Территория Холода

СПАСАТЕЛЬ

Несмотря на заверения Старшей, меня не покидает чувство ответственности за поступок Пуделя. Весь день я хожу в мрачном ожидании его возвращения, но не дожидаюсь. Остается три варианта развития событий: либо Пудель не сумасшедший и действительно нашел некое место своего предназначения (что вряд ли), либо он действительно очень целеустремленный и готов преодолеть ради своей идеи хоть все шоссе (что тоже маловероятно), либо он в беде (что выглядит реалистичнее всего).

В конце дня я решаюсь пуститься на его поиски, но Старшая меня отговаривает.

— Нет! — кричит она, и я удивляюсь, когда слышу в ее голосе неподдельный страх. — Послушай, уже почти стемнело! Пудель наверняка нашел себе место для ночлега! Ты вряд ли сможешь его догнать и сам не угодить в неприятности! Если хочешь идти, иди утром!

Она говорит это с таким жаром, что мне приходится согласиться.

Старшая делает вид, что успокоилась, хотя выглядит напряженной до самой ночи. На дежурство она меня не зовет и сама не уходит. Даже соглашается остаться ночью в нашей комнате и ложится на одну из свободных кроватей. Я уверен: это для того, чтобы приглядывать за мной, поэтому всю ночь скрываю накатившую на меня бессонницу.

Под утро мне все-таки удается ненадолго провалиться в сон. Звонок побудки заставляет меня подскочить, и я первым делом обнаруживаю, что Старшей в комнате нет.

— Сказала, что пойдет и возьмет вещи для уроков, — сообщает мне Далай-Лама, уловив мой немой вопрос.

— Тогда передай ей, что меня не будет в столовой, — говорю, начиная сборы. — Пока не найду Пуделя, не вернусь.

Последовавший за этим вопрос Нумеролога пригвождает меня к полу и заставляет уронить вещи, которые я собирался взять с собой.

— Пудель? Ты собачку, что ли, потерял?

Оборачиваюсь, обвожу взглядом всех вытаращившихся на меня соседей и напрягаюсь. Их выжидающее молчание мне не нравится.

— Вы его, что, не знаете? — осторожно спрашиваю я. — Да быть такого не может! Вы сейчас шутите?

— О ком речь? — качает головой Нумеролог.

— Да о Пуделе! Я же вчера с ним выходил, неужели не заметили?

— Мы и не знали, что у тебя был пес. А где ты его умудрялся прятать все это время? И почему не показал? — улыбается Сухарь.

Если б это сказал кто угодно другой с менее дружественной интонацией, я бы врезал ему за эти слова и счел бы их оскорбительными даже для такого психа, как Пудель. Но Сухарь искренен, как и всегда. И подразумевает он ровно то, что говорит. Он уверен, что Пудель — собака.

— Спасатель? — обращается Стриж, глядя на меня с большой настороженностью. — Ты как себя чувствуешь?

Тру лицо, надеясь, что это просто сон. Когда опускаю руки, взгляды друзей становятся только более обеспокоенными. Еще немного, и меня, кажется, скрутят и понесут заматывать в смирительную рубашку. Было бы почти смешно, если б это не маячило передо мной реальной перспективой.

— Слушайте, я... просто не проснулся еще, — выпаливаю ложь, хромающую на обе ноги. — Мне сон приснился... про собаку. И я не сразу сообразил, что никакой собаки у меня нет. — Нервно хихикаю, что начисто лишает мои слова остатков правдоподобности. Чувствую, как предательски дрожит голос и западают глаза.

Несмотря на все мои попытки отыграть назад, для соседей я сейчас выгляжу, как тот, кому не помешала бы Казарма, и они этого не скрывают.

— Ребят, мне что-то нехорошо, — опережаю их. — Я до лазарета прогуляюсь, ладно? Старшую только не беспокойте. Если не вернусь до обеда, тогда уже скажете, что я в плену у Майора. Идет?

Соседи неуверенно кивают, а я пулей вылетаю из комнаты.

Взъерошенный, растрепанный, с болтающимися шнурками кроссовок и в наизнанку надетой футболке, я влетаю в тридцать третью комнату и застаю врасплох ее обитателей — любителей Казарменного отдыха. Все, как на подбор, качки и спортсмены с соответствующими кличками: Рыцарь, Горец, Тигр, Рикошет и Сторожевой. Я по сравнению с ними настоящий задохлик и выгляжу комично со своим прозвищем. А я, конечно, не терминатор, но все-таки покрепче Пуделя. Представляю, насколько ему было неуютно в этой комнате.

Прочищаю горло и собираюсь с силами.

— Парни, ваш сосед не возвращался?

От моего странного появления первым в себя приходит Горец — черноволосый верзила, которому на вид можно дать все двадцать пять. Он качает головой и басит:

— Какой сосед?

Я тушуюсь, воспоминания о встрече с Пуделем на болоте проносятся мимо моих глаз дергающимися слайдами, и я торможу именно тот, в котором он называет мне номер своей комнаты. Тридцать третья, все верно. Я еще тогда сделал для себя мысленную зарубку, что здесь живут любители отдавать людей Майору на растерзание. Ошибки быть не может, комната правильная. Тогда что же Горец? Издевается или действительно не в курсе?

— У вас разве нет еще одного соседа? — упорствую я. — Курчавый такой, худенький... по кличке Пудель.

Горец непонятливо пожимает плечами и крепко задумывается, будто ищет в моих словах какой-то злой розыгрыш. Рыцарь переглядывается с Тигром и усмехается.

— Такого бы мы тут запомнили, — говорит он, — если б он не испугался к нам подселиться. Это новенький какой-то, или как?

Чувствую, что холодею. Как назло, начинает неистово ныть правая нога, а в ушах что-то шуршит — нечто среднее между шепотом и шелестом листьев. Промаргиваюсь и перевожу дух, стараясь не завалиться от боли в ноге. Хватаюсь одной рукой за дверь, другой за ее косяк, чтобы не потерять равновесие.

— Ясно, — выдавливаю, — перепутал, значит...

— Ты сам как, нормально? — щурится Рыцарь. — Выглядишь не очень.

Хороший парень, вообще-то. Участливый. Вот, в кого надо было Принцессе влюбляться вместо меня.

— Тебе бы в Казарму, — кивает Сторожевой.

— Туда и собираюсь, — скриплю я.

— Проводить? — предлагает Рыцарь.

— Спасибо, я сам.

Закрываю дверь раньше, чем качки тридцать третьей закидывают меня новыми предложениями помощи. Изо рта сквозь стиснутые зубы вырывается тихий стон: чертова нога! Что с ней происходит и почему так не вовремя?

Хромаю до первого этажа, миную Горгону с ее замызганными книжонками. Ее безмятежное лицо и безумная прическа вселяют в меня призрак стабильности, и я немного успокаиваюсь. Капризная нога тоже перестает ныть, и до Казармы я добираюсь уже без хромоты.

На плацу в этот раз пусто: похоже, я попал в перерыв.

Уже отчаиваюсь, что придется искать Майора в недрах главной темницы интерната, когда он в своем неизменном камуфляже исторгается из пасти Казармы и закуривает у ее входа. Меня он замечает сразу же и приветственно кивает.

— Какие люди! Чем обязан?

Подхожу, тоже киваю в знак приветствия и даже воздерживаюсь от колкостей. Нет, со мной точно что-то не так...

— Здравствуйте. У меня к вам вопрос. Можно?

Майор склоняет голову и смотрит на меня почти обеспокоенно.

— Хорошо, — серьезно отвечает он. — Задавай.

— Кто-нибудь в последнее время возвращался из лазарета?

Майор одаривает меня снисходительной усмешкой.

— Лазарет не тюрьма и не бермудский треугольник, малыш. Оттуда каждый день кто-нибудь да возвращается. А в чем дело? К чему такой вопрос? Ищешь кого-то?

Что ж, начало не такое плохое, как могло быть. Я испытываю удачу:

— А мальчишку примерно моего возраста... тощенького такого, смуглого с растрепанными волосами вы не выпускали? Буквально вчера.

Майор хмурится... и качает головой.

— Никого с таким описанием не припоминаю.

У меня внутри все опускается и, кажется, начинает застывать.

— Вы помните, почему у нас с вами такие натянутые отношения? — отчаиваюсь я.

— Ты меня с первого дня записал в тираны, — снисходительно отвечает Майор. — Вроде как, конфликт только с твоей стороны. У меня к тебе претензий нет.

Меня начинает трясти. Майор подается вперед и оказывается подле меня, будто готов ловить, если я начну падать.

— Ты в порядке, малыш? Что с тобой такое?

Этого не может быть! Я бы еще мог заподозрить Майора в злом умысле, но почему тогда ни мои соседи, ни даже соседи самого Пуделя его не помнят? Или это очередная традиция школы — вычеркивать тех, кто ушел? Но ведь про побег Пуделя знал только я... если Пудель вообще существует.

От собственных мыслей мне становится так страшно, что тянет зарыдать.

— А меня... психиатр какой-нибудь может осмотреть? — жалобно скулю я, сжимая пальцами виски. — У меня, кажется, галлюцинации... или с воспоминаниями что-то... не знаю...

Майор стискивает мое плечо почти до боли и заставляет посмотреть ему в глаза.

— Так, соберись, пожалуйста, и расскажи, как себя чувствуешь, — чеканит он.

— Иногда болит нога, понятия не имею, почему, — всхлипываю я. — Я почти не спал... кажется, не только сегодня. У меня мысли путаются, я помню человека, которого больше никто не видел... я схожу с ума?

Майор качает головой и ведет меня в пасть Казармы.

— Все будет хорошо, малыш — говорит он. — Идем.

Я послушно плетусь за ним и хнычу, плохо соображая и почти не анализируя происходящее. Меня заводят в палату, медсестра заходит, переговаривается с Майором и что-то вкалывает мне в плечо. После этого я уже ничего не помню.

***

Просыпаюсь в палате. За окном ранние сумерки, вокруг тишина. На стуле рядом со мной горбится Старшая, вид у нее напряженный, взгляд следит за мной так пристально, что это почти пугает.

У меня ватная голова, и я с трудом приподнимаюсь, пытаясь взять в толк, почему чувствую себя таким разбитым.

— Ты как? — сухо спрашивает Старшая, мрачно заглядывая мне в глаза.

— И тебе привет, — хриплю я. — Пить хочется.

Старшая встает и выходит из палаты. Возвращается со стаканом воды, протягивает его мне и стоит надо мной, как надзиратель. Я осушаю стакан залпом, с трудом не поперхнувшись, и перевожу дух. Сил, как ни странно, прибавляется.

— Ты кричал во сне, — констатирует Старшая. — Помнишь, что снилось?

Качаю головой. Какие-то обрывки сна еще витают в памяти, но ухватиться за них не получается. Может, оно и хорошо. Если кричал, вряд ли мне снилось что-то приятное.

— Ясно, — кивает Старшая. — Я уже думала звать кого-нибудь, но ты проснулся. — Она замолкает и ждет от меня объяснений, но я молчу. Боюсь ее напугать. Старшая вздыхает и садится на мою кровать. — Слушай... я хочу тебе сказать кое-что, но тебе это не понравится.

Опускаю взгляд.

— Я готов, — говорю обреченно. — Ты говорила с врачами? Они считают меня сумасшедшим, да?

— Нет. Ты не сошел с ума, и никакой психиатр тебе не нужен, — отвечает она. Я готов подорваться, но она удерживает меня, находя мою руку и накрывая ее своей. — Я знаю, кого ты искал. Я его помню.

Таращусь на нее, как на мессию.

— Что?! Но...

— Тихо, — цыкает на меня она и начинает шептать: — Зря я тебя не послушала. Когда начался твой утренний переполох, я тоже стала вызнавать о Пуделе.

— А как ты узнала, что я...

— Со Сторожевым говорила, — предвосхищает мой вопрос и тут же отвечает Старшая. — Мы в одном классе. Так вот, Пуделя никто не помнит, но это ты уже и без меня знаешь. Похоже, до него добрался Холод. Поэтому все забыли.

Я впадаю в ступор. Весть о том, что я не тронулся умом, сняла с меня огромный груз. Следующая новость водрузила новый.

— Но он же был... он не казался обессиленным, он был...

— А ты думаешь, сумасшествие — не слабость перед Холодом? — Старшая недовольна тем, что приходится объяснять мне такую «банальщину», но по какой-то причине решает потерпеть мою несообразительность. — Он был восприимчивым не телом, а разумом. И его забрали. Мне... мне жаль, Спасатель. Если б мы пошли за ним, может, удалось бы оттянуть... — Она обрывается на полуслове и качает головой. Меня настораживает это «оттянуть» вместо «спасти».

— Ты говоришь так, будто встреча Пуделя с Холодом была неизбежна и произошла бы рано или поздно, что бы мы ни делали, — озвучиваю ей свое предположение.

Она вздыхает.

— С нездоровым рассудком иногда все даже сложнее, чем с больным телом. В каком-то смысле тело даже проще стабилизировать.

От этого заявления меня пропитывает такая безнадега, что в ответ почти мгновенно рождается протест.

— И это значит, что не надо было даже пытаться...

Я осекаюсь. В моем голосе укор, который поздно прятать, но Старшая выдерживает его стоически, глядя мне прямо в глаза.

— Может, и надо было, — отвечает она. Ее речь начисто лишена всяких оттенков. — Но как бы ты это делал? Подставился бы вместо него? — Она невесело усмехается, заметив, как я протестующе надуваю щеки. — И не надо говорить, что я утрирую: у тебя же подставиться вместо кого-то — любимый способ помощи. Ты сначала заграждаешь другого собой, а уже потом думаешь — и то, если повезет, — как будто для тебя не существует последствий!

И хочется поспорить, но не берусь. Крыть-то нечем, Старшая права. Это — то немногое, чем она попрекает меня за дело.

Пока я думаю над собственным поведением, она снова берет меня за руку, которую я сам не заметил, как освободил.

— Ты, наверное, меня винишь теперь в том, что случилось, — подавленно говорит она. — Может... не знаю, может, я действительно виновата. — Полумесяц ее губ устремляет рожки вниз, и я понимаю, каких усилий ей стоит произнести эти слова. Старшая очень не любит признавать вину, даже если сама верит в нее. — Но я испугалась за тебя и решила убедить тебя не рисковать, хотя догадывалась, что может случиться. Хреновый из меня, видимо, напарник. Нечестный.

Выпрямляюсь. Слова Старшей кажутся отрезвляющей пощечиной, и чувство вины магическим образом перекидывается на меня.

— Не надо так говорить. Ты ни в чем не виновата. Эту проблему должен был решать я, а не ты. У меня ведь с первого дня чувство, что я Пуделю... вроде как, должен. А я, получается, отпустил его в лапы Холода и ничего не сделал, чтобы его спасти. Хотя я тоже подозревал что-то нехорошее. Совру, если скажу, что это не так. Надо было предпринять что-то, а я... просто не стал.

Противные мерзкие слизняки самоуничижения наползают на меня, готовые облепить полностью. Я апатично сижу и не сопротивляюсь. Рассекающий меч серьезных слов сбрасывает с меня целую кучу этих слизняков, прорубая дорогу в реальность.

— И как бы ты себя чувствовал, если б спас, а потом вынужден был постоянно за ним следить? — спрашивает Старшая.

Представляю себе эту ситуацию, и меня коробит. Самооценка падает на еще одну ступеньку ниже, когда я осознаю, что моего хваленого геройства хватает только на разовые акции.

— Я понимаю тебя, — говорит Старшая, прочитав на моем лице подтверждение своим догадкам. — Я бы тоже такого не хотела.

— Мне бы тогда кличку поменять, — бурчу я.

— Вовсе нет, — не соглашается Старшая. — Ты хочешь жить своей жизнью и самостоятельно выбирать, когда помогать другим, а не быть подвязанным под кого-то насильно. Разве это плохо?

Удивленно разглядываю ее серьезное лицо. То, что она сказала, кажется очевидным и простым, но почему-то очень тяжело оседает в моей душе. Не могу понять, можно ли в самом деле не осуждать себя за такое. Мне почему-то кажется, что нельзя, но я искренне хочу восстать против этого убеждения. Часть меня мечтает сбросить с себя ответственность и больше не переживать о чокнутом парне, которого бы все равно утащил Холод, что бы я ни делал. И эта часть оказывается сильнее, чем я думал, потому что ей это почти удается.

— Спасибо, — дрожащим шепотом говорю я. — Спасибо, что рассказала это. Иначе я бы поверил, что схожу с ума.

— Ты не сходишь с ума, — повторяет Старшая. — А насчет Пуделя... мы все равно уже ничего не изменим. Ты ведь это понимаешь?

— Понимаю.

Кто-то, узнав такую правду, пожелал бы вернуться в прошлое с полученными знаниями и все исправить. Наверное, этого захотел бы настоящий герой, а меня от мысли прошибает холодный пот. В таком случае я встал бы перед выбором, к которому совершенно не готов, и тогда точно двинулся бы мозгами.

От этой мысли хочется сбежать, и Старшая видит это, но интерпретирует по-своему.

— С тобой все будет нормально, — говорит она напоследок, вставая и готовясь уйти. — А теперь отдохни еще, ладно? Майор говорил, что завтра тебя выпишут.