Перекличка 41.1 Положительная статистика
МАЙОР
Погода возвращается в свое привычное русло. Недавно выпавший снег сходит за один день, не оставив после себя ни следа. По правде говоря, я думал, что меня тоска возьмет, когда это произойдет — а в том, что это рано или поздно случится, я не сомневался. В месте, где каждый день похож на предыдущий, перемены могут означать свежий вздох, новый виток и какую-никакую динамику. Сырость и влажность ранней осени должна была набить мне оскомину за все то неисчислимое время, что я нахожусь здесь. Однако, когда я вижу, что снег сошел, а ученики снова расхаживают по территории в легких куртках и толстовках, мне становится легче. Спокойнее.
Надо же! А я и не думал, что так не люблю перемены.
Стараюсь не занимать свои мысли тем, отчего здесь вообще начались эти погодные аномалии, но размышления навязчивы и упорны.Мне не без труда удается их от себя отогнать. Тем не менее, приложив достаточное количество усилий, я в этом все-таки преуспеваю.
Стоя на крыльце Казармы, безотчетно лезу в карман. Предыдущая пачка сигарет у меня закончилась еще утром, но я прекрасно знаю, что найду в кармане новую, когда она мне понадобится. Помню, как меня это пугало первое время. Я думал, что схожу с ума, пока не поговорил с директором, и он...
Ностальгические воспоминания обрываются грубым уколом потери.
Я сдаюсь. Я хочу сдаться, понимаешь? Я и не ждал, что так долго продержусь, в этом много твоих стараний, сам бы я прекратил трепыхаться гораздо раньше. Пожалуйста, смирись с моим выбором. Ты сделал все, что мог, твоей вины здесь нет.
Слова директора вновь проходятся по мне плетьми, и я осторожно вздыхаю. Вздох получается рваным. Директору я говорил, что не хочу забывать ушедших. И через какое-то время я и вправду пойму, что не жалею об этих воспоминаниях, пусть от них и будет веять горечью. Но пока моя гнусная натура чертовой неженки, столь искусно прятавшаяся многие годы под обликом человека с каменным сердцем, соглашается со словами друга. Сейчас мне и вправду жаль, что я не забываю. Что не могу, как ученики, просто разгуливать по территории и не думать о том, что когда-то по этим дорожкам ходил их старый добродушный директор и мог одним взглядом заботливого дедушки разрешить любой спор.
Закуриваю и промаргиваюсь. Не хватало еще совсем расклеиться. Директор просил присмотреть тут за всем. Стоит сосредоточиться на этом.
Горькая терпкая сигарета немного расслабляет меня, и я выдыхаю в воздух большое облако дыма. В его полупрозрачных клубах замечаю, что к Казарме уверенной походкой шагает Сторожевой. Вид довольный, парень буквально лучится здоровьем. Только хвостом не виляет от радости. Я не раз задумывался, как такие, как он и его соседи по комнате, оказались здесь. Что с ними произошло? На этот вопрос мне никто не ответит, и я давлю его в себе, припечатывая окурком, который тушу о крыльцо Казармы. Как только последний тлеющий уголек остывает, убираю окурок в карман и смотрю на Сторожевого с укоризной.
— Какими судьбами, боец? — спрашиваю у него, опережая заготовленное приветствие парня.
— Ну как... — теряется Сторожевой. И я вспоминаю, что, когда он только появился, ему дали кличку, подразумевая сторожевого пса, за то, что он очень боялся оставлять свои вещи без присмотра с кем-то другим, хотя при этом ни к кому конкретному недоверчиво не относился и в беседах радовался любым мелочам. При его внушительном росте и телосложении такое наивное поведение даже выглядит диковато. И с кличкой не вяжется — хотя это только на первый взгляд.
Так и не дождавшись от Сторожевого внятного ответа, я хмурюсь и складываю руки на груди.
— Жалобы есть? — подсказываю. — Ты сам пришел, или кто из учителей отправил на инспекцию?
— Сам, — гордо улыбается Сторожевой.
— Что же тебя беспокоит? — недоверчиво выгибаю бровь я.
Сторожевой отводит взгляд и пожимает плечами.
— Ну, с утра я был немного сонный. А потом зевал на уроках.
Я смотрю на него почти страдальчески. Удрученное: «Ты это серьезно?» буквально написано у меня на лице, но Сторожевой этого не видит. Он преисполнен желания добиться того, ради чего сюда пришел.
— То есть, ты хочешь сказать, у тебя трудный период? — скептически спрашиваю я.
— До трудного периода лучше не доводить, вы ведь сами говорили, — почти обиженно цитирует меня Сторожевой.
М-да.
Говорить-то я такое говорил. Вот только от этого здорового детины Холод так же далек, как от Пуделя любовь к тренировкам. Мое предостережение относилось как раз к таким, как приснопамятный Пудель. Тут, к несчастью, много таких, и вот именно их в Казарму, как назло, надо загонять почти пинками. Они боятся ее, как огня. И тренировки мои считают зверством. То, что после таких тренировок они снова обретают бодрость и силы, они забывают так же быстро, как здесь забываются имена ушедших...
— Ну проходи, — вздыхаю я, — раз пришел. Что ж с тобой делать?
Сторожевой сияет и проскальзывает мимо меня в Казарму. Моя удрученность отскакивает от него, как будто он бронированный.Объяснять ему, где размещаться и что потом делать, нет никакого смысла. Он был здесь множество раз, ему только в радость побегать по плацу. Что же с ним все-таки случилось, раз он очутился здесь? Так и тянет спросить, но я,разумеется, не спрашиваю.
Во всяком случае, этот парень будет в безопасности. Разве не за этим я здесь? На этом я основал свой метод, и он работает, — думаю я. Но внутри меня рождается что-то, что истово противится моим мыслям и клеймит их неправдой. Мне даже зябко становится от того, насколько яростно я сам с собой не соглашаюсь.
Этот метод работает, — как молитву, повторяю я про себя.
На ум снова приходят слова ушедшего друга: «Мы понятия не имеем, работает он или нет. Может быть, для некоторых... А может, это просто ряд случайностей». Я убеждал себя, что директор говорил это, чтобы оправдать свое желание сдаться. Но что, если он прав? Что, если я тут совсем ничего не могу изменить, а мои тренировки помогают только тем, за кем Холод и так не явился бы? В конце концов, разве получилось у меня спасти этого проклятого старика?
К горлу подкатывает ком, и я откашливаюсь.
Нельзя раскисать. Если я себе это позволю и пущу все на самотек, список пропавших возрастет до небывалых размеров. Здесь ведь так и было до моего прихода. Во всяком случае, мне хочется верить, что с моим появлением ушедших с Холодом стало в разы меньше. Моя капитуляция — если я на нее все-таки решусь — ни на ком толком не скажется, кроме меня, Старшей и, возможно, Спасателя... но как потом жить с ощущением, что я мог попытаться что-то сделать, и не сделал?
Мысли возвращаются к моему недавнему разговору со Старшей. К тому самому, который у нас состоялся, когда Спасатель решил, что сошел с ума, потому что не забыл Пуделя. Мы не стали развивать эту тему — мы давно понимаем друг друга без слов, но я ведь хотел сказать ей: «Он отличается от других и, может быть, скоро его потянет сбежать отсюда». Мне хотелось знать, отпустит ли его Старшая в этом случае или попытается удержать. Она даже не захотела рассматривать такой вариант. А я? Неужто я делаю то же самое с этими ребятами, которым совсем не нужна Казарма, чтобы защититься от Холода? Что, если они просто... заблудились?
— Сторожевой! — окликаю я, входя в пасть Казармы вслед за парнем. Он успел пройти достаточно далеко, так что мне приходится кричать, чтобы дозваться его.
— А? — оборачивается он. Он выглядит почти напуганным. Должно быть, решил, что я передумал его здесь оставлять.
— Слушай, ты местный плац ведь уже вдоль и поперек знаешь, — предпринимаю я странную смелую попытку сделать что-то по-новому. — Тебе разве не скучно раз за разом по нему круги наматывать?
Сторожевой растягивает пухлые губы в добродушной улыбке.
— Не-е, — тянет он. — Совсем не скучно.
Я досадливо морщусь и предпринимаю еще одну попытку:
— Может, тебе уже пора усложнять трассу? Что, если тебе побегать не по плацу, а, скажем... за территорией?
Сторожевой удивленно на меня смотрит.
— Так... а куда ж мне там бежать? — басит он. Вид у него растерянный, почти детский. Я невольно улыбаюсь.
— Да хоть бы и по шоссе. Что скажешь?
Сторожевой хмурится и неуверенно качает головой.
— И как долго мне по нему бежать?
— А сколько тебе хочется? — вопросом на вопрос отвечаю я.
Сторожевой снова добродушно улыбается.
— А мне никак не хочется, — признается он. — Здесь все какое-то... свое. Родное, что ли. А там сыро, промозгло и неуютно. Мне бы совсем не хотелось выбегать на шоссе. — Он смотрит на меня с детской доверчивостью, от которой у меня щемит в груди. — Можно я не буду этого делать?
Вздыхаю.
— Можно. — Мне удается медленно кивнуть, хотя досады я почти не скрываю. — Конечно, можно. Я просто так предложил. Думал, тебе будет интересно. Иди, боец. Устраивайся.
Сторожевой разворачивается и улепетывает вверх по лестнице. Спешит, пока я не огорошил его еще каким-нибудь диким предложением.
Ну что, герой? — спрашиваю себя язвительно. — Удалось тебе твое геройство?
У меня не находится, что себе ответить. В голове возникает неприятная мысль, что положительную статистику моему методу отчасти делают вот такие вот крепкие ребята, которые напрашиваются в Казарму едва ли не чаще, чем ходят в душ. Наверное, скажи я такое Спасателю, у него нашлось бы, чем подтвердить самые неприятные из моих гипотез. Даже не имея представления о том, что здесь происходит, он умеет задавать неудобные вопросы, бьющие не в бровь, а в глаз. Старшая, наоборот, нашла бы тысячу и один аргумент в защиту моего метода.
О том, что сказал бы человек, которого мне сейчас искренне хочется забыть, я стараюсь не думать. Но что-то подсказывает мне, что он играл бы на этом судилище не на моей стороне.
Покойся с миром, старый друг. Где бы ты ни был.
Закрываю глаза, перевожу дух и снова выхожу на крыльцо.