Территория Холода

СУХАРЬ

Далай-Лама листает книжку и, похоже, даже не глядит в нее. Он мерно переворачивает страницы, и мне кажется, что он делает это примерно раз в минуту. Видит ли он там текст?

Удивляюсь собственным сомнениям. Прежде меня никогда не занимали такие вопросы. Да и сам я прекрасно знаю, что здесь можно видеть текст... по крайней-мере, хоть какой-то. На пятом этаже ученического корпуса, например, до сих пор лежит тетрадь с текстом, который мне лучше было никогда не читать. Текст, написанный на ее страницах такой ясный, что кто-то будто выжег мне его на сетчатке глаза. Однако я против воли стал замечать, что в интернате далеко не весь текст такой. Например, у Горгоны на комендантском посту есть журнал, в котором нет ни одного человеческого слова. А в истерзанной временем книжке, которую она читает, почти весь текст стерт. И теперь меня не оставляет вопрос: книги Далай-Ламы — такие же, как у Горгоны? Или такие же, как та проклятая тетрадь? 

От мыслей меня отвлекает шорох фантиков с кровати Стрижа. Он снова откуда-то достал конфету. И где он их вечно находит? Этот вопрос тоже беспокоит меня, и я борюсь с желанием сдавить себе руками виски. Еще немного, и меня просто разорвет от тревоги. Еще немного, и я просто...

Дверь комнаты внезапно открывается, и входит незнакомый мальчишка. Светловолосый, полноватый с растерянным и немного заспанным видом. За плечами у него рюкзак с каким-то старым потертым брелоком зеленого цвета.

Никто из моих соседей не обращает на незнакомца внимания. По правде говоря, и я бы прежде не обратил. Но теперь то, что мы начисто игнорируем совершенно незнакомого мальчишку, кажется мне странным. Диким. 

— Привет, — неловко говорю я.

Парень снимает рюкзак и растерянно обнимает его, как будто тот может от чего-то его защитить.

— П-привет... — глухо произносит он в ответ.

Я сразу ловлю на себе три удивленных взгляда от Далай-Ламы, Стрижа и Нумеролога. Их одинаковые лица быстро приобретают налет укора, как будто своим приветствием я вынудил их посмотреть на непрошеного гостя, и теперь им придется с ним что-то делать. Но разве так не должно быть? Почему раньше мне так совсем не казалось?

— Ты, — тяну я, опасливо поглядывая на соседей, — новенький, что ли? 

Незнакомый мальчишка пожимает плечами. И это тоже кажется мне странным. Он разве не знает, новенький он, или нет? По идее, ответ очевиден. Но и этот парень, и все мои соседи держатся с таким видом, будто это совсем не так. С каких пор я перестал реагировать, как они?

— Сухарь, — тихо обращается ко мне Далай-Лама, — что ты делаешь?

— Я...

Что-то будто осекает меня на полуслове. Я совсем не знаю, как оправдать свое поведение. Нечто внутри меня подсказывает, что я действительно должен его оправдывать.

— Ну ты... проходи, — снова обращаюсь я к новичку. — Располагайся. Поздновато тебя привезли.

И правда, за окном уже почти стемнело. 

Далай-Лама буравит меня глазами и неодобрительно покачивает головой. Стриж и Нумеролог молчат, хотя последний начинает раскидывать на своем смятом одеяле старые игральные карты. Вероятно, ему проще спросить, с чем связано мое странное поведение, у карт, чем у меня самого. Я даже могу его понять: у меня ни за что бы не получилось объяснить, почему я так себя веду. 

Светловолосый парень тем временем замирает у одной из кроватей. Она пустует, и на ней лежит накрахмаленная стопка постельного белья, одеяло, свернутое рулоном, и старенькая перьевая подушка. В ней ничего необычного нет — в этой кровати, — но меня не покидает странная уверенность, что она занята. А еще я почему-то вспоминаю, что раньше кроватей в нашей комнате было восемь, а сейчас их семь. Никого это не беспокоит, а мне буквально обжигает глаза проплешина у стены, которая осталась на месте пропавшей кровати. Почему-то мне кажется, что теперь эта пропавшая кровать живет в коридоре. У меня нет ни малейшего сомнения, что она перекочевала туда именно из нашей спальни. Вот только как? И зачем? Почему я не могу этого припомнить?

Голова начинает болеть от этих вопросов, и я стараюсь привести дыхание в порядок, пока меня от волнения и беспокойства не выбросило из собственной кожи.

— Эй! — вдруг звучит чей-то требовательный и враждебный голос. 

Все мы, включая новичка, вздрагиваем от него. Никто из нас не услышал, как снова открылась дверь в спальню, и на нашем пороге возникла Старшая. Вообще говоря, это не новость: Старшая заходит, куда ей заблагорассудится. Она — кто-то вроде гонца Майора и периодически берет на себя его обязанности и даже каким-то образом перетягивает на себя его авторитет. К этому все давно привыкли, хотя мне почему-то кажется очень правильным то, что она открыла дверь в нашу спальню. Что-то связывает ее с этой комнатой.

— Стук в дверь, видимо, придумали для простых смертных, — усмехается Далай-Лама. Старшая не обращает на него никакого внимания. Ее взгляд прикован к новичку, чей потрепанный рюкзак завис над кроватью. Она смотрит хищно, затравленно и, кажется, сейчас разрыдается, хотя я не припомню, чтобы хоть раз видел Старшую в слезах.

— Выбери другую кровать. 

Эта реплика заставляет всех нас удивленно вытаращиться на тощую девчонку. Я почти забываю, как дышать, потому что нечто в ее голосе разрывает мне сердце. Я не понимаю, почему. А Старшая стоит на своем. Она не просит. Она требует.

— Почему? — вдруг спрашивает ее Далай-Лама. — Почему он должен выбирать другую кровать? Это ведь не твоя комната.

Его тон, как всегда, спокойный, но Старшая от этого вопроса бледнеет и почти сразу заливается краской. Глаза у нее злые и блестят.

— Она занята, — надтреснуто сообщает она, и во мне от этих слов снова что-то рвется.

— Это кем же? — искренне удивляется Далай-Лама.

Нумеролог выкладывает на одеяло крестового короля и пиковую девятку. 

— Нелепость какая-то, — бормочет он. — Карты сломались, что ли? Они говорят, будто тут жил кто-то, кто был ей очень дорог. Но тут ведь... никто не жил.

Старшая вздыхает так, будто кто-то выбил ей весь воздух из легких.

— Эта кровать занята, — повторяет она. — И всегда будет занята, ясно? Выбери другую.

Я не удерживаюсь и прихожу ей на помощь:

— И правда. Возьми соседнюю. На нее точно никто не претендует.

— Все страньше и страньше, — цокает языком Далай-Лама.

Старшая убеждается, что светловолосый новичок выбирает другую кровать, и спешно скрывается за дверью. А меня будто магнитом тянет вслед за ней, и я одним прыжком вскакиваю, надевая кроссовки, как тапочки — примяв задники.

— А ты куда собрался? Почти ночь на дворе, — недовольно замечает Далай-Лама.

— Мне нужно с ней поговорить, — на ходу бросаю я, выскальзывая в тускло освещенный коридор. Скоро погасят свет, но мне все равно. Я должен разыскать Старшую и показать ей ту тетрадь. Что-то подсказывает мне, что она не испугается подняться со мной в комнату, принадлежащую Болотнице. И, кажется, у нее даже есть ответ на мой главный вопрос. Я должен выяснить, кто оставил для меня послание, лишившее меня спокойствия.

— Старшая! Постой, пожалуйста! — кричу я.

Она убегает и явно не хочет, чтобы я ее догонял. 

— Он оставил тебе кое-что! — предпринимаю отчаянную попытку я, не зная, получится ли у меня ее остановить.

Бег впереди замирает. Коридор погружается в тишину. Я иду вперед медленно и очень осторожно, прислушиваясь к каждому шороху. Мне кажется, в какой-то момент я слышу тихий всхлип.

Когда я поворачиваю за угол, Старшая ждет меня там, прижавшись к стенке. Она отирает рукой непрошенные слезы и выглядит очень несчастной. 

— Он не мог ничего мне оставить, — горьким голосом, в котором все еще клокочут слезы, говорит она. — Но я все равно не смогла не повестись на твою дешевую провокацию. — Она печально усмехается и тут же серьезнеет. Клянусь, мне кажется, будто она готова дать себе пощечину. — Совсем размякла, тряпка! — шипит она на саму себя.

Я медленно подхожу к ней. 

— Я... вообще-то не соврал, — пожимаю плечами. — Кое-что действительно есть, и я хочу показать тебе это. Я соврал только в том, что... кажется, он (кем бы он ни был) оставил это не для тебя, а для меня.

Старшая смотрит на меня, и ее взгляд меняется: он то злой, то страдальческий, то сочувствующий.

— Ты его помнишь? — почти неслышно спрашивает она. 

Я не знаю, о ком она говорит, но что-то подсказывает мне, что мы как-то связаны с этим человеком.

— Не совсем, — честно отвечаю я. — Но мне тоже казалось, что та кровать... она кому-то принадлежала. И как будто до сих пор принадлежит. Я не знаю, как это объяснить, но я понимаю, почему ты пришла. Хоть и не могу выразить это словами.

Старшая сокрушенно кивает.

— Упертый, — прикрывая глаза, всхлипывает она. — Он был очень упрямый. Наверняка ты догадываешься об этом.

— Что с ним случилось?

Старшая кривится, будто от боли, и качает головой. Ее взгляд можно трактовать в равной степени как «с ним теперь все хорошо» и «ничего хорошего с ним не случилось». Странным образом это сочетается в реакции Старшей, и я даже почти понимаю, почему так происходит.

— Здесь его больше нет, — сухо замечает она.

— Я его знал, — говорю я. Это не вопрос, но Старшая расценивает по-своему и кивает. — Но почему-то забыл. И это как-то связано с тем, что здесь его больше нет. 

Два отрывистых кивка, которые кажутся мне до ужаса осмысленными.

— Что он тебе оставил? — спрашивает Старшая.

— Список вопросов, — говорю правду, но стараюсь раскрывать карты с той же неспешностью, что и моя собеседница. Она горько улыбается.

— Покажешь их мне? Хочу увидеть его почерк.

— Покажу, — соглашаюсь я. — Если ты расскажешь мне о нем и поможешь найти ответы на эти вопросы. Мне почему-то кажется, что ты их знаешь.

Старшая вздыхает.

— Я была уверена, что до этого дойдет. — Она отталкивается от стены и расправляет плечи. — Куда нужно идти?

— На пятый, — осторожно сообщаю я, как будто это может стать проблемой.

— Похоже на него, — с горечью кивает Старшая и целеустремленным пружинящим шагом идет к лестнице наверх.