Территория Холода

СТАРШАЯ

— Значит... это здесь, — неуверенно говорит Сухарь, заполняя звенящую тишину, тянущуюся в течение почти всего пути.

Перед ним простирается пустынная лента дороги, кое-где исполосованная старыми ранами трещин. Кажется, что она пролегает до самого горизонта, и у нее нет конца, однако на самом деле конец есть, и он — прямо здесь. Невидимый, осторожно вписанный в спокойствие ранней осени, которую создало это место.

— Да, — вздыхает Старшая. — Здесь.

Ей неприятно говорить об этом, хотя уже не единожды доводилось это делать. Как будто каждый раз, когда она произносит это вслух, интернат и вся окружающая его территория теряет свою вещественность. Или ее часть.

Сбрасывая с себя эти мысли, Старшая сосредотачивается и вопросительно кивает.

— Слышишь что-нибудь?

Вопрос уместен: здесь многие что-то слышат.Некоторых это сбивает с толку и выбивает из колеи, некоторым это придает сил,как это произошло с Принцессой. Но поведение Сухаря остается прежним, поэтому Старшей становится любопытно, какие перемены происходят с ним и происходят ли они вообще.

Сухарь поджимает плечи и качает головой. Стало быть, ничего. 

— Если сейчас возле тебя никого нет, это вовсе не значит, что ты никому там не нужен, — говорит Старшая. Голос у нее мрачный, хотя она собиралась приободрить своего попутчика. Видимо, с проводами у нее дела обстоят из рук вон плохо. Однако в память о Спасателе она не бросает попыток: — Ты тут давно. Может, твои родные просто отчаялись и уже не так часто приходят. 

И снова выходит мрачно. Старшая даже думает, что лучше ей и вовсе замолчать. Если Сухарь ничего не ответит, она так и сделает. Но он отвечает:

— Или у меня там просто никого нет.

Его голос глухой и несчастный. Старшая морщится и пробует снова сказать что-то жизнеутверждающее:

— Вряд ли. Кому-то должно быть нужно так долго поддерживать тебя в таком состоянии. По-моему, содержание человека в коме — недешевое удовольствие. Разве что больница ждет, пока у тебя откажет мозг, и тебя растащат на органы.

О последних словах Старшая тут же жалеет, но старается не показать этого, потому что осуждающий взгляд Сухаря пригвождает ее к асфальту стыдом, а ей совсем не нравится выглядеть пристыженной. Она откашливается. 

— Я не пытаюсь тебя напугать, просто прикидываю варианты, о которых знаю не так уж много. Может, это совсем не так работает, — пожимает плечами она, стараясь выглядеть безразличной. — Ты ведь не помнишь, как сюда попал и что с тобой случилось. Тебя там может ждать что угодно. Точно хочешь вернуться?

Сухарь недоверчиво смотрит на невидимую линию границы.

— А ты что-нибудь слышишь? — вместо ответа спрашивает он.

Неприятный вопрос. Уж и не перечесть, сколько их было — этих неприятных вопросов, пока она рассказывала ему, кто такой Спасатель и почему его так приспичило помочь своему другу выбраться отсюда.

— Сегодня нет, — отвечает Старшая. — Я тоже тут давно. Ко мне тоже редко приходят. — На ее губах появляется кислая и ядовитая улыбка. — Ну так что? Ты не передумал?

Сухарь опускает голову. Вид у него снова делается неуверенный и беззащитный.

— Я не знаю, — честно отвечает он. — Но после всего, что я выяснил, я не смогу спокойно тут оставаться. Знаешь, после нашего разговора на пятом, я пробовал все это забыть. Думал, проснусь утром и ничего не буду помнить. Даже умолял интернат позволить мне считать наш разговор кошмаром. Но это не сработало. Я слишком иначе стал все здесь видеть. Хотя мне все еще страшно возвращаться. Вдруг я там тяжело болен? Или пережил что-то ужасное? Люди просто так не оказываются в коме.

Старшая кивает. Тут Сухарь прав, как никогда. Она боится, что он начнет спрашивать ее о том, как она сама очутилась здесь, но у него хватает такта не лезть не в свое дело.

— Ты думаешь, что неизвестность лучше, чем пребывание в нашей петле, — безрадостно говорит Старшая, не позволяя опасной паузе растянуться. — Он тоже так считал. 

Сухарь понимающе кивает. После их разговора он много чего узнал о Спасателе, хотя вспомнить его так и не смог.

— Я так и не сумел спросить тогда, на пятом... Почему он ушел, а ты осталась? — решается Сухарь. — Почему он не забрал тебя с собой?

Старшая улыбается жуткой, обреченной улыбкой смертника. Она знала, что до этого вопроса рано или поздно дойдет, хотя и старалась рассказывать о Спасателе как можно спокойнее и отстраненнее. Но ее выдавало все: голос, жесты, непрошенные слезы. Такой чуткий тип, как Сухарь, не мог пропустить это мимо ушей.

— Он пытался, — говорит она. — Я не пошла. Соскочила в последний момент.

Сухарь смущенно опускает голову. Старшая видит, что его тянет задать еще много неудобных вопросов, но он этого не делает, потому что не приучен так себя вести. Это хорошо. Это ей на руку. Она бы не смогла снова пережить все то, что пережила в тот день. 

— Наверное, мне повезло, — пожимает плечами Сухарь. — Я не знаю, куда вернусь, но меня и тут никто не держит. Спасателю, должно быть, было намного тяжелее принять это решение.

В горле Старшей появляется тяжелый комок, и она пытается скопировать каменное выражение лица Майора, чтобы не выдать своих чувств.

— Да, — говорит она, — тебе повезло больше.

Сзади вдруг слышится какой-то шум, и глаза Сухаря делаются испуганными. Он делает шаг назад, в сторону интерната, потому что по шоссе бежит Белка. Она непривычно всклокоченная и мчится, что есть сил. Ее громкое прерывистое дыхание слышно даже отсюда, хотя она еще далеко.

— Только этого не хватало, — цедит Старшая, предусмотрительно отходя дальше от границы.

Она удивлена: никогда бы не подумала, что Белка решится гнаться за Сухарем по шоссе, ведь она никогда прежде не выходила за территорию интерната. Неужто он ей все-таки дорог?

— Сухарь! — отчаянно кричит Белка.

Он начинает неуверенно двигаться ей навстречу. Расстояние между ними постепенно сокращается, и Сухарь ловит Белку в объятия, в которые она падает, громко и тяжело дыша. Они замирают, как пара, пережившая долгую, мучительную разлуку. Старшая смотрит на это с интересом и ждет, что будет дальше.

— Белка... ты как здесь? — неуверенно лепечет Сухарь.

— Я за тобой прибежала, дурак! — Белка, хватая ртом воздух, обиженно ударяет его в грудь. — Куда ты собрался?! Почему ушел так далеко от школы?

— Ну... я... 

Сухарь тает от беспокойства Белки. Она никогда прежде не демонстрировала ничего такого. Старшая уже думает сбежать отсюда по-тихому, чтобы не мешать этой парочке ворковать. Однако взгляд Белки находит ее и тут же загорается угольками ревности.

— И почему ты здесь с ней?

Старшая складывает руки на груди.

— Остынь, — небрежно бросает она. — Что бы ты себе там ни надумала, ты ошибаешься. Мы здесь по делу.

— Какие у тебя могут быть с ним дела? Вали к своему Майору, любительница стариков! Сухарь — мой, понятно?! — Белка срывается почти на истерический крик. Она высвобождается из объятий Сухаря и угрожающе двигается к Старшей. Та настолько удивлена, что даже не придумывает ответную колкость насчет Майора.

Сухарь приходит в себя от мгновенной заминки и спешит за Белкой. Он становится между девушками, чьи взгляды мечут искры, и примирительно поднимает руки. На губах то и дело возникает глуповатая улыбка, и Старшая понимает, что ревность Белки ему льстит. 

— Послушай, все хорошо. Успокойся, ладно?

Белка снова толкает Сухаря в грудь.

— Нечего успокаивать меня, как будто я какая-нибудь истеричка! — кричит она.

— А, по-моему, ты как раз так и выглядишь, — замечает Старшая.

— Я тебе все лохмы пообрываю, мерзавка! — вскидывается Белка и снова пытается прорваться к соседке. — Не лезь к нему! Не смей к нему прикасаться!

— Как будто ты сама часто к нему прикасаешься, — не удерживается Старшая. Очень уж ее раздражает захмелевший от самодовольства вид Сухаря. — Ты же отшатываешься, стоит ему тебя просто обнять. Что ты так всполошилась? Боишься, что он решил тебя бросить?

Старшая почти не переживает. Она знает, что, если все пройдет по плану, вечером Белка даже не вспомнит эту ссору, как и самого Сухаря. А вот если все закончится как-то иначе... лучше об этом не думать.

— Тихо, тихо, Белка, слушай! — скороговоркой тараторит Сухарь, продолжая удерживать свою разбушевавшуюся пассию. — Между нами со Старшей ничего нет! Я попросил ее проводить меня сюда, потому что... потому что я хочу уйти из интерната, понимаешь?

Белка несколько секунд моргает, затем качает головой.

— Что значит «уйти»? Куда ты собрался? Здесь же...

— ... ничего нет, — заканчивает за нее Сухарь, кивая. — Я знаю. Я тоже раньше так думал. Но кое-что изменилось, понимаешь? Скажи, где мы находимся?

Белка озадаченно на него таращится.

— Ты, что, спятил? Мы в интернате. Точнее, сейчас мы на шоссе довольно далеко от него, и нам следует поскорее вернуться обратно. — В ее голосе снова появляются боязливые нотки.

— Да, но в какой мы стране? В каком городе? — не унимается Сухарь. — Ты понимаешь, где ты находишься?

Старшая хмурится и решает вмешаться.

— Не надо. Ты уйдешь, а она с этими вопросами станет моей проблемой.

— Что? Ты не посмеешь уйти! Меня — не бросают! Если ты вздумал так со мной поступить, знай: ты для меня ничего никогда не значил, ясно тебе? Ты пустое место! Бегал за мной, как собачка, и делал все, что я пожелаю! Ты никогда не найдешь такую, как я, понял?! Никто на тебя даже не посмотрит! Думаешь, она на тебя позарилась? Да вы оба просто неудачники, понятно?

Старшая не может подавить улыбку. Вот Белка и показала свое истинное лицо. Сухаря ей немного жаль, однако его не очень долго будут мучить воспоминания об этих обидных словах. Старшей просто приятно видеть, как на ее глазах вершится справедливость.

Сухарь стоит столбом и не знает, что ответить. Его лицо вытягивается и превращается в серую маску, испещренную маком веснушек.

Белка переводит дух и, кажется, соображает, что перегнула палку. Когда Сухарь отступает от нее, она делается растерянной, натужно улыбается и шагает к нему — ближе к границе.

— Ой, а что это за звуки такие? — вдруг хмурится Белка. Сухарь почти сразу перестает ее интересовать, все ее внимание захватывает граница. — Там... кто-то говорит. Вы это слышите?

Она беспомощно смотрит на Сухаря и Старшую, но те хранят загадочное молчание.

Белка сначала заинтересованно прислушивается, потом хмурится.

— Мешанина какая-то, — выдыхает она, зажимая уши. — Выключите это! Я не хочу это слышать!

Сухарь устало смотрит на Старшую.

— Что с ней такое?

— Похоже, она слышит своих, — безразлично отвечает она. — И, кажется, ей это не нравится.

— Уберите их! Я не хочу... 

Старшая задумчиво смотрит на невидимую границу. Толкнуть Белку к пробуждению или увести обратно? После Принцессы она зареклась принимать такие решения.

— Что делать? — растерянно спрашивает Сухарь. Даже если он и чувствует обиду на Белку, сейчас его гораздо больше тревожит ее состояние. Старшая втайне надеется, что там, в другой жизни у него побольше эгоцентризма, чем здесь.

— Не знаю, — пожимает плечами Старшая. — Я не рассчитывала на ее появление. Можешь уговорить ее уйти с тобой, но вы друг друга, скорее всего, не вспомните, я предупреждала. А можешь треснуть ей по голове хорошенько, и я оттащу ее от границы, чтобы голоса ей не докучали. Хотя я не знаю, как это на ней скажется.

— О чем вы говорите?! — восклицает Белка. — Что здесь происходит?

Старшая отвлекается, пока Сухарь, забыв о гордости, пытается втолковать что-то Белке. Она отворачивается и предусмотрительно отходит от границы еще дальше. Истерика Белки продолжается, и она начинает порядком надоедать. Старшая уже подыскивает какой-нибудь камень, чтобы крепко приложить соседку по голове. Все равно ей от этого ничего здесь не сделается. Однако подходящего камня, как назло, нигде нет.

В какой-то момент вдруг становится тихо. 

Старшая оборачивается и видит Сухаря. Он стоит один возле невидимой границы и с ужасом таращится на собственные руки.

— Я... я... — лепечет он. — Я, что, ее...

— Пробудил, — вздыхает Старшая. — Поздравляю. И, пожалуй, спасибо. Она была надоедливой соседкой. — На ее губах появляется едкая ухмылка. С ее помощью она пытается скрыть ужас, который испытывает каждый раз, когда кто-то проходит через границу.

— Ей не нравилось то, что она там слышала, — говорит Сухарь. — Я сделал хуже?

— Не знаю, — качает головой Старшая. — Ты сам недавно верил, что быть здесь — это и есть худший вариант. Так, может, тебе стоит научиться быть последовательным в своих решениях?

Сухарь пристыженно опускает голову и неуверенно кивает.

— Получается, о ней теперь никто здесь не вспомнит?

— Я буду помнить, — пожимает плечами Старшая. — И о тебе тоже. Иногда я сама не рада, что не забываю ушедших, но так уж со мной повелось. Сам-то долго еще будешь стоять? Я не хочу тут оставаться. Скоро стемнеет. Хочу вернуться до ночи.

Сухарь снова кивает и поворачивается к невидимой линии, за которой исчезла Белка.

— Спасибо тебе, — не глядя на Старшую, говорит он. — За то, что помогла разобраться во всем. Без тебя я бы, наверное, сошел с ума.

— Я делала это не ради тебя, — честно говорит Старшая.

— Да, — хмыкает Сухарь. — Я знаю. Прощай, Старшая.

— Доброго тебе пути, — отвечает она, но говорит уже с пустотой.

Шоссе снова молчаливо, а невидимая линия выхода скрывается за обманчивым продолжением дороги. 

Старшая чувствует тяжелый комок в горле. Что-то заставляет ее сморгнуть слезы и сделать несколько отчаянных шагов, вытянув руку к границе.

Если ты заговоришь со мной сейчас, я вернусь! — слышит она собственный внутренний голос, и сердце трепещет внутри раненой птицей.

Полуприкосновение к границе так и остается незавершенным.

Голосов не слышно. Ни материнского, ни отцовского... ни голоса Спасателя. На той стороне с нею вообще никого нет.

Старшая опускает взгляд на собственные ноги, которые целы и невредимы только здесь, в этом мире.

— Да о чем это я? — сквозь слезы усмехается она. — Майор тут точно без меня пропадет. На кого я его оставлю?

Граница молчалива к ее оправданиям.

Постояв у самой опасной линии еще несколько секунд, Старшая разворачивается и медленно бредет в сторону интерната. К ее настроению вполне подошел бы мокрый снег, который каким-то образом удавалось наколдовать Спасателю. Однако снега нет. Шоссе по-осеннему прохладное и спокойное, укутанное серыми тучами.

Старшая заставляет себя гордо поднять голову и ускоряет шаг.