение. — И вот, подходит день икс. Ему «вносят» его новое платье, но ни король, ни его свита не видят его. А глупым и недостойным выглядеть-то не хочется! Надел король это невидимое одеяние на процессию. И пока мальчишка-оборванец не крикнул «А король-то голый!», все лишь поддакивали совершенной несусветной глупости.

Ярость, клокотавшая внутри, уже просилась наружу, готовая вырваться, как разъярённый зверь. Перед ним стояла слишком важная персона, способная открыть перед ним двери, о которых он только мечтал. И Том, стиснув зубы, отчаянно пытался держать себя в рамках приличий, но этот взгляд — холодный, надменный, словно в неё вселились все чертовы Розье разом, — окончательно переполнил чашу терпения.

— Прекрасно, мисс Робер, — прошипел он сквозь зубы. — Прекрасная история. Но боюсь, она не имеет никакого отношения к нашей ситуации. Вы думаете, что можете обмануть меня своими дешёвыми уловками? Вы думаете, что я поверю в эту нелепую ложь о том, что вы — обычная австрийская аристократка? Позвольте мне напомнить вам несколько фактов, которые вы, видимо, предпочли забыть. Во-первых, ваша «австрийская» кровь почему-то идеально совпадает с кровью французской аристократки, Женевьевы де Робеспьер.

Реддл достал свой тёмно-зелёный платок, который он носил с собой всегда, и в этот момент ему казалось, что внутри него вот-вот взорвётся злорадный смех. На лице Робеспьер отразилось изумление. Неподдельное, ошеломляющее! Он предвкушал её поражение.

— Во-вторых, ваш амулет, который вы так старательно пытались скрыть, украшен гербом семьи де Робеспьер.

В его свободной руке качнулся золотой амулет, извлечённый им без малейших затруднений. Авроры оказались бездарно слепы, что Реддлу даже показалось, что где-то его может ждать подвох. Неужели всё было настолько просто?

— И, наконец, в-третьих, у вас удивительно глубокие познания в боевой магии и чарах иллюзий, которыми, как правило, не обладают девочки из благородных семей. — Реддл наклонился к решетке. — Продолжать, мисс де Робеспьер? Или вы, наконец, признаете, что ваше «новое платье» — это всего лишь жалкая попытка скрыть правду?

Лицо Робеспьер побледнело, словно на него нанесли слой мела. Как сладко было наблюдать за этим! Снежная королева, неприступная ведьма, наконец, сняла свою маску. И перед кем? Перед ним! Он сорвал с неё её маску безразличия и холода. И в груди стало так… тепло, почти приятно.

Но Женевьева де Робеспьер вдруг поднялась с места, оказавшись вплотную к прутьям, разделяющим их.

— Всё это — лишь косвенные улики, мистер Реддл, — неожиданно четко и мрачно произнесла она. — Кровь можно подделать, амулет — купить, а знания — приобрести. Это не доказательства, а лишь ваши домыслы, основанные на предрассудках.

— Предрассудки? — презрительно усмехнулся он. — Мисс де Робеспьер, вы недооцениваете мой интеллект. Я не строю свои выводы на предрассудках. Я вижу правду. И я вижу, что вы лжете. Кроме того, кровь здесь, — он приподнял тёмно-зелёный платок, — ваша. Иначе я бы не узнал, где именно вас держат.

Его пальцы словно сами по себе скользнули по её щеке. Совершенно нехотя. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, призванное не ласкать, а скорее оставить на коже отпечаток его власти.

Это был не жест влечения, а холодный, расчётливый ход в игре, где её спокойствие — главная цель для разрушения. Он наблюдал, как едва заметно дрогнули её ресницы, выдавая скрытое волнение. И в этом мимолётном проявлении слабости видел свою маленькую победу.

— Вы такая красивая, такая умная, такая… загадочная. Я уверен, что мы могли бы стать отличной командой. Вместе мы могли бы изменить этот мир.

Женевьева отвернулась от его прикосновения, отступая на шаг назад.

— Я не интересуюсь вашими предложениями, мистер Реддл. У меня другие цели.

Том резко отдернул руку. Он встряхнул ею, словно пытаясь избавиться от чего-то неприятного. Его глаза блеснули алым пламенем. Реддл был крайне раздосадован, но ему удалось обуздать свои эмоции.

— Вы делаете большую ошибку, мисс де Робеспьер, — тихо произнёс он. — Но, как я уже говорил, выбор всегда остаётся за вами.

Он повернулся и, не проронив больше ни слова, стремительно покинул холодную комнату, оставляя Женевьеву де Робеспьер в одиночестве. Том Реддл с трудом подавил желание размозжить её хрупкую черепушку об эти промёрзшие камни, но понимал, что подобный импульсивный поступок лишь усугубит ситуацию. И это невыносимо раздражало. Даже будучи беглянкой, предательницей, Женевьева де Робеспьер оставалась важной фигурой в этой запутанной игре.

С такими, как она, пустые угрозы не работают… Но он всё же допустил эту ошибку, позволив себе проявить слабость. Теперь на краю его сознания маячила назойливая мысль, что это было опрометчиво. Но он с досадой отмахнулся от неё, сосредотачиваясь на дальнейших действиях.

Её необходимо расположить к себе, завоевать доверие, пусть и обманом. Её необходимо подчинить, сломить её сопротивление, выведать все её секреты. А она, он был уверен, скрывает намного больше, чем показывает на самом деле. И, судя по всему, до сих пор обладает значительным влиянием на политическую ситуацию, нити которой так ловко держит в своих руках. Она ключ. И этот ключ должен стать его.

Том Реддл завернул в очередной тайный ход. Над его головой безмолвно зажёгся люмос.

«Что именно она скрывает? Какие тайные знания, какие забытые артефакты?» — Женевьева де Робеспьер — ходячая библиотека, полная запретных знаний, которые могут перевернуть мир. И он должен получить к ним доступ. Это — первое.

Но есть и второе, не менее важное.

Гриндевальд. Чутье подсказывало Реддлу, что тот рано или поздно выйдет на след Робеспьер. И тогда… Тогда наступит его звёздный час. Он должен быть рядом с ней, в тени, готовый в любой момент воткнуть нож ей в спину. Предать, выдать Гриндевальду, представив всё так, будто именно он, Том Реддл, раскрыл заговор и обезвредил предательницу. Лавры героя, благодарность влиятельных и сильных мира сего — аристократов, — продвижение по карьерной лестнице — всё это будет его. И, конечно же, он завладеет теми самыми знаниями, которые так жаждал Гриндевальд. Он заберёт себе всё. Гриндевальд лишь поможет ему в этом. Ведь даже у такого великого волшебника, как Гриндевальд, есть свои слабости.

Но для того, чтобы осуществить задуманное безупречно, необходимо завоевать её доверие, втереться в душу. А это представлялось непосильной задачей. Угрожай, лебези, льсти, груби — ничто, казалось, не давало результата. Любая попытка сломить её защиту разбивалась о ледяную стену безразличия и сарказма. Женевьева де Робеспьер, словно неприступная крепость, упрямо отказывалась открывать перед ним свои врата. И это заводило его в тупик, провоцируя на необдуманные действия. Нужно найти другой подход, более тонкий, более изощрённый. Нужно сыграть на её слабостях, разгадать её истинную сущность. И только тогда он сможет подчинить её своей воле.

«Но какие у неё слабости?» — задумался Реддл, тихонько прикрывая за собой дверь в свою спальню.

Альфарда Блэка, как обычно, не было — полог его кровати всегда оставался распахнутым. Где он постоянно пропадал, Тома абсолютно не интересовало. Больше воздуха, меньше идиотов, не способных выполнить простейшие поручения.

Том Реддл сердито стиснул челюсти. Альфард Блэк с его показным равнодушием к Слизерину, к нему, старосте Слизерина, вызывал приступы неконтролируемой ярости. Пожалуй, Блэк был первым однокурсником, на которого Том Реддл поднял руку. Впрочем, он уже не помнил наверняка, было ли это на самом деле. Но если и было, то Альфард сам навлёк это на себя. Своим вызывающим безразличием он словно нарочно провоцировал Реддла, подрывая его авторитет. В этого до тошноты вылизанного аристократишку, привыкшего к золотой ложке во рту, так и хотелось запустить парочку режущих заклинаний, в назидание, так сказать.

Кровать Аневрина Розье, как ни странно, тоже была пуста. Полог небрежно распахнут — он его оставил в таком положении три года назад. Его, Розье, поселили к Блэку и Реддлу на втором курсе, когда он только поступил в Хогвартс. И если поначалу Том Реддл даже не возражал против подобного соседства, то сейчас его радовало лишь одно — что ни один из этих двоих уже третий год не удосуживался ночевать в этой спальне. Так что спальня, хоть и неофициально, но принадлежала только ему — Тому Марволо Реддлу, лорду Волдеморту.

Том Реддл неспешно перевёл взгляд на свою собственную кровать. Её полог был загадочно задернут, что-то скрывая во мраке. Мысль о присутствии там кого-то ещё, помимо него, рождала в душе странное, почти щекочущее предчувствие. Медленно Реддл приблизился к кровати. Сдерживая дыхание, он осторожно коснулся плотной ткани. Он несколько мгновений колебался, а затем резким движением отдёрнул полог.

Существо внутри что-то недовольно промычало, жмуря глаза.

— Кто зажёг свет? — досадливо протянул Аневрин Розье.

— Выметайся, — холодно процедил Реддл.

— А я тут тебя, вообще-то, ждал. — Аневрин медленно сел и самодовольно закинул ногу на ногу, совершенно не собираясь никуда уходить с постели Реддла. — Или, может быть, мне завтра тебе настроение своим лицом с утра испортить? Что думаешь о таком предложении?

Реддл изо всех сил подавил ярость, заставив себя сохранять спокойное, почти незаинтересованное выражение лица. Он не позволит этому мальчишке увидеть, как тот выводит его из себя. Играем по его правилам.

— Не вижу смысла в подобных глупых выходках, Аневрин, — ровным голосом произнёс Реддл. — У меня нет времени на твои детские игры.

Без единого слова, лишь силой взгляда и едва заметного движения палочкой, зажатой в руке, Реддл использовал заклинание, заставившее Аневрина взлететь в воздух и рухнуть на холодный каменный пол.

— Ауч! — воскликнул Розье, потирая ушибленное место. — Не обязательно было так грубо, Том.

— Я предупреждал, — сухо констатировал Том. — Что тебе нужно?

Аневрин поднялся с пола, отряхнулся и, словно ничего не произошло, вновь уселся на кровать Реддла, скрестив ноги. Том недовольно стиснул челюсти, блеснул заалевшими глазами, но пересилив себя, только резко отдернул полог, двинулся в сторону своего сундука.

— Просто хотел поделиться кой-какими мыслями, — небрежно бросил Розье. — Касательно Женевьевы де Робеспьер.

Заметив, что Реддл не собирается продолжать разговор, Аневрин вздохнул и добавил:

— Знаешь, мне кажется, ты слишком сильно увлёкся этой девчонкой. Я, конечно, очень понимаю твой интерес, но… не стоит так явно демонстрировать его.

Том замер, не поворачиваясь.

— К чему ты клонишь, Розье?

— К тому, что твоё повышенное внимание к Женевьеве может привлечь ненужных гостей, — пояснил Аневрин. — Я, конечно, понимаю, что твоя осведомлённость впечатляет, но Винде Розье, моей тётушке, показалось странным, что я так часто спрашиваю о де Робеспьер. Она у меня женщина проницательная, сразу почуяла неладное. Я думаю, она уже обо всём доложила Господину и… он уже знает где её искать.

Аневрин на секунду замолчал, словно подбирая слова.

— И знаешь, что самое неприятное? Если Гриндевальд действительно выйдет на след Женевьевы, то ему будет абсолютно плевать на всех остальных. На твои планы, на твои амбиции… Он просто заберёт то, что ему нужно, и уничтожит всё, что стоит у него на пути. Не думаю, что ты входишь в его приоритеты. Так что, Том, будь осторожен. Игра с огнём может обернуться для тебя ожогом.

Том медленно повернулся, испепеляя Розье взглядом. В его глазах плескалось презрение, смешанное с лёгкой насмешкой.

— Благодарю за ценный совет, Розье, — процедил Реддл. — Но позволь напомнить тебе кое-что. В отличие от тебя, я привык добиваться всего сам, собственными руками. Мне не нужно прятаться за юбкой влиятельной тётушки и выпрашивать у неё информацию. Ты боишься, Аневрин. Ты боишься выйти из тени своей семьи и доказать, чего ты стоишь на самом деле. Ты боишься рисковать, боишься потерпеть неудачу. Ты привык, что всё достаётся тебе на блюдечке, но в этом мире, Розье, нужно уметь бороться.

Реддл усмехнулся, наблюдая, как меняется выражение лица Аневрина.

— И, кстати, насчёт Гриндевальда, — добавил он, словно невзначай. — Полагаю, ты переоцениваешь свои связи. Ты даже на рядового члена его армии не тянешь, не говоря уже о родственнике этой… Теневой Жницы Винды Розье. Так что не стоит беспокоиться обо мне. Лучше подумай о том, как самому не попасть под раздачу. А то, знаешь ли, Гриндевальд не любит, когда ему мешают. Особенно такие, как ты.

Как только в спальне воцарилась тишина, Том отвернулся от Аневрина и начал переодеваться из школьной формы в ночную одежду. Розье медленно поднялся с постели. Его взгляд стал задумчивым.

— Ты смотришь на мир слишком узко, Том, — тихо сказал Аневрин. Его голос прозвучал странно отстранённо. — Ты видишь только власть, силу, влияние. И думаешь, что все остальные преследуют те же цели. Но это не так. Есть вещи, которые гораздо важнее.

Он сделал шаг в сторону Реддла.

— Ты так одержим своим восхождением, что не замечаешь, как сам становишься пешкой на чужой шахматной доске. Ты думаешь, что контролируешь ситуацию, но на самом деле тебя используют. И, поверь мне, в конце концов ты пожалеешь о своём выборе.

— А ты слишком наивен, — прошипел Реддл. — И совершенно бесполезен.

Том прошёл мимо Аневрина, остановился перед зеркалом и принялся заклинаниями смывать с волос большое количество укладочного зелья, словно грязь.

— Если бы я был бесполезен, ты бы не просил меня узнать о…

— Вот именно, — с насмешкой в голосе перебил Реддл. Мёртвая хватка в волосах мгновенно сменилась небрежным каскадом тёмных локонов, обрамлявших бледный лоб. — Ты годишься лишь на роль мальчика на побегушках, гонца. Во всех остальных смыслах ты — ничтожество. Никчёмное существо, неспособное ни на что, кроме как передавать чужие послания. Даже твоим родителям стыдно представить тебя своему Господину.

Воцарилась тишина. Пару мгновений спустя в отражении за спиной Реддла мелькнули призрачные силуэты школьных мантий, и дверь с едва слышным стуком захлопнулась. Он снова остался наедине со своими мыслями. Том Реддл метнул взгляд на закрытую дверь, после чего с совершенно беспристрастным видом двинулся к своему письменному столу. На поверхность тёмного дерева упала тетрадка в чёрной обложке.

Зашелестели страницы. Том Реддл обмакнул перо в чернильницу и вывел на белоснежной странице первое слово.

Всегда приятно общаться с умным человеком, мнение которого во всём совпадает с твоим.

***

В ванных Слизерина, как и всегда, стоял полумрак. Единственный источник света — восковые свечи в настенных канделябрах. Здесь стояла тишина. Уже. Том Реддл успел принять все ванны, что только можно, смыв с себя всю возможную и невозможную грязь.

Каждый его день начинался по одному и тому же, выверенному до мелочей сценарию: подъём в четыре утра, смена постельного белья, удаление каждой пылинки с каждой поверхности в комнате заклинанием (и да не допустит Мерлин, чтобы хоть где-нибудь осталась хоть малейшая частица пыли, или чтобы хоть один предмет стоял неровно!). Затем — принятие чистой одежды и уход в ванные комнаты, где он предавался ритуалу очищения от скверны, которая, как ему казалось, пронизывала всё вокруг, отравляя его существование. Он должен быть чистым. Идеальным. Незапятнанным.

Всё, что хоть отдалённо напоминало о грязи, пробуждало в нём болезненные воспоминания о приюте. Вся эта нищета, убогость, холод пронизывающий до костей, вечный голод, сосущая пустота в животе, жестокость и озлобленность детей, женщин, мужчин, да даже чертовых животных, которые дрались за каждый объедок. Вся эта мерзость прошлого всплывала в памяти от одного лишь вида пылинки, от случайного пятна на ткани. И от этого хотелось избавиться любой ценой. Смыть, уничтожить, искоренить раз и навсегда, чтобы ничто не омрачало его безупречность, его чистоту. Чтобы ничто не напоминало ему о том, откуда он пришёл. Чтобы ничто не мешало ему стать тем, кем он должен стать.

Реддл пристально всматривался в своё отражение в зеркале. На бледной коже лица еле заметно проступил здоровый румянец, а от тёмных, влажных волос, поднимался лёгкий, танцующий в полумраке пар. Он выглядел отдохнувшим, почти безмятежным.

Последний раз плеснув в лицо ледяной водой, он закрыл кран и направился к выходу. В коридорах, гостиной и спальнях, скрытых за одинаковыми дверьми, стояла тишина. Все ещё спали. Именно за это Реддл и обожал это время суток. В гостиной царили приятная прохлада и умиротворение. Воздух, пропитанный влажностью, ещё не успел наполниться духами Шавон Трэверс — такими приторными и удушающими. Как бы эта идиотка ни старалась привлечь его, Тома Реддла, внимание, у неё ничего не получалось.

Увы, те отношения, о которых мечтает каждая девчонка в стенах замка Хогвартс, его не волновали. Низменные потребности казались ему такими же грязными, как и всё остальное — лишь ещё один источник потенциальной слабости, от которого нужно было держаться как можно дальше.

Разумеется, желаниям этой слабой, наивной и недалёкой половины человечества порой приходилось уступать — ради поддержания видимости «нормальности». И если бы не Брендис Лестрейндж, в конце пятого курса проницательно заметивший, что отсутствие у молодого человека каких-либо интересов, помимо учёбы, вызовет у окружающих закономерные подозрения, Том, вероятно, прослыл бы самым странным и отчуждённым студентом Слизерина. Пришлось играть роль, притворяться, чтобы не выделяться из толпы и не привлекать излишнего внимания.

Конечно, его и сейчас тихо за спиной называют лордом Неприступностью за его непонимание намеков… Знали бы они, что все эти «намеки» Том понимает совершенно прекрасно. И одни лишь эти намеки вызывали в Томе Реддле бурю негативных эмоций, отвращение к этой навязчивости, к этой липкой похоти, которая так и сочилась из глаз большинства девиц, стоило ему появиться в поле зрения. Хотелось выжечь её, искоренить, чтобы никто и никогда не смел смотреть на него как на кусок мяса, как на объект для удовлетворения своих низменных желаний.

И сколько бы раз это самое личико не помогало ему в достижении целей, он ненавидел его с каждым днём всё сильнее и отчаяннее. Ненавидел за то, что оно притягивало к нему ненужное внимание, ненавидел за то, что оно делало его уязвимым, ненавидел за то, что оно заставляло его притворяться, скрывать свою истинную сущность под маской привлекательности. Он мечтал избавиться от этой проклятой оболочки, стать тем, кем он действительно являлся внутри — властным, непоколебимым, свободным от каких-либо привязанностей и влечений. Особенно он ненавидел факт того, что он буквальная копия чертового жалкого маггла.

Том Реддл вошёл в свою спальню. Изумрудное полотенце идеально ровной складкой легло на комод, волосы тут же высохли под действием заклинания, но всё ещё выглядели непозволительно свободными и растрёпанными. В его голове тут же всплыл ехидный голос Лестрейнджа с его буднично брошенной фразочкой: «А девчонкам обычно так больше нравится, чем твои идеально зализанные шевелюры, Том. Расслабься, будь проще».

И, как бы Брендис ни удивился, но именно после этой брошенной фразочки, сказанной еще год назад в начале шестого курса, у Тома и пропало всякое желание хоть как-то нравиться этим самым девчонкам. Он вообще должен быть благодарен, что не получил жалящее проклятие в грудь в тот день. А у Тома было очень сильное желание именно это и сделать.

Вообще, Брендис многое позволял себе в присутствии Реддла, балансируя на грани дозволенного. Но окружающих это нисколько не удивляло. Их уже давно окрестили «лучшими друзьями», и с этим Том был совершенно не согласен. Кроме того, он был уверен, несогласен был и сам Брендис, прекрасно осознавая истинную цену их «дружбы». Лестрейндж был полезен — не более. Инструмент, который следовало держать под рукой, чтобы он всегда был готов к использованию.

— Кроме твоего Брендиса тебя терпеть никто не будет, — как-то бросил Альфард Блэк во время очередной язвительной перепалки. — Ты так и останешься одиноким идиотом, у которого даже одного друга не будет. Настолько ты, Реддл, мерзкий и отталкивающий.

Расплата за эти слова последовала незамедлительно. Это был первый раз, когда Реддл не смог сдержать свой гнев и сорвался. Не кулак. Не проклятие, наносящее лишь поверхностные увечья. Непростительное. Круциатус.

Воспоминание об искажённом от боли лице Блэка на миг промелькнуло перед глазами, вызвав едва заметную усмешку. С тех пор он больше не осмеливался говорить что-либо подобное в его присутствии. Том Реддл понял: страх — вот что сдерживало этих жалких людишек.

В течение получаса Реддл закончил все процедуры, создающие привычный образ послушного старосты Тома Реддла. Темные волосы аккуратно легли на бок, открывая лоб, накрахмаленный воротник рубахи обвязал изумрудный галстук. Черная мантия легла на плечи. Ладони скрыли знакомые темные перчатки.

До начала занятий было еще много. Раньше бы он тихо проскользнул по коридорам наружу, к озеру, или же на Астрономическую башню, и провел время там до самого завтрака, но сейчас, из-за долбанных авроров и их патрулей, это не представлялось возможным. Поэтому, подхватив книгу, «позаимствованную» из Запретной секции, Реддл двинулся в гостиную. Он сел на диван ближе к камину. Том всегда там сидел, если не был где-то в другом месте.

Реддл закинул ногу на ногу и открыл книгу на странице, отмеченной закладкой. Это был объёмный труд по тёмной магии, не такой древний, как он мог бы предположить, но, тем не менее, содержащий в себе немало полезной информации. Вообще, к подобной скучной и монотонной литературе Том никогда бы не прикоснулся, если бы не Женевьева де Робеспьер. Вероятно, это был единственный талмуд из всей Запретной Секции, который мог хоть сколько-нибудь объяснить Реддлу причину его провала, то, почему ему не удалось проникнуть в её сознание, прочитать её мысли, узнать её истинные мотивы. Эти золотые искры, мерцающие тогда в её глазах, преследовали его теперь постоянно, появляясь даже тогда, когда их не было.

Параллельно с поиском достоверной информации о таинственной наследнице, скрывающейся под личиной австрийской аристократки (которая, как выяснилось, оказалась самой любимой дочерью Апполинера де Робеспьера, получив при рождении баснословное состояние), её загадочном исчезновении из Хогвартса и подтверждения слов этого крашеного рыжего члена гриндевальдовской армии, которого он лично прикончил в Косом переулке, Реддл отчаянно искал ответы на свои вопросы, копаясь в пыльных страницах запрещенных Министерством трактатов.

Она была слишком неординарной, слишком сложной, совершенно не похожей на всех остальных, кто когда-либо встречался на его пути.

К сожалению, Реддл уже почти дочитал этот талмуд от корки до корки, но так и не смог выудить из него ничего действительно полезного, ничего, что могло бы пролить свет на тайну Женевьевы де Робеспьер. Всё, что предлагали эти пожелтевшие страницы, это странные, порой отвратительные описания скрещивания людей, попыток создания «идеального» существа, а затем и опыты, проводимые над получившимися гибридами, чудовищные по своей жестокости.

Конечно, чтобы проникнуть в разум подобного скрещенного существа, требовалось приложить немало усилий, ведь, по сути, в одном теле одновременно функционировали два, а то и более параллельно мыслящих разума. Но это было не то. В голову к Робеспьер он просто не попал. Да, он видел смазанные, неясные образы, подобно смутному сновидению, ускользающему при пробуждении. Но это было совсем не то, что описывалось в книге. Не сопротивление, не хаотичные мыслеформы, а словно… пустота. Нет, не бездуховность, а скорее — тёмная, пугающая тишина, скрывающаяся за маской безупречного контроля. И это настораживало его больше всего.

Существовала еще одна запретная книга, касающаяся природы души и всего, что с ней связано. Но там не было ни единого упоминания о золотых искрах в глазах. В голову Тома закрадывались крамольные мысли о том, что с её душой может быть что-то не так. Например, она могла быть разделена на осколки, подобно его собственным крестражам, но… в его голову всё ещё можно проникнуть, пусть и с огромным трудом, преодолевая колоссальную защиту. Почему-то Реддл был в этом отчётливо уверен. Именно поэтому он не решался повторять попытку, опасаясь раскрыть свои секреты. Лучше пока не рисковать. Необходимо найти другой способ. Более безопасный.

Со стороны лестницы послышались торопливые, едва уловимые шаги. Кто-то приближался. Это оказалась Друэлла Розье, вторая староста Слизерина. Реддл медленно поднял голову, окидывая её ленивым, оценивающим взглядом и по выработавшейся привычке едва заметно кивнул в знак приветствия. Старшая сестра Аневрина Розье ответила на его жест таким же сдержанным поклоном и, словно тень, проскользнула в сторону ванных комнат. Она, как всегда, была безупречна — одета, причёсана, словно только что сошла с обложки модного журнала. Пунктуальная и обязательная. И, что удивительно, она казалась умнее, чем её младший братик. Хоть и была девушкой.

Как только Друэлла вышла с ванных комнат, словно по щелчку пальцев, вниз начали спускаться и остальные слизеринцы. Изо дня в день ничего нового. Том — Друэлла — остальные.

Реддл уставился в пылающий в камине огонь. Примерно двадцать-тридцать минут, и на диван опустится Брендис, бурча под нос оскорбления в сторону Альфарда Блэка, с которым успеет столкнуться в ванной комнате, и погрузится в созерцание излюбленных книжек от новомодных популярных трансфигураторов. Через еще пять минут спустится павлин Абраксас и перекинется парой десятков будничных фраз с Ноттом.

Ровно так и случилось и в этот день. Том закрыл свою книгу, скрыв её под отвлекающими чарами, унес её в свою комнату и, когда Малфой вдоволь наговорился с Ноттом, спустился вниз.

Все как и всегда. Даже скучно.

***

Уже наступил вечер. Том Реддл в окружении избранного круга сокурсников расположился за столом Слизерина в Большом Зале. Сегодня подавали пышный мясной пирог, и многие, истосковавшиеся по этой сытной еде, накинулись на него с жадностью. Помимо пирога, разумеется, предлагались и другие блюда, но так как этот пирог появлялся в меню Хогвартса не так часто, а остальная еда студентам изрядно приелась, его смели со стола практически мгновенно.

— Том, а ты точно пойдёшь на бал? — пропищала Шавон Трэверс, умудрившись проникнуть в его личное пространство, положив голову на его плечо и уставившись снизу вверх мечтательными глазами. Хотелось, не раздумывая ни секунды, схватить её и с силой отшвырнуть до самого стола Пуффендуя.

— Отстань ты от Тома, — пробурчал Брендис, подавившись куском пирога и одаривая Шавон осуждающим взглядом. — Вон, он даже дожевать нормально из-за тебя не может, приставака.

Том Реддл действительно замер, стиснув зубы и напрягая все силы, чтобы сдержать рвущееся наружу раздражение и презрение. Шавон, казалось, совершенно не обращала внимания ни на колкие слова Брендиса, ни на неодобрительные взгляды окружающих. Она не видела и не слышала вокруг ничего, кроме этого ангельского личика Тома Реддла.

— Мисс Трэверс, я бы попросил вас соблюдать дистанцию, — наконец, выдавил из себя Том, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и спокойно, несмотря на клокочущую внутри ярость. — Мне неудобно.

Шавон, казалось, совсем не смутилась его холодным тоном и с невинным видом отстранилась.

— Прости, Том. Я только хотела узнать… Вдруг ты ещё не нашёл себе пару…

— Обязательно найдёт, — влез Брендис. — На такого красавчика в последнюю минуту очередь выстроится. Да я бы сам…

Реддл проигнорировал двусмысленный комментарий Лестрейнджа. Бал его не интересовал совершенно. Это было лишь пустой тратой времени. Единственное, что занимало его мысли, — Женевьева де Робеспьер и те тайны, которые она так тщательно скрывала.

— Я даже платье новое сшила, специально для тебя… — пробормотала Шавон. — То есть… Для бала, конечно. Но я выбирала его, думая о тебе!

Том нахмурился. Она начинала его раздражать сильнее, чем обычно.

— Шавон, тебе не кажется, что ты слишком навязчива? — внезапно вмешался Брендис, как будто пытаясь спасти Тома. — Оставь парня в покое, дай ему спокойно поесть.

— Я просто хочу пойти с ним на бал! — всхлипнула Шавон, её глаза наполнились слезами. — Это так сложно понять?

Том тяжело вздохнул. Ситуация выходила из-под контроля. Нужно было что-то решать, и как можно скорее. Он уже открыл рот, чтобы вежливо, но твёрдо отказать ей, когда услышал обрывок разговора за спиной.

— Слышали? Говорят, Робер выпустили…

— Да-да. Я видел, как её авроры сопроводили до башни Когтеврана.

— Думаешь, и на бал пойдёт?

— Я через Брауна узнавал, что у неё даже пара есть! Кто-то из Прюэттов, вроде… Или Блэк? Не помню…

Том вдруг резко повернулся к Шавон, которая всё ещё смотрела на него полными надежды глазами:

— Хорошо, мисс Трэверс, — произнёс он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более искренне. — Я согласен. Пойдём вместе на бал.

Брендис подавился воздухом, едва не задохнувшись от изумления, и одновременно с этим стол Слизерина взорвался гулом изумлённого восхищения и бурных аплодисментов. Шавон взвизгнула от переполняющей её радости и бросилась обнимать Тома, при этом чуть было не задушив его в порыве своей нежности. Он же, в свою очередь, в благодарность одарил её нежной, почти ангельской улыбкой, но в глубине его глаз бушевала буря, клокотала ярость и созревал зловещий план. Ему, конечно, всё равно пришлось бы пойти на этот дурацкий бал в компании какой-нибудь девицы — для поддержания имиджа, для соответствия образу. Но теперь у него появилась реальная причина там быть. Женевьева. Её необходимо было увидеть, нужно было выяснить, что она замышляет, с кем собирается танцевать, кому доверяет. Главное — не упустить её из виду, не дать ей возможности совершить что-либо, о чём она впоследствии обязательно пожалеет.

— Ой, Том, я так счастлива! Тебе понравится! Я обещаю! Да я сделаю всё, чтобы тебе понравилось! — щебетала она, прижимаясь к нему всем телом, не замечая его каменного лица.

Внутри от злости всё клокотало. Только что он поступил как маленький мальчик, ведомый какой-то шавкой. Как же это мерзко…

«Женевьева де Робеспьер, ты ещё пожалеешь, что заставила меня на это пойти!»

Как только Шавон отцепилась — а это случилось только тогда, когда на горизонте показалась Друэлла Розье, подозвавшая к себе рукой, — Том наконец-то доел остывший кусок пирога. Брендис нагнулся через стол.

— Что это за фарс? — прошептал он, понизив голос почти до шёпота. — Ты же её на дух не переносишь. Что ты задумал, Том? Не говори, что дал слабину? Или, не дай Мерлин… влюбился?

Том окинул Лестрейнджа презрительным взглядом, от которого у того по спине пробежали мурашки.

— Не говори глупости, Брендис, — прошипел он, стараясь говорить максимально тихо, чтобы их разговор не привлёк ненужного внимания. — Ты же знаешь, что Шавон Трэверс меня не интересует.

— Тогда что всё это значит? Зачем тебе этот цирк? — не унимался Лестрейндж, поймав его взгляд и пытаясь разгадать его намерения.

— У меня есть свои причины. Просто поверь, что всё идёт по плану.

Брендис на мгновение замолчал, пристально изучая его лицо, словно пытаясь прочитать его мысли. Наконец, он вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Ладно, Том. Как знаешь. Но помни, если тебе понадобится помощь, я всегда рядом.

Том лишь слегка кивнул в ответ, не проявляя никакого желания продолжать этот неприятный разговор. Ему вовсе не нужна была помощь Брендиса. Он предпочитал действовать в одиночку, доверяя только себе.

Наступила долгая пауза, пока Реддл методично доедал свой пирог. Наконец-то он перевёл взгляд на Брендиса.

— Кстати… ты нашёл ту информацию о перстне, которую я тебя просил, Брендис? Что-нибудь интересное удалось выяснить?

Брендис промычал что-то себе под нос, исподтишка осмотрел стол вокруг, скривил лицо и отмахнулся.

— Потом. — Брендис сунул вилку с запечённым картофелем в рот.

Реддл выгнул бровь, пристально всматриваясь в лицо Лестрейнджа. Тот замер, уставившись на Тома в упор.

— Фто? — не прожевав, спросил Брендис. Он спешно проглотил. — Тебе прямо здесь рассказать?

Том продолжил молчать, одаривая Лестрейнджа мрачным, испепеляющим взглядом, от которого тому становилось не по себе.

— Знаешь, когда ты на меня так смотришь, я ненароком возбуждаюсь, — протянул Брендис, и тут же получил от Тома желаемую реакцию: он закатил глаза и перестал так на него смотреть. Брендису тут же стало спокойнее. — Хотя, знаешь, я даже понимаю девчонок.

— Замолкни.

Том сердито вздохнул.

— Встретимся сегодня в моей спальне, после отбоя. И чтобы вся информация о перстне у тебя была, — прошипел Том, поднимаясь с места. — Иначе тебе не поздоровится, Брендис. Ты меня понял?

— О, в спальне? В твоей? — томно протянул Лестрейндж. — Интересно, как же мне не поздоровится, Том?

— Круциатусом приложу, — процедил Том сквозь зубы и двинулся на выход.

Брендис тяжело вздохнул.

— Жаль, — буркнул он, поджав губы и уткнувшись в тарелку с недоеденным картофелем.

Том быстро оказался в своей спальне. Заперевшись, он скинул все учебники и тетради на кровать, тут же растасовав их по всем полкам. С яростным движением вырвав платок из кармана мантии, он схватил со стола свиток пергамента — карту Хогвартса, которую кропотливо вычерчивал с самого прибытия в замок. Том приложил уголок платка, где им были выведены не самые простые руны, к карте и прошептал заклинание. Серебристые нити вспыхнули под его пальцами, контрастируя с тёмно-зелёной тканью. Словно ядовитые щупальца, они заструились по карте, расползаясь по её поверхности.

«Башня Когтеврана», — констатировал Том, вглядываясь в карту. Женевьева и правда находилась там. И, судя по ориентиру, окна её комнаты выходили прямо на квиддичное поле. «Не просто пустой слух, значит, был о твоём высвобождении».

Том усмехнулся, отпустил платок, который тут же изящно опустился на карту, и сел на стул, неотрывно глядя на серебристую точку на карте. В не до конца закрытом ящике, откуда Том достал карту, блеснул золотой амулет. Его свет тускло мерцал в полумраке комнаты. Некоторое время Том сидел неподвижно, устремив взгляд в одну точку, словно в трансе. Затем, словно очнувшись от наваждения, он протянул руку и выудил амулет из ящика. Пальцы сомкнулись на нём, ощутив холодную гладкость металла.

Это была изящная вещь тонкой работы. Выгравированный герб был полон едва уловимых деталей: искусно вырезанный из рубина ключ, занимающий верхнее правое поле; вырезанный из обсидиана ферзь в верхнем левом; в нижнем левом — сова с распахнутыми крыльями и глазами из лазурита; а в правом — роза с шипами из чёрного турмалина. Над щитом возвышалась изящная герцогская корона, усыпанная мельчайшими сапфирами. А по сторонам, словно верные стражи, поддерживали щит два изящных волка. Взгляд Реддла замер на надписи над короной, выгравированной тонкими, витиеватыми буквами: «Rien n’est sacré».

— Ничто не свято, — прошептал Реддл.

Взгляд скользнул по искусно вырезанным фигуркам, по острым уголкам герба.

«Даже в их фамильном гербе сквозит высокомерие и цинизм», — подумал он, усмехнувшись.

В этом амулете, в этой демонстрации силы и власти, он увидел отражение Женевьевы — такой же неприступной, загадочной и опасной. И его решимость овладеть ею лишь усилилась, обратившись в настоящую одержимость.

«Посмотрим, как долго ты будешь крепка, когда я доберусь до тебя», — Том сжал цепочку в руке, но вдруг забросил её обратно в ящик, оставив карту и платок на месте. Взмахнув палочкой, он уничтожил скопившуюся на поверхности стола пыль, которую, казалось, видел только он, и, подхватив полотенце, двинулся к ванным.

Сейчас там, должно быть, достаточно людей. И к лучшему. Иногда стоит посветить своим лицом перед однокурсниками. Нужно же поддерживать визуальную связь с факультетом.

В ванных комнатах действительно были студенты. Кто-то умывался, кто-то занял душевые кабинки. Кто-то, усевшись на комоды, собрался кучками, покуривая новые сигареты. Впрочем, их видимость тут же испарилась при виде Тома. Все знали, что Том Реддл ненавидел запах табака. Одного презрительного взгляда в сторону пятикурсников хватило, чтобы они, слезая с комодов, рысью метнулись из ванн. Остальные же продолжали заниматься своими делами — это не они же курили сигареты в непроветриваемом помещении!

Смыв с себя пот, впившийся въедливый аромат духов Трэверс и обильное количество «лака» с головы, Том Реддл покинул ванные комнаты. Но не успел он отойти и на метр, как того окликнул знакомый голос.

— Том, есть новости! — заявил Абраксас, выходя из ванных вслед за Томом. Его влажные волосы, с начала этого года состриженные до плеч, были аккуратно зачесаны назад. — Я слышал, мисс Робер выпустили.

— Я уже знаю, — холодно ответил Том, не замедляя шага и не поворачиваясь в сторону Малфоя. — Ещё что-то?

Малфой что-то промямлил.

— Слизнорт сегодня был особенно болтлив, — наконец, прозвучало что-то членораздельное. — Говорит, по желанию других лиц приглашено слишком много посторонних.

Том замедлился, нахмурившись.

— И? — коротко бросил Том, поворачиваясь к Малфою всем корпусом.

— Я узнал, что авроры планируют операцию. Прямо здесь, в Хогвартсе, — протянул Малфой, понизив голос до шёпота. — Мне сообщил об этом декан. Капитан Хоффман намерен устроить засаду для тайных последователей Гриндевальда прямо во время бала. Думаю, ты понимаешь, что это значит… Я решил, что должен тебя предупредить.

Том на мгновение замолчал, остановившись. Аврорат-таки решил действовать?

— Значит, бал превращается в охотничьи угодья, — задумчиво произнёс он.

Бросив на Абраксаса быстрый, изучающий взгляд, в котором читались не то благодарность, не то пренебрежение, Том отвернулся и зашагал прочь, погружённый в свои мысли, оставив позади себя ничего не понимающего Малфоя. Он обдумывал услышанное, в голове рождались контрмеры и корректировки в собственные планы.

Отчего-то он был уверен, что эта миссия Аврората создана не сколько для возможных приглашенных тайных последователей, сколько для «Жизель Робер». Том Реддл знал, по какой причине её допрашивал Майкл Хоффман. Знал о том, какие обвинения с неё сняли. Он прекрасно знал о том, что её покрывает сам Дамблдор. И покрывает не за что-то там, а за целое убийство. Убийство Яксли.

Как оказалось, Том оказался умнее опытных авроров и допросил тех школьных эльфов, что чаще всего наблюдались рядом с компанией Женевьевы де Робеспьер. И один из них прокололся. Как там его зовут? Плонк? Ужасное имя. Тому пришлось ещё и его память подтереть, чтобы тот всё Женевьеве де Робеспьер не выдал. Изворотливый гад попался, идейный. И чем эта расфуфыренная аристократка его привлекла?

Том Реддл долго размышлял о том, как Женевьева де Робеспьер и Джейн Аббот смогли солгать под Сывороткой Правды. Настолько долго, что пришел к выводу, что обе могут скрывать, например, зелье-антидот. И к этой мысли Том пришел достаточно быстро. Ему достаточно было вспомнить о том, что мисс Аббот — любимица Слизнорта, зельевар и аптекарь. А ещё, её «жених» (которому, видимо, начхать на договорённости между семьями, раз он решился начать отношения с Макмиллан) имеет одну очень несуразную аллергию на Зелье Правды. Возможно, изначально это было что-то вроде противоаллергенного зелья, но потом что-то пошло не так, и она создала… антидот. Антидот, способный лгать под зельем Правды.

В упёртости и целеустремлённости этой гриффиндорки он не сомневался. Но кто бы мог подумать, что её непоколебимое желание помочь близким выльется в столь отчаянную криминальную аферу? За это, если всё раскроется, её ждёт куда более суровое наказание.

Впрочем, факт знания о том, кто именно, и каким образом был убит Джеральд Яксли — весьма интересная информация, которой однажды можно воспользоваться и надавить на Женевьеву де Робеспьер. Ну, или же на Джейн Аббот, если Женевьева не решится согласиться играть по его правилам…

Том бросил взгляд на часы в своей комнате. Скоро отбой.

Он взял в руки книгу, позаимствованную из Запретной Секции, и погрузился в чтение. Вскоре в дверь постучали. Не успел Том ответить, как внутрь вошел Брендис Лестрейндж. Он безмолвно закрыл за собой дверь и прошествовал к столу. Куда положил какую-то книгу с кучей вставленных в неё разноцветных бумажных закладок. Нагло заняв стул, стоявший у стола, он закинул ногу на ногу и уставился на Реддла.

— В общем, я связался с мсье Лестрейнджем. — Брендис задумчиво оглядел изумрудный полог над кроватью Тома. — Не обошлось без его старческих капризов, но он мне отослал во-о-от эту книгу.

— Предлагаешь мне её прочитать? — выгнул бровь Реддл, мрачно оглядывая сокурсника.

— Моё дело предложить, — пожал плечами Брендис и вдруг повернул взгляд на стол, на котором расположилась карта, но о мелькающем серебристом безымянном пятнышке в башне Когтеврана ничего не сказал. — В любом случае… я её полистал, там такая скукота! Женские романы намного интереснее.

— Ты её читал? — Том даже слегка опешил.

— Знаешь, когда тебе угрожают Круциатусом и не такое сделаешь. В общем, не знаю, зачем тебе этот перстень, но, как я понял, он совершенно бесполезный для нас. Ибо мы не те… тео… короче говоря, прочитаешь, поймешь. Я не выговорю это, несмотря на то, что латинский учил. Это к Аневрину за чтением латыни и рассуждениями об истории и философии обращаться надо, а не ко мне.

Том раздраженно выпрямился, отложив свою книгу, и потянулся к фолианту на столе. Он, хмуря брови, раскрыл её почти в середине.

— На розовой закладке впервые это слово появляется, — тут же помог Брендис.

— Почему на розовой? — пробурчал Том, листая до нужной страницы с ярко-розовой закладкой, изрисованной какими-то цветочками.

— А что, завидно? Могу тебе подарить.

— Замолкни.

Том скользнул взглядом по нужной странице.

— Теогонос, — прочитал он слово, подчеркнутое тонким графитовым карандашом.

— Во! — воскликнул Брендис. — Точно! Несмотря на то, что в тексте приводится множество доказательств тому, что эти тегос, — от коверканья Том едва заметно скривился, — на самом деле выдумка, большинство исследователей Господина всё же склонны думать, что сила в перстне всё-таки скрывается. Он изучался с 1936 года Патрисом де Робеспьером и его командой учёных. Как сказал мсье Лестрейндж, мсье Патрис и его люди выкрали его из хранилищ Капитолия. Тогда как раз наконец-то сумели внедрить своих людей в их лоно. Изучали они его до 1939-го, пока Патрис не помер. Тогда же казнили и его сторонников. Другим браться за изучение не хотелось, ну а Женевьева де Робеспьер, увы, женщина. И на тот момент ещё и слишком юная. Ей бы в любом случае ничего не доверили. Колечко, в итоге, до лета 1944 года хранилось у мсье Фикельмона, пока загадочным образом не пропало. Этого в книге нет, если что. Об этом мне поведал старик Жоффруа Лестрейндж ещё неделю назад в одном из писем…

— Я понял. — Том перелистнул книгу до оглавления. — Только я понять не могу, причем здесь история магии и эта работа, — Том закрыл книгу, вчитываясь в обложку, — Эстафиоса Лампрелли.

— Ну, ты же умный, что-нибудь придумаешь, — пожал плечами Брендис. — В любом случае, ты просил разузнать — я разузнал. Даже перевыполнил план.

— С последним ты перегнул, — процедил Том, тут же погрузившись в изучение предисловия.

— Неправда. И ты это знаешь.

— Не навязывайся.

— Ну, тогда я пошёл? И закладку верни, я её этим летом на книжном фестивале в конкурсе для maman выиграл.

— Подавись, — бросил Том, взмахнув палочкой.

Лестрейндж ловко поймал розовую закладку с цветочками, летевшую прямо в его лицо, и резво поднялся с места. Остановившись у двери, он повернулся к Реддлу, одарив его лукавой улыбкой.

— Учитывай, что большая часть этой книги — нудятина. Я проставил закладки на более-менее интересных моментах… О! — Брендис вдруг что-то вспомнил. — Между какими-то страницами я оставил письмо от старика Жоффруа. Так, мимоходом глянь.

И, тихо прикрыв за собой дверь, исчез.

Том Реддл пару секунд смотрел на запертую дверь, вслушиваясь в едва слышимые отдаляющиеся шаги, после чего принялся листать книгу в поисках обещанного письма. Спустя мгновение он вынул распечатанный конверт. Том мазнул глазом по восковому штампу с аккуратно выведенным на нем гербом рода Лестрейндж. Шлем, обвитый змеей.

Потеряв интерес, он раскрыл конверт, достав из него дорогую мягкую белоснежную бумагу с аккуратно выведенными на ней буквами.

«Любезный Брендис,

Долгом считаю уведомить Вас о том, что Ваши письма доходят до меня с неизбежной скоростью. К прискорбию моему, я не могу выкроить и малой толики времени, дабы посетить Вас на Роман-Бридже, ибо дела, кои обрушились на меня в последнее время, не оставляют мне ни единой свободной минуты.

Я неожиданно рад Вашему интересу к тому, что я в Вас взращивал с самого вашего рождения, несмотря на то, что ваши батюшка и матушка были против. Благодарности моей нет предела, когда Вы содействуете нашим планам, мой дорогой. И я очень благодарен за это, и в честь этого готов с Вами поделиться некоторыми наработками, о которых писал мсье де Робеспьер. Увы, пришлось попотеть над тем, чтобы разобрать его мельтешащий почерк, и я надеюсь, Вы оцените по достоинству мой труд, который я мог и не делать.

Не смею более утомлять Вас пространными рассуждениями и перейду непосредственно к сути нашего общего предприятия. Позвольте поведать Вам о неизбежных разногласиях в записях самого Робеспьера. Позвольте доверить Вам, что сии письмена — едва ли не единственное, что уцелело от пожара 1939 года в Тулоне, посему мы и обладаем ныне знанием о силе Перстня Тихеи, извлеченного из глубоких хранилищ Капитолийского Холма. В начале своего пути изучения сего ценного артефакта Патрис, юноша впечатлительный, писал о нём с неимоверным вожделением и восторгом. Вначале он обнаружил в нем некое, если позволите мне привести его собственные слова, «трепетание» внутри камня. Впоследствии он объясняет это присутствием в нем некой древней силы и высказывает предположение, что жрецы, быть может, соблазнились отступить от своих постулатов и прибегли к темным искусствам для создания сего чуда. Патрис де Робеспьер приводил подробные описания многочисленных экспериментов, но, к сожалению, не в личном дневнике… Однако, судя по всему, приходит к выводам неоднозначным, ибо после лета 1938 года его записи приобретают весьма противоречивый характер. Всё чаще в его личном дневнике встречаются фразы: «Сей перстень несет в себе великую опасность», «Укрыть от посторонних глаз» и «Предать огню сие чудовище». Но, так или иначе, очевидно, что сей перстень ниспослал Патрису немалую удачу. Не сочтите меня за безумца, мой дорогой друг, я вполне владею рассудком. Выводы, касающиеся некоторых свойств перстня, весьма однозначны: он дарует владельцу силу, удачу и, если позволите столь грубое выражение, — неуязвимость. Прошу Вас, не смейтесь, любезный Брендис, я лишь пересказываю слова Патриса!

Увы, большей части знаний, коими обладал Патрис де Робеспьер и его команда ученых, мы так и не обрели ввиду отсутствия ключевой информации. Перед кончиной своей Патрис предал огню библиотеки, кабинеты и лаборатории, а ученых своих заставил кровью поклясться в вечном молчании о тайнах. Ах, как же фамилия Робеспьер склонна к кровавым обетам! Один Патрис чего стоит! Но позвольте мне прервать сие отступление, прошу прощения, любезный друг. Итак, достаточного количества знаний в нашем распоряжении не имеется. Пытки и допросы с 1939 по 1941 год всех членов его группы учёных также не дали существенных результатов. Да что там, из личного дневника Патрис де Робеспьер зверски вырвал около пяти листов! Должно быть, он узрел нечто, чем возжелал обладать самолично, ибо иного объяснения его столь эгоистичному поступку я не нахожу. Мсье Патрис всегда был эгоистом. И, по всей видимости, обуздав сие «чудовище», как он его ласково именовал даже на наших собраниях, он пожелал оставить ценные сведения при себе. Но, возможно, Господин Гриндевальд знает гораздо больше, нежели мы, ибо мсье Патрис в начале своего пути был весьма склонен к докладам по поводу своих изысканий.

Не смею более утомлять Вас своим многословием, любезный Брендис. Смею надеяться, что сие послание прольет свет на некоторые важные вопросы. Сердечно благодарю за Ваше внимание и неподдельное усердие. Буду несказанно рад скорой встрече и возможности продолжить наши беседы.

К сему посланию прилагаю ценнейший труд капитолийского жреца-ученого, жившего около трехсот лет назад. Эстафиос Лампрелли в своих многочисленных трудах нередко касался различных тем, связанных с артефактами, сокрытыми в недрах Капитолийского Холма. К крайнему сожалению, именно о Перстне Тихеи он оставил лишь два труда: один находился в распоряжении Патриса — и ныне, увы, бесследно утрачен, — другой же остался у капитолийцев. Сколь бы дерзкими мы ни были, добыть еще один манускрипт у жрецов нам не представляется возможным. Они, увы, все еще питают к нам неприязнь, хоть и вступили с Господином в переговоры. Однако в прилагаемом труде содержится некоторая общая информация обо всех артефактах Капитолия, сходных с Перстнем.

Помните, любезный Брендис, — все во имя всеобщего блага.

Искренне Ваш, Жоффруа Лестрейндж.»

Том медленно отложил письмо, сунув его в конверт. Теперь оно его мало занимало, и он погрузился в чтение книги. Через некоторое время рядом с Реддлом оказались чистые тетради и его личный дневник. Делая пометки и изредка переговариваясь с той частью себя, которая была заключена в глубине тетради в чёрной обложке, Реддл методично пробирался сквозь каждую главу, написанную вычурным языком, какого не встретишь даже в произведениях времён правления королевы Виктории. Казалось, что это была гремучая смесь дословного перевода с устаревшего итальянского, вкраплений латыни и старофранцузской терминологии. Этот Эстафиос Лампрелли, должно быть, был весьма эксцентричным учёным, учитывая, что его единственная широко известная работа была посвящена мифам и легендам, а о других его трудах никто и не подозревал.

В какой-то момент Том с кровати переместился за стол, где с большим усердием расписывал тетрадные листы. Один раз он даже поставил кляксу, что его изрядно и мгновенно взбесило. Конечно, от некрасивого пятна на бумаге он избавился, взмахнув волшебной палочкой из тиса, но приниматься за дальнейшее письмо не стал. Он устало откинулся на спинку стула. Мягкая шелковистая кудрявая прядка упала прямо на его лоб.

Том Реддл некоторое время сидел неподвижно, унимая своё внезапное раздражение. Его взгляд задержался на карте. Серебристая точка уже несколько часов стояла на одном и том же месте, разве что только немного мигая. Должно быть, Женевьева де Робеспьер спала. По крайней мере, так предполагал Том Реддл. Ему было неизвестно, что она, подобно ему самому, часто бодрствует ночами, погружённая в изучение книг. Книг, которые должны были пролить свет на волнующие их вопросы. Но пока что оба испытывали лишь нарастающее раздражение.

***

— Я не думаю, что это хорошая идея, — пробурчал Малфой, с сомнением изучая каталог цветочного магазина, который «попросил» изучить Том Реддл. — Может быть, сначала узнать цвет платья? Papillon, мисс Робер, как мне кажется, ведь явно будет не… в белом.

— Согласен, — неожиданно поддакнул Лестрейндж, отрываясь от изучения описания экзотических орхидей. — Девчонки же любят, когда подарки сочетаются с их внешностью. Особенно на балу. К тому же, — Брендис понизил голос, — я слышал, что в белом будет мисс Питерсон, та выскочка, что месяц назад тебе в чай подливала Амортенцию… не буди в ней зверя!

Том, не отрываясь, смотрел на каталог.

— Мне нет дела до цвета её платья, — произнёс он ледяным тоном, от которого по спине Малфоя пробежал озноб. — Как и до мисс Питерсон и её неудачных… попыток привлечь моё внимание.

Он захлопнул каталог, отложив его в сторону.

— Я хочу, чтобы вы заказали белые лилии. Много белых лилий. Просто. Белые. Лилии.

— Но, Том… — попытался возразить Малфой, однако встретившись с непроницаемым взглядом Реддла, осекся.

— Вы что-то хотите сказать, Абраксас?

Малфой покачал головой и вздохнул, сдаваясь. Лестрейндж же лишь молча наблюдал за происходящим, прекрасно понимая, что спорить с Реддлом бесполезно. Когда Том что-то решил, переубедить его было невозможно.

— Хорошо, Том, как скажешь, — протянул Малфой, поднимая каталог. — Белые лилии. Много белых лилий.

Том кивнул и отвернулся к окну Большого Зала, погружаясь в свои мысли. Белые лилии. Символ чистоты и невинности. Идеальный контраст с тем, что он знал о Женевьеве де Робеспьер. Вдруг Том вновь уперся взглядом в Малфоя.

— И ирисы.

— Что?

— Синие.

— Не-е-ет, Том, никаких синих ирисов, — возмущенным шепотом проговорил Брендис. — Особенно в совокупности с белыми лилиями. Я узнавал, что у твоей спутницы на бал будет голубое платье. Шавон может подумать, что это для неё.

— Какая разница, каких цветов платье и букет? — кажется, Том искренне негодовал, и от этого раздражался.

— Девичья душа поистине романтична, — пояснил Абраксас. — Для них это очень важно…

Том раздражённо вздохнул, нахмурившись. Он явно не понимал всех тонкостей девичьих грёз.

— Какая разница? — переспросил он, в его голосе прозвучало раздражение. — Цветы — лишь средство. Важен лишь смысл, который они несут.

Он замолчал на мгновение.

— Если кому-то покажется, что это для Шавон, это их проблемы. — Том бросил на Малфоя и Лестрейнджа холодный взгляд. — Я понятно выражаюсь?

Оба переглянулись и поспешно кивнули, не желая дальнейших споров. Всё равно, даже если бы они и начали спорить, то неизбежно проиграли.

Мимо, словно по подиуму, прошествовала неразлучная троица: изящная блондинка, миловидная рыжеволосая и хмурая русоволосая девушка. Вдалеке маячили авроры, исподтишка наблюдавшие за Женевьевой из разных уголков зала, но не мыслящие приближаться. Робеспьер, как обычно, заняла место лицом к столу Слизерина, подперев щеку рукой и прикрыв глаза, словно внезапно погрузившись в глубокий сон. Её нарочитая отстранённость казалась вызовом, провокацией.

— Ей бы хоть раз улыбнуться, — произнёс Орион Блэк, младший брат Альфарда, неожиданно оказавшись рядом с Реддлом. — И эти серые тряпки сменить. Может, тогда хоть немного соответствовала бы своим «подругам».

Нотт, подошедший следом, хмыкнул.

— Да уж, вкус у неё тот ещё. Вроде аристократка, а одевается как монашка.

Летиция Гринграсс, пятикурсница и пассия Ориона, у которой нет и не было никакого шанса стать его женой, ибо Ориону всё равно напророчили бездарную и всех отталкивающую Вальбургу, и об этом знали абсолютно все, проходя мимо, презрительно скривилась:

— И ведёт себя так, будто делает нам всем одолжение своим присутствием. А ведь, по сути, она лишь красивая кукла. Слишком худая, правда, и слишком бледная.

Мальсибер, стоявший неподалёку, ухмыльнулся.

— Главное, чтобы кукла умела молчать и слушаться. А на остальное можно закрыть глаза. Впрочем, ходят слухи, что её «молчаливость» — лишь способ манипулировать мужчинами. Прикидывается невинной овечкой, а сама плетет интриги.

Орион хмыкнул.

— Да и что с неё взять? Все австрийцы с придурью.

— Ну да, Орион, ты, конечно, разбираешься в австрийцах, как в своих мозгах, — раздался неожиданно громкий и насмешливый голос. Альфард Блэк, появившийся из ниоткуда, окинул собравшихся ироничным взглядом. — Да и вам, господа, не мешало бы заняться чем-нибудь более достойным, чем обсуждение внешности девушки, которая, в отличие от вас, хоть что-то из себя представляет.

Альфард, ни на кого больше не глядя, с широкой улыбкой направился к столу Когтеврана. Дойдя до девушек, он тепло поздоровался с каждой, слегка коснувшись плеча Элизабет, сидевшей к столу Слизерина, как и всегда, спиной:

— Доброе утро, дамы!

Женевьева резко дернулась, раскрыв сонные глаза. Том успел заметить, как в её ладонь скользнула волшебная палочка.

— Прости, что разбудил, Жизель, — услышал Том, как проговорил Альфард с искренним дружелюбием. — Просто подумал, что в такой прекрасный день не стоит тратить время на сон. Особенно в такой хорошей компании.

Женевьева де Робеспьер вздохнула, усмехнувшись. Альфард сел напротив неё. Тут же от стола Гриффиндора к ним подбежала Джейн, резво оказавшаяся на скамье спиной к столу. Позже пришли молчаливые и отчего-то хмурые братья Прюэтты. Вся их жалкая компания была собрана.

Том, наблюдая за этой сценой, почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он медленно откусил кусок тоста, тщательно пережёвывая, словно это могло помочь ему собраться с мыслями. Глаза его сузились, а взгляд стал холодным и отстранённым. Альфард Блэк, со своим показным дружелюбием и попытками защитить Женевьеву, вызывал у него лишь презрение. Он казался ему наивным и глупым, не понимающим, во что ввязывается.

Том продолжал неспешно завтракать, стараясь не показывать своих истинных чувств.

— О, Жизель, ну не будь такой жестокой, — вырвал из размышлений громкий голос Прюэтта-младшего, обращенный к неожиданно уходящей Женевьеве. — Я бы тоже убил этого гада, но только после того, как выпью с ним чаю и узнаю все его коварные планы! В конце концов, нужно же знать, кто пытается разрушить наш маленький хаос!

Том нахмурился, пытаясь разгадать смысл этих слов. Однако шутливый тон, которым говорил Прюэтт, подсказывал, что ничего действительно важного в его реплике, скорее всего, не было.

«Хаос», — подумал Том. Это слово, вырвавшееся из уст Прюэтта, словно ключ, отпирало дверь в их с Женевьевой де Робеспьер таинственный мир. «Они не просто друзья, они — союзники. Женевьева уже нашла себе верного пёсика. Но почему её выбор пал именно на этого бесполезного шестикурсника?»

Том отложил вилку, внезапно почувствовав, что аппетит пропал. Он обязан разгадать её. Достичь того, что знает она.

Бал приближался, и Том чувствовал, что именно там, среди фальшивого блеска и натянутых улыбок, он найдёт ответы на свои вопросы. Он обязан их найти.

Занятия пролетели как в тумане, и лишь на зельеварении Тому Реддлу удалось отвлечься от собственных раздумий, обратив внимание на Женевьеву де Робеспьер. И без того отстранённая, сегодня она казалась ещё более холодной. На мгновение его охватило сомнение: не зря ли он так поспешил с угрозами в башне, оборудованной целиком для авроров, в которой на некоторое время заточили эту «бедняжку», как неожиданно посмела выразиться Друэлла Розье? Но это мимолётное сомнение тут же растворилось в его непоколебимой уверенности, что она сама наденет на свою шею ошейник. Не сейчас, так потом. Но это непременно произойдет.

Том Реддл покосился на Женевьеву де Робеспьер, сидящую рядом с ним. Она погрузилась в чтение какой-то странной брошюры по древнегреческому, совершенно не обращая внимания на то, что уже должна была начинать нарезать ингредиенты. Том нахмурился, безразличие Женевьевы его выводило.

— Мисс Робер, вы не собираетесь приступать к работе? — спокойно поинтересовался он.

Женевьева медленно оторвалась от книги, поднимая на Тома скептический взгляд. Её тусклые зелёные глаза впились в его лицо.

— Вам нужна отметка «Превосходно»? Тогда Вы и работайте, — выпалила Женевьева, отворачиваясь обратно к книге.

Внутри Тома вскипела ярость. Её дерзость, её надменность, её полное игнорирование его авторитета — всё это вызывало неконтролируемое желание пригнуть её, сломать, доказать своё превосходство. Хотелось вырвать из её рук эту проклятую брошюру и заставить её подчиниться, показать, кто здесь главный. Но он сдержался. Сейчас не время. Он лишь слегка сжал кулаки под столом, чтобы не выдать охвативший его гнев.

Реддл машинально потянулся к ножу, лежащему перед когтевранкой, намереваясь начать работу самому. Но тут Женевьева неожиданно перехватила его запястье, остановив движение.

— Я нарежу, — процедила она сквозь зубы, поднимаясь со своего места. Её прикосновение, мимолётное и случайное, обожгло холодом кожу сквозь ткань его перчаток.

Как только она отпустила его запястье и приступила к нарезке ингредиентов, Том невольно отдёрнул руку, словно от прикосновения к чему-то грязному. И этот жест, чёрт бы её побрал, не ускользнул от проницательных глаз Женевьевы де Робеспьер. Но она промолчала, не высказав ни единого упрёка, и продолжила методично нарезать ингредиенты, ровно и бесшумно стуча лезвием ножа по доске. Изящно. Профессионально. Словно и не было этого короткого контакта.

Поставив котел с водой на огонь и вооружившись поварешкой, Том Реддл всматривался в голые белоснежные тонкие пальцы Женевьевы де Робеспьер. Её руки определённо всегда были холодными. И раньше на них было множество мелких шрамов-царапин. Видимо, от них избавилась мадам Палмер. Но теперь единственным шрамом, уродовавшим её ладонь, оставалась глубокая вмятина, словно вырванный кусок плоти, с обожжёнными краями. Это клеймо прошлого, напоминание о чём-то тёмном и болезненном, притягивало его взгляд, словно магнит. Он уже давно пытался разгадать историю, скрытую за этим уродливым знаком. Но ничего толкового в голову не приходило.

«Не могла же она воевать? Хотя, учитывая то, как с ней обошлись её же бывшие соратники, можно предположить, что с ней обращались как с расходным материалом и до того, как она отвернулась от Гриндевальда», — размышлял Том, машинально помешивая жидкость в котле.

Его взгляд задержался на её тонкой шее, на хрупкой линии плеч, проглядывающихся сквозь тёмную ткань мантии. Нет, в ней не было той силы, той жестокости, которые требуются для сражений. Она казалась слишком утончённой, слишком… сломленной.

«Но сломленные люди бывают самыми опасными», — промелькнула в голове предательская мысль. Они теряют страх, им больше нечего терять. Они готовы на всё.

И всё же что-то в ней ускользало от его понимания. В её глазах, несмотря на всю тусклость и отстранённость, иногда проскальзывала искра — не только золотая, но и искра интеллекта, решительности, даже какой-то скрытой силы. Она не была просто жертвой. Она что-то замышляла, и это его беспокоило.

Закончив нарезать ингредиенты, Женевьева де Робеспьер отложила нож и села на стул, вновь углубившись в чтение. Она упорно игнорировала его присутствие, будто бы Реддл и вовсе отсутствовал в этой комнате. А ведь он совсем недавно грозил ей, что знает о том, кто она такая. Эта демонстрация безразличия казалась ему… отвратительно грубой и непонятной. Он ожидал чего угодно, но только не этого. И это, как ни странно, злило.

Как только практическое занятие подошло к концу, Женевьева мгновенно поднялась и, чуть ли не первой, выскользнула за дверь, оставив Тома одного. Ему пришлось подписывать этикетку на склянке, стараясь скрыть, что это нисколько его не радует.

«Т. Реддл, Слизерин. Ж. Робер, Когтевран».

Том, под кряхтенье Брендиса из-за стола позади, оставил склянку на столе и двинулся на выход. Женевьева де Робеспьер испортила ему настроение. И теперь её видеть совершенно не хотелось.

Но, к сожалению, встреча с ней не заставила себя долго ждать. В библиотеке она, окруженная горой книг и потягивая чай, принесенный её домовым эльфом Плонком, корпела над домашним заданием. Услышав звук шагов, она подняла голову. Её зрачки на мгновение сузились, и Женевьева тут же опустила взгляд на свои записи, нахмурив брови, словно Том был досадной помехой. Рядом с ней стояли два аврора. Следить за ней начали слишком явно, это было легко подметить. И недовольство Женевьевы де Робеспьер тоже было заметно.

Реддл прошествовал мимо, не обращая на неё своего внимания. На стол легла книга Эстафиоса Лампрелли и некоторые тетради. Домашним заданием заниматься не было ни малейшего желания. Том сел у полок, касающихся книг по истории магии. Их здесь было очень много и, к своему удивлению, Том прочитал оттуда только наименьшую часть трудов, которые совсем не касались Италии или Греции, очень нужные ему сейчас.

Вскоре Женевьева куда-то ушла и вернулась только через три часа с совершенно другими, видимо, снова домашними заданиями. Сначала она перекинулась парой-тройкой фраз с мистером Харрисом, потом двинулась на своё место.

Реддл же с раздражением пересматривал каждую книгу на каждой полке, выискивая в них хоть какой-нибудь намёк на связь с тем, о чем мог писать Лампрелли. Но тщетно.

— Я думала, ты мне войну объявил, — послышался холодный голос де Робеспьер за стеллажом.

Том замер, прислушиваясь. Неужели к ней кто-то пришёл, а он и не заметил?

— Я поговорил с братом. Я был… неправ на счет тебя. — Это был Игнатиус Прюэтт.

Видимо, Том настолько погрузился в поиск, что совсем не заметил стука подошв.

— Звучит неискренне.

— Хорошо, Жизель, я абсолютно серьёзен, если ты не заметила.

— Заметила. Ты немногословен.

— Я подумал, что будет неправильным идти против тебя, когда с тобой можно идти вместе. Особенно сейчас, когда тебе нужна помощь и защита…

— Это какое-то соревнование? — хлопнула книга. — Все вдруг решили, что мне жизненно необходима чья-то защита. Это з…

За стеллажом повисла неестественная тишина. Том нахмурился, взмахнул палочкой, нащупывая выставленный барьер, который окружал стол за стеллажом. Снять его с первого раза не удалось. Том поджал губы, скрипнув зубами, и повторил заклинание. На этот раз получилось.

— Буду стараться соответствовать образу несчастной девицы, нуждающейся в спасении, — послышался из-за стеллажа усмешливый голос Женевьевы. Такой самодовольный тон Том ещё не слышал, хотя и так считал, что она всегда говорила слишком уверенно и, чего уж скрывать, надменно. — Ведь это так льстит самолюбию настоящих героев, не правда ли?

И снова тишина. Такая благоговейная, что аж зубы сводит! Том снова взмахнул палочкой, нащупывая этот чёртов барьер. К собственному раздражению — и, что уж греха таить, унижению — у него снова ничего не вышло. Это приводило в ярость. Хотелось разнести эту проклятую библиотеку по кирпичику к Мордреду и Моргане. Тому Реддлу почему-то казалось, что за этой преградой стоит именно де Робеспьер. Прюэтт, конечно, парень толковый… для Когтеврана. Но щиты и любая защита — это явно не его стихия. Этот горе-артефактор мог лишь изобретать всякую чушь, помогающую на экзаменах. Хотя, надо признать, на дуэлях и в деле защиты своего младшенького он тоже не промах. Но это уже совсем другая история.

Том, поджав губы, отвернулся от стеллажа, вытащив с полки первую попавшуюся книгу на латыни, сел за свой стол и попытался сконцентрироваться. Но чувство унижения, расползавшееся из его груди по каждой клеточке его тела, не давало этого сделать.

Дверь хлопнула — Прюэтт ушёл. За стеллажом послышался смешок, почти что истерический. Следом тишину нарушило листание страниц. Том презрительно взмахнул палочкой, и вокруг него повисла тишина. Женевьева ужасно его бесила уже единственным своим присутствием. И факт того, что она его бесит, его тоже бесил.

***

— А я говорил, что цветы надо было к платью выбирать, — буркнул Абраксас, наблюдая за тем, как в Большой зал с Игнатиусом Прюэттом под руку входит Женевьева де Робеспьер.

Если бы не Прюэтты, Маккиннон и Макмиллан рядом, то догадаться сразу о том, что столь яркая девушка является язвительной серой тучей, было бы сложнее. Том Реддл повернулся в сторону, куда глядел Малфой. Она выглядела потрясающе в алом платье, укладке и жемчуге, но это было как маскарад, надетый против её воли. В этом великолепии чувствовалась наигранность, словно она не принимала этот образ полностью. И это показалось Тому Реддлу странным. Робеспьеры обязаны чувствовать себя на балах, как рыбы в воде.

Том Реддл нахмурился, вглядываясь в силуэт Женевьевы. Абраксас Малфой, как всегда, прав — цветы действительно не подходили к платью. Ирисы и лилии были элегантны, но как-то… невинны для такого насыщенного, страстного оттенка. Алое платье словно требовало чего-то более дерзкого, тёмного, может быть, чёрных роз или бордовых орхидей.

Но дело было не только в цветах. Что-то в её осанке, неуловимо напряжённой, в резких движениях, выдавало внутреннее беспокойство. Она улыбалась Прюэтту, вежливо кивала знакомым, но в её глазах не было искры веселья, лишь холодный блеск отражённого света свечей.

Робеспьеры обязаны чувствовать себя на балах, как рыбы в воде. И это было правдой. Род Робеспьер всегда славился своим безупречным чувством стиля, непринуждённой элегантностью и умением очаровывать общество. Они были королями и королевами бальных залов, дипломатами и интриганами, ведущими изящную игру власти и соблазна.

Мысли Тома Реддла были словно клубок змей, извивающихся и переплетающихся в его сознании. Он не мог понять эту девушку, и это его раздражало. Он привык контролировать ситуацию, просчитывать каждый ход, но с Женевьевой всё было иначе. Она была непредсказуема.

Не отводя взгляда от Женевьевы, он медленно отпил шампанское, смакуя каждую каплю. Он улыбнулся, холодно и расчётливо. Протянув ладонь к Малфою, он получил в руки букет. Звонкий стук хрусталя о поднос. Выждав подходящий момент, он возник за её спиной, словно из ниоткуда. В этот раз он решил обойтись без подлых подкрадываний, но и привлекать к себе излишнее внимание тоже не входило в его планы. Его появление должно было стать для неё неожиданностью, но неожиданностью контролируемой, которую он мог в любой момент обратить во что-то другое.

Один шаг, второй, и, словно материализовавшись из воздуха, он протянул ей букет ирисов и лилий, затаив дыхание.

Том наблюдал за её реакцией, стараясь не упустить ни одной детали. Её лицо выражало полную растерянность. Он видел, как её губы шепчут вежливые слова благодарности, как её глаза, сузившись, оценивают его поступок. Он знал, что она не поверит в его искренность. Но этого и не требовалось. Ему нужно было лишь посеять зёрна сомнений, вызвать замешательство и неуверенность.

И он вызвал. Сладостное изумление расплывалось по её лицу на целых несколько мгновений! И уже ничего не было важно.

Наблюдая издалека за истерикой Шавон и неожиданно живым и удивленным лицом Женевьевы де Робеспьер, Том Реддл потягивал бокал шампанского. Оно переливалось в его бокале-креманке всеми цветами радуги. Кажется, это нечто ввез в Хогвартс один из «приятелей» декана Слизерина.

— Цветы подарены, — выдохнул Лестрейндж, нарушив молчание, но вдруг запнулся, с удивлением наблюдая, как Женевьева сунула букет в руки Трэверс и направилась вглубь зала, в какой-то дальний угол. — И передарены. Теперь скажешь, зачем это всё нужно было? Неужто ради привлечения внимания? Хочешь, чтобы все вокруг думали, что она тебе небезразлична?

Том слегка приподнял бровь, не отрывая взгляда от удаляющейся фигуры Женевьевы.

— Внимание, Брендис, это инструмент, а не цель. Люди, как правило, недооценивают силу маленьких, мимолётных знаков внимания, — он сделал паузу. — И если, благодаря этому, кто-то решит, что я испытываю к ней нежные чувства… Что ж, тем лучше. Заблуждения — полезная вещь.

— И какие заблуждения ты надеешься посеять в её голове, Том? — рядом появился Абраксас. — Любовь до гроба?

Том усмехнулся.

— Не стоит быть столь прямолинейным, Абраксас. Любовь до гроба — это для наивных дурочек, вроде Шавон. Мне нужно кое-что более тонкое. Заставить её поверить, что я — не тот, кем кажусь. Что я не представляю для неё прямой угрозы.

— Боюсь, с ней так не получится, — пробурчал Брендис, почему-то покосившись на своё запястье. — Эта ведьма не похожа на дуру. К тому же… Раз уж мы тут всех сравниваем с твоей любезной спутницей — Робер не Трэверс. И это видно издалека. Она не станет строить воздушные замки из цветов и улыбок.

Том прищурился, заставив Абраксаса неловко отвести взгляд. Однако Лестрейндж, казалось, был невозмутим.

— Ну и, сложно не заметить, как эта ведьмочка тебя раздражает, — продолжал он, словно не замечая нарастающего напряжения. — Даже рядом с Блэком ты более… сдержанный в поведении. Так что я не удивлюсь, если ты сорвёшься и скажешь в её присутствии что-то не то. Или сделаешь.

Том сделал долгий глоток шампанского, стараясь унять внезапно вспыхнувшее раздражение.

— Твоя проницательность, Брендис, порой утомляет. Но не беспокойся, я держу свои эмоции под контролем. В отличие от некоторых.

— А разве держать эмоции под контролем это не то же самое, что их скрывать? — пожал плечами Брендис. — Да, и не тебе ли известно, как сложно контролировать то, что тебе не нравится?

Абраксас кашлянул, давая понять, что стоит остановиться. Реддл не любил, когда его ставили в неудобное положение, и уж тем более, когда ему напоминали о его… особенностях. Лестрейндж вздохнул.

— Ладно, ладно, сдаюсь, — проговорил он, поднимая руки в шутливом жесте. — Просто не хотелось бы, чтобы из-за какой-то ведьмы ты вдруг внезапно сдулся.

— Сдулся? Даже не мечтай. — Том отставил бокал на пролетающий мимо поднос и поправил перчатки. — Этому не бывать. Единственное, что может дать мне Жизель Робер — это информация. И уж поверьте, она у неё есть.

— Бесспорно, — пробубнил Брендис, поворачиваясь в ту сторону, где в толпе скрылась Женевьева. Из-за дальней колонны виднелся только алый подол её бархатного платья. — И ты готов рискнуть всем ради каких-то сомнительных знаний? Знаешь, порой мне кажется, что ты просто наслаждаешься этой игрой в кошки-мышки.

Вместо ответа Том загадочно улыбнулся.

Не говоря больше ни слова, он отстранился от Лестрейнджа и Малфоя, оставив их гадать, что кроется за его непроницаемым выражением лица. Он медленно направился в сторону небольшой группы приглашённых гостей, стоявших неподалёку.

Движения его были отточены и грациозны, каждое слово, каждое приветствие — выверено до мелочей. Он излучал обаяние и уверенность, очаровывая своими манерами собравшихся. В его голосе звучала искренняя заинтересованность, когда он внимательно слушал их разговоры, задавал вопросы, поддерживал беседу. В каждом его жесте чувствовалась элегантность и достоинство.

Его взгляд, скользнув по залу, снова на мгновение задержался на Женевьеве. На этот раз он не пытался угадать её мысли, не стремился разгадать её намерения. Он просто наблюдал. А она, находясь в окружении учёных мужей, приглашённых Слизнортом, с которыми профессор уже успел Тома познакомить ещё в начале мероприятия, излучала странную для себя обходительность.

Она так и ни с кем не танцевала. Хотя Том сразу знал о том, что её слова о приглашениях на танец выдумка, всё равно это выглядело забавно.

Том Реддл же, под пристальными взглядами деканов, слизеринцев и гостей, успел поучаствовать в нескольких танцах. Совершенно безвкусно разодетые аристократки так и липли, желая провести с Томом как можно больше времени. Тому совершенно не хотелось ощущать их прикосновения, однако, нацепив на лицо ангельскую улыбку, он продолжал изображать из себя «нормального».

Но мысли его были далеко. Труд Эстафиоса Лампрелли, письмо Жоффруа Лестрейнджа, сущность Жизель Робер в истинной личности Женевьевы Робеспьер — всё это кружилось в его голове, неумолимо звеня множеством колокольчиков.

«Она знает больше, чем кто-либо здесь», — Том был уверен в этом.

Она знает, где перстень. И знает истинное его назначение, помимо защиты. Защиты души.

Лакомый кусочек. Кто бы отказался от него? Может быть, если бы у Тома был такой, и он мог изучить его самостоятельно…

— Я обожаю танцевать с красивыми мужчинами! А у вас, кажется, очень крепкие руки… для танцев, конечно. — Это пищала очередная приглашённая Слизнортом глупая аристократка, повисшая на его руке.

Том одарил её своей самой обаятельной улыбкой, в которой, однако, не было ни капли искреннего тепла.

— Для вас, мисс… только для вас, — промурлыкал он, склоняясь к её уху. Его голос звучал сладко, как мёд, но в глазах не было ничего, кроме холодного расчёта. — Но, увы, мне нужно откланяться. Меня ждут неотложные дела. Надеюсь, мы ещё успеем насладиться обществом друг друга.

С этими словами он галантно поцеловал её руку, оставив бедную девушку с глупой улыбкой на лице, и, быстро покинув танцпол, направился в сторону, где стояла Женевьева, окружённая своими учёными мужами. Теперь рядом с ней были совершенно другие мужчины, а в глазах Робеспьер плескались искренняя заинтересованность и воодушевление. За три месяца, что он знал её, такое Том видит впервые. Он почти оказался за её спиной, как Слизнорт подхватил Реддла за предплечье, уводя в сторону.

— Ох, Том! Какой прекрасный вечер, ты так не думаешь? — От декана уже смердело алкоголем, отчего Том захотел скривиться, но сдержался.

— Прошу прощения, профессор, мне нужно идти…

— А! — поднял указательный палец Гораций, уводя Тома в совершенно противоположную от Женевьевы сторону. — К мисс Робер, конечно же? Конечно же, я прав! Как же здорово, что в тебе проснулась симпатия, да ещё и к столь интересной девушке! Ты знал, что она превосходно разбирается в искусстве? Ох, ох, ох! Как же хорошо, что ты попросил меня пересадить тебя к ней. Вы отлично смотрелись бы вместе!

Том сохранил невозмутимое выражение лица, хотя внутри его всё кипело от раздражения.

— Не скрою, профессор, мисс Робер обладает незаурядным умом и весьма приятна в общении, — дипломатично ответил он, стараясь вырваться из цепкой хватки Слизнорта. — Но, боюсь, меня ждут другие дела.

— Да-да, конечно, Том, — отмахнулся Слизнорт. — Но погоди минутку! Я как раз хотел познакомить тебя с одним… весьма интересным человеком. Он из Канады прибыл, специалист по артефактам! Ты же увлекаешься этим, верно? Это же просто судьба! — Слизнорт потащил сопротивляющегося Тома в сторону, где стоял невысокий мужчина с рыжей бородой и приветливой улыбкой. — Позволь представить, Том, это Жак Дюпон. Жак, это Том Реддл, один из моих самых талантливых учеников.

— Очень приятно, мистер Реддл, — протянул Жак руку для рукопожатия. — Слышал много хорошего о вас от профессора Слизнорта.

Том выдавил из себя улыбку и пожал руку канадцу.

— Взаимно, мистер Дюпон.

— Ой, да бросьте эти формальности, мистер Реддл, — отмахнулся Жак. — Зовите меня просто Жак. Или, если хотите, Дюпон. Гораций напел мне уже целую оду вашим познаниям в артефакторике!

— Очень приятно слышать, м… Жак, — ответил Том, натягивая самую обаятельную улыбку. — Но, к сожалению, вечер уже подходит к концу, и у меня совсем нет времени на беседы.

— Ну что ты такое говоришь, Том! — возмутился Слизнорт. — Такой шанс упускаешь! Жак может рассказать тебе столько интересного о новых разработках в этой области. Уж я-то знаю, что тебе это ой как интересно! Да и ты мог бы поделиться своими знаниями! В конце концов, — понизил он голос и доверительно наклонился к самому уху Тому, — это же отличная возможность завязать полезные связи на будущее! В наше время это как никогда важно, Том.

Слизнорт окинул взглядом присутствующих, словно говоря, что «полезные связи» могут привести к власти и богатству.

— Понимаю, профессор, и очень ценю вашу заботу. — с идеально рассчитанной долей сожаления в голосе произнёс Том. — Но, увы, обстоятельства вынуждают меня откланяться. Могу ли я надеяться на встречу с мистером Дюпоном в более подходящее время?

Том бросил мимолётный взгляд в сторону Женевьевы, которая, казалось, полностью увлеклась беседой со своими спутниками.

«Терпение», — сказал он себе, — «Терпение — ключ к успеху».

— Ну что ты, милый мой, какие могут быть «обстоятельства» на таком прекрасном вечере? — воскликнул Жак, хватая Тома за руку. — Гораций мне уже столько наговорил о тебе, что мне просто не терпится узнать, что за гений скрывается за всей этой скромностью! Расскажи-ка мне, что ты сейчас изучаешь, какие артефакты тебя интересуют? Может, интересуешься древними рунами? А знаешь ли ты о последних находках в Египте? Там такие артефакты, что просто дух захватывает!

И понесло. Жак Дюпон оказался на редкость словоохотливым и дотошным собеседником. Он задавал вопросы без передышки, делился своими знаниями, сыпал именами известных артефакторов и исследователей. Слизнорт, довольный тем, что его протеже нашёл себе интересного собеседника, то и дело вставлял реплики, превознося ум и талант Тома.

Том, стиснув зубы, терпеливо отвечал на вопросы, поддерживал беседу, стараясь казаться заинтересованным и увлечённым. В голове его, однако, звенела лишь одна мысль: «Жизель». Он то и дело бросал взгляды в сторону, где оставил её, надеясь, что она всё ещё там. Робеспьер же потягивала шампанское в очередной новой, расширяющейся компании с иголочки одетых мужчин. Кто-то из них, кажется, даже достал флейту, демонстрируя Женевьеве своё умение играть на ней.

Только минут через десять, когда Жак перешёл к обсуждению какой-то редкой китайской вазы, Том, собрав всю свою волю в кулак, прервал его на полуслове.

— Прошу прощения, мистер Дюпон, но меня действительно ждут, — с твёрдым, но вежливым тоном произнёс он. — Мне было очень интересно с вами пообщаться, и я искренне надеюсь на продолжение нашей беседы. Но, к сожалению, сейчас я вынужден откланяться.

— Ну что ж, как знаешь, — пожал плечами Жак. — Тогда до скорой встречи, мистер Реддл! Гораций, спасибо за прекрасный вечер!

Том, не дожидаясь ответа Слизнорта, быстро покинул их компанию и направился к тому месту, где видел Женевьеву в последний раз.

Однако, добравшись до цели, он обнаружил лишь компанию мужчин, почему-то обсуждающих музейные экспонаты маггловского Британского Музея. Женевьевы же след простыл. Но стоило слегка повернуться вбок, как миниатюрная фигурка когтевранки была обнаружена.

Она медленным, почти крадущимся шагом двигалась в противоположную сторону зала, словно намереваясь незаметно ускользнуть. В её осанке чувствовалась какая-то странная усталость, и даже ее обычно уверенный взгляд казался немного рассеянным.

Том, не раздумывая, пошёл за ней. Он быстро нагнал её и, опередив на несколько шагов, преградил ей путь.

— Мисс Робеспьер, — произнёс он ровным, бархатным голосом, — моё приглашение на танец всё ещё актуально.

Женевьева машинально отступила на шаг назад, будто от прикосновения чего-то холодного и опасного.

— Боюсь, моё нежелание тоже актуально, — холодно ответила она.

Однако Реддла, казалось, это совершенно не заботило. Игнорируя её протест, он, превозмогая внезапно вспыхнувшее отвращение, крепко обхватил её запястье и потащил к краю танцпола. Там, на всеобщем обозрении, она точно не посмеет устроить сцену.

— Отпустите! — послышался приглушённый, но возмущённый голос Женевьевы. Она упиралась, намеренно замедляя шаг и пытаясь вырвать руку из его цепкой хватки, но, увы, его хватка была слишком сильна.

Он резко дёрнул её на себя, заставив прижаться к его груди. Сотни взглядов немедленно обратились на них. Именно этого он и добивался.

Заиграла музыка, и Том, не дожидаясь её согласия, повлёк её в танец. Лицо Женевьевы де Робеспьер, несмотря на плотный слой пудры, предательски залилось румянцем. В её глазах сверкали гнев и раздражение, и она смотрела на Тома с неприкрытой ненавистью.

Реддл же, словно не замечая её негодования, с безупречной галантностью повёл её в вальсе. Его движения были отточены и грациозны, словно он всю жизнь только и делал, что танцевал с аристократками на балах. Ноги скользили по паркету уверенно и легко. Он сжимал её руку так крепко, что впору было сломать кости.

Женевьева двигалась скованно и напряжённо, стараясь держаться от него на максимально возможном расстоянии. Её спина выпрямлена, подбородок гордо вздёрнут, но в глазах читалась ярость, смешанная с плохо скрытым страхом. Он чувствовал её сопротивление в каждом движении, в каждом вздохе. И это лишь подстёгивало его раздражение.

А с каким надменным голосом она говорила! Том резко развернул её, на некоторое мгновение прижав её спину к его груди. Он чувствовал её запах — смесь красного апельсина, горького грейпфрута и табака и — и этот запах, к его собственному удивлению, будоражил.

Томас. Она назвала его Томас.

Её губы тронула едва заметная усмешка, полная вызова и превосходства. Женевьева наслаждалась его раздражением. Ей доставляло удовольствие видеть, как он медленно терял над собой контроль. Его дыхание участилось, и он почувствовал, как его лицо горит от гнева. Он хотел высказать ей всё, что о ней думает, сорвать с неё эту маску надменности и самодовольства, заставить её почувствовать хоть каплю того унижения, которое он испытывал сейчас.

«Прекратите приставать», — услышал он, а потом она замолчала, устремив взгляд в толпу. Мгновенье, и в её глазах блеснула едва заметная золотистая искорка.

Том нахмурился, пытаясь понять, что происходит. Женевьева де Робеспьер вдруг, с неожиданным энтузиазмом, двинулась в танце, выталкивая их из центра. Движения её стали резкими и порывистыми, словно она пыталась сбежать от него, не отпуская при этом его руки.

Но Том быстро перенял ведущую роль на себя, наклонился к её шее, против воли вдыхая её запах.

— Вы так и продолжите молчать, Жизель?

Шумный вздох. Она всё поглядывала в толпу.

— Вы не знаете, во что пытаетесь ввязаться, мистер Реддл, — выпалила Женевьева.

— О, я знаю, — прошептал он, обжигая её кожу своим дыханием.

— Не знаете.

И в этот момент, поддавшись внезапному порыву, Том резко подхватил её на руки, с удивлением отметив, насколько она лёгкая. В ней словно не было ни грамма плоти, лишь кости, обтянутые тонкой кожей. Женевьева резко побледнела, словно из неё разом выпустили всю кровь. Её глаза расширились от испуга, и она судорожно сглотнула, замолчав.

Том на мгновение залюбовался её внезапной беззащитностью. Она, обычно такая надменная и уверенная в себе, сейчас казалась хрупкой и уязвимой. Опустив её обратно на землю, он наблюдал, как в её глазах вспыхивает прежняя решимость.

— Я не буду потворствовать Вам, мистер Реддл, — твердо произнесла она, выпрямляясь и гордо вскинув голову.

— Вы напуганы, — констатировал Том. Очередной резкий поворот. — Неужто этот перстень вас так пугает?

— Он совершенно бесполезен. — Женевьева поджала губы. — Как вы о нём узнали?

— Знание — это сила, мисс Ро-бес-пьер. А сила, как известно, даёт возможности. Иногда… неожиданные.

— Вы говорите загадками, мистер Реддл. Мне казалось, что мы ведём более… прямой разговор.

— Прямота — это роскошь, которую не всегда можно себе позволить. Особенно когда речь идёт о вещах, — он сделал паузу, — столь деликатных.

— Деликатных? Перстень? Да бросьте, мистер Реддл. Вы же сами не верите в это.

— А вы уверены, что знаете, во что я верю? — Том выгнул бровь. — Не стоит делать поспешных выводов, мисс Робеспьер. Они могут быть… ошибочными.

— Я ничего вам не скажу.

Я ничего вам не скажу.

Почему-то в это верилось до болезненной остроты. И это бесило.

Со всей силой закружив Женевьеву, он вновь прижал её спину к своей груди, ощущая её хрупкое тело сквозь ткань платья. Мельком, краем глаза, он заметил, как в их сторону пробирается кто-то из толпы. Осознание того, на кого поглядывала Женевьева, настигло его.

— Вы слишком принципиальны. — Том вновь развернул её лицом к себе и повлёк в танец. — Это не приведет к хорошему концу.

— Что вам нужно?

Он склонил голову, его тёмные глаза впились в её.

— Мне нужна правда, мисс Робеспьер.

Женевьева попыталась вырваться из его объятий, но его хватка оказалась неожиданно стальной.

— И вы уверены, что найдёте её у меня? — прошептала она, запрокинув голову. Её дыхание опалило его лицо.

Реддл наклонился ещё ближе, его дыхание обожгло её губы. А её лицо с каждым мгновением, казалось, бледнело всё сильнее.

— Я уверен, что вы знаете больше, чем говорите, — прошептал Том. — И я намерен это выяснить.

Внезапно он сделал ещё один шаг, закручивая её в стремительном танце. Его глаза, словно два ледяных клинка, пронзали её насквозь.

— Говорите, — приказал он. Его губы коснулись её уха. — Сейчас же.

Но Женевьева вдруг слишком резко его оттолкнула, отскочив назад. Том мгновенно собрался. Резко вскинув руку, чтобы схватить её за запястье, он промахнулся: Женевьева ловко отшатнулась, едва не врезавшись в танцующую пару. Они вовремя сменили траекторию, обогнув её. Робеспьер, чьи глаза лихорадочно метались то вглубь толпы, то на Реддла, вдруг приподняла полы платья и вырвалась из круга, изящно огибая группы волшебников, изумлённо глядящих ей вслед.

Её тёмно-красное бархатное платье мелькало в толпе, подобно языку пламени. Его было невозможно потерять из виду. Аромат цитрусов, смешанный с терпким запахом сигаретного дыма, витал в воздухе, окружая его невидимым шлейфом, даже когда она отстранилась. Но вот знакомый аромат рассеялся. А красное платье исчезло в коридоре за распахнутыми дверьми Большого Зала. Расталкивая всех, кто попадался ей под руку, она сбежала.

Сбежала.

Сквозь толпу, следуя за силуэтом, исчезнувшим в глубине коридора, пробиралась странная пара, одетая в одежду, напоминавшую моду маггловских двадцатых годов. В маггловском мире этот стиль давно устарел, в то время как магическое сообщество только начинало открывать для себя их изменчивые модные тенденции. Это были те, на кого с тревогой поглядывала в толпу Женевьева де Робеспьер.

Том Реддл нахмурился, заметив эту деталь. Мгновение спустя он уже двигался в том же направлении, его холодный взгляд был устремлён вперёд. Десятки любопытных глаз провожали его взглядом.

Женевьева де Робеспьер не может просто так сбегать, верно?