Территория Холода

МАЙОР

Ночь чернильным покрывалом лежит на интернате. Она таится и хранит тишину, не отпугивая бродящий повсюду шепоток ветра.

Интернат прячется в темноте, не рискуя зажигать огни, привлекающие ненужное внимание. Лишь свет коридора административного корпуса со старым, лишившимся части зубов полотном паркета горит со стороны леса. Лестницы с резными перилами цвета слоновой кости хранят впитавшийся в них уставший стон охладевающей души, все еще служащей чьим-то якорем.

В той части коридора, куда свет дотягивается с трудом, на пыльных ступенях другой лестницы сидят две фигуры. Спина одной — прямая и крепкая, спина другой устало горбится.

Старый директор тяжело дышит, утирая испарину тыльной стороной дрожащей ладони, и снова роняет руку на колени.

Молчание длится долго, оно способно выбить почву из-под кого угодно, но ни один из неспящих не спешит его нарушать.

Пыльные силуэты перестают кружить в воздухе и замирают в анабиозе до поры до времени. Скрипы корпуса замолкают, словно вспоминая о ночи за окном.

Лишь когда тишина становится невыносимо тяжелой, молчание идет трещинами от нарочито ободряющего голоса бородатого человека в камуфляжной форме.

— Ничего страшного. Ты привыкнешь и справишься. Мы это преодолеем, и не такое преодолевали.

Улыбка, звучащая в его голосе фальшивая: он и сам не верит в то, что говорит. Но старый директор в ответ улыбается вполне искренне. Он ценит усилия своего друга и даже в глубине души, — там, куда не может дотянуться вялая усталость, — винит себя за то, что не в силах оправдать его надежды.

— Конечно, — соглашается он.

Врет в ответ.

Майор тяжело вздыхает и замолкает. Веки опускаются и немного дрожат.

— Тебе самому тоже не помешает иногда спать, — мягко говорит директор.

Майор открывает глаза и качает головой. Рука безотчетно достает из кармана камуфляжных штанов пачку сигарет и поворачивает ее из стороны в сторону, чтобы хозяин мог рассмотреть и оценить.

Директор тоже смотрит на пачку, но ничего не говорит.

— Еще не все потеряно, — уверяет Майор.

Кого он пытается убедить — загадка даже для него самого.

Директор кладет ему руку на плечо, и Майор мучительно жмурится. Директор поспешно убирает руку, истолковывая мимику друга по-своему. Майор же борется со своим негодованием: почему снова выходит так, что это его приходится успокаивать? Почему этот старик всегда переламывает такие беседы на подобный лад?

— Прости, — тихо говорит директор.

— Прекрати, — просит Майор, и его спина тоже вдруг превращается в знак вопроса. Он говорит спокойно, хотя внутри него грохочет разбуженный вулкан. — Твоя проблема в том, что ты уже со всем смирился. — Он отводит взгляд. На губы просится горькая усмешка. — Проблема большинства...

Директор кивает.

— Что поделаешь, если среди нас двоих это у тебя на этот счет болит душа, — спокойно замечает он, всаживая нож в эту самую душу.

Майор стискивает зубы, моментальная борьба с собой разрешается собственной же победой. Он сжимает пальцами бумажную пачку, открывая крышку, встряхивает ее, заставляя одну сигарету сделать шаг вперед из строя, второй рукой достает зажигалку из кармана и прикуривает.

Директор не делает замечаний, но смотрит с укоризной.

Тишина, нарушаемая только громкими дымовыми выдохами, снова окутывает административный корпус. Директор прикрывает глаза, позволяя себе провалиться в полусон. Лишь щелчок, отшвырнувший сигарету в темную пасть лестничного пролета, заставляет его нехотя разлепить глаза.

— Не опускайся до вандализма, не мусори, — устало просит он.

Майор усмехается и отвечает едко:

— Ты тяжелый боец. На учеников действует хотя бы мой авторитет, а тебе... вам на него плевать, директор.

— Опять этим тоном? — Старик порядком устал, и сейчас ему не до пассивно-агрессивных словесных перепалок. Но он знает, почему его друг так себя ведет, поэтому принимает правила игры. — Хорошо, майор, можем и на такой волне пообщаться. Мне не привыкать.

— Еще не всю желчь растратил. Это хорошо.

На губах Майора появляется более теплая улыбка. Директор задумчиво рассматривает свои ладони и снова — на этот раз ненадолго — прикрывает глаза.

— Не надо мне было тебе говорить, — заключает он.

— А ты думаешь, я бы сам не заметил?

— Заметил бы. Но, может, издевался бы надо мной чуточку меньше или менее беспощадно. Или сам бы понял, что этого врага бесполезно выслеживать и убивать: он всегда берет кого-то в заложники. И без жертв не обходится, а тебе слишком не наплевать.

Тишина снова наваливается на затемненную часть коридора и кладет свои пудовые лапы на плечи Майора. Он закуривает еще одну сигарету, прокручивая в голове каждое слово, сказанное директором. Любое из них — пуля, попадающая прямо в цель. А шутка в том, что старик об этом даже не догадывается.

Майор выпускает в темноту облако дыма и поднимает голову вверх, глядя на потолок, который обнаглел и посмел занять собой ночное небо.

— Знаешь, я ведь много раз видел смерть. Раньше. Еще до армии.

Директор сострадательно сдвигает брови. Ему хочется остановить Майора, но он не осмеливается, хотя тот переступил черту, переступать которую не принято. Опасно. Нельзя. Однако он продолжает.

— Я жил в неспокойном районе. Там это — страшно сказать — было обычным делом. Кто мог, старался просто уехать оттуда и, вероятно, настраивался долго лечить психику. А те, кто уехать не мог, особо уже не удивлялись. И, знаешь, она меня никогда не пугала, — он снова выдыхает дым, — чужая смерть. Я вообще не припомню, чтобы что-то чувствовал на этот счет или на любой другой. Родители всех нас пугали тяжелыми последствиями драк, пичкали предостережениями, заставляли бояться и жаться по стенке. А у меня не получалось. Мои сверстники, бывало, впадали в ступор от самой необходимости драться, даже если от этого зависела их жизнь. У меня было иначе. Если надо было бить, я бил. Надо бы было убить, я б убил. Рассудок всегда подсказывал, что делать, и я делал, как он велит. Безо всяких там угрызений совести и прочего бреда, которому не было места в мире хищников, где я рос.

Директор качает головой, но ничего не комментирует. Ему хочется поддержать друга и положить ему руку на плечо, но он этого не делает: чувствует, что это будет неправильно.

— Слышал как-то, что те, кто не испытывают жалости и сострадания, могут оказаться психопатами. Вроде как, было такое исследование, даже не одно. — Еще один окурок выстреливает в темноту и тухнет где-то в ее недрах. — Уже и не скажу, где и когда я это слышал, но хорошо запомнил. Врезалось в память. Поговорить об этом я ни с кем, разумеется, не решался. Да и с кем? Любой, кому я сказал бы об этом, сообщил бы, куда следует. И подтвержденное психическое расстройство поставило бы точку в моей карьере. Я был бы обречен влачить жалкое существование и вечно выворачиваться наизнанку в кабинете врача, чтобы доказать наличие отсутствующих у меня чувств. По крайней мере, так я это видел. Я этого не хотел. Рассудок подсказывал, что это глупо, и я оставлял свои догадки при себе. При всей пропагандируемой гласности о таком не стоит говорить, если не хочешь последствий. Заявлять о чем-то подобном могут только те, у кого точно нет такой патологии. — Майор усмехается. — Я нашел книжку, в которой об этом говорилось. Расплывчато и немного, но я тогда уверенно причислил себя к психопатам. Рассудил логически и решил, что в армии от такого, как я, может быть польза. Особенно, если отправят в зону боевых действий.

Директор смотрит на него с недоверчиво распахнутыми глазами. Ему очень трудно поверить в эту историю, но по тону Майора становится понятно: в этом рассказе нет ни слова лжи.

— Я тщательно готовился. Смотрел фильмы, анализировал нужные типажи людей и персонажей, подготавливал себя ко всевозможным тестам. В армию я действительно попал и даже отправки в зону боевых действий добился. Не буду рассказывать, как: это долго и скучно. Лучше скажу, что, попав туда, я твердо знал, что меня не испугает смерть врага. И что рука не дрогнет, тоже знал. Представь себе: при этом я спокойно спал по ночам. Враги даже не были для меня людьми, я видел их... как объекты, как цели, которые нужно устранить. И я устранял. Ни кошмары, ни совесть — ничего меня не мучило. Я убедился, что был прав на свой счет, и обрадовался, что нашел себе самое верное применение.

Директор поджимает губы. Ему становится неуютно и хочется уйти, но он заставляет себя остаться.

— Знаешь, когда я понял, что ошибся? — Майор прикрывает глаза и напрягается, чтобы унять дрожь. — Когда принял командование.

— Послушай, не обязательно про это... — шепчет директор.

Майор на его милосердие не реагирует.

— Мой холодный рассудок предопределил мою карьеру, и я начал по ней подниматься. — Он качает головой и невесело посмеивается. — Иронично, правда? Я никогда не боялся собственной смерти и был готов к ней в любой момент. А судьба распорядилась так, чтобы я отсылал к ней в лапы других. Они уходили, и некоторые из них не возвращались. А я знал этих людей, многих из них считал своими друзьями... — Майор сжимает кулак и мрачнеет еще сильнее. — Когда принесли первые несколько тел, и я посмотрел на них, во мне как будто что-то сломалось. Не знаю, как мне удалось не потерять лицо прямо там, при своих бойцах. Я позволил себе это, только когда остался один и удостоверился, что никто не придет. Лучше не буду рассказывать, как я себя повел: потеряешь ко мне всякое уважение.

Он делает паузу, раздумывает, не закурить ли снова, но сигарету не достает.

— Я понять не мог, почему то, из-за отсутствия чего я причислил себя к психопатам, вдруг проявилось именно в ту минуту. Почему не до этого... почему их не было никогда прежде до этого? Ведь люди и раньше гибли — в том числе те, кого я знал. Но потом я понял: никогда никто не умирал из-за меня. Прежде я был таким же, как эти парни, и смерть могла зацепить меня так же, как и их. Просто мне везло, а кому-то нет. Я считал, что дело в этом, и жил спокойно. Но когда я принял командование, начался мой личный ад. После этого я жалел обо всем: о своих выводах, о своем выборе, о своих решениях. Жалел, что посчитал себя психопатом и что в итоге им не оказался. Или перестал им быть. Ну а потом...

Он обрывается и качает головой.

Одна рука машинально ложится на ногу, вторая перемещается на живот — на призраки ранений, которые могут горестно завопить даже от простых слов.

— Не надо, — умоляет директор, прекрасно понимая, к какой части истории он подбирается. — Не хочу слушать.

Майор мучительно усмехается и вопрошающе кивает, переводя взгляд на старика.

— Серьезно? Не думал, что ты такое скажешь. У вас, вроде, не принято.

— Много ты понимаешь, — устало бросает директор. — Послушай, ты не психопат, — качает головой он. — И не был им никогда. Тебе не обязательно винить себя в каждой смерти, чтобы доказать это. Ты уже все доказал, я не раз это видел. Совести у тебя побольше, чем у многих. Прими это, пожалуйста, как данность. Если хочешь, это приказ.

Майор прерывисто вздыхает.

— Есть... — надтреснуто отвечает он.

Директор опирается на его плечо и помогает себе подняться. Суставы хрустят, нехотя принимая новое положение, и старик морщится. Майор подскакивает и готовится помогать ему сохранить равновесие, но это не требуется.

— Нужно заканчивать эти разговоры. От такого у кого хочешь душа разболится. Я, видно, очень неосторожно выражался, раз ты решил мне так знатно отомстить.

Майор качает головой.

— У меня и в мыслях не было мстить. Я...

— ... просто грамотно поставил меня на место, — перебивает директор. — Я понял и уяснил. Был неправ, друг, прости. И спасибо тебе за участие. — Он примирительно улыбается и твердо говорит: — До комнаты сам дойду, не провожай. Лучше спустись по этой лестнице.

— Это еще зачем? — готовится протестовать Майор.

— Окурки свои подберешь, — ворчит директор.

Больше ничего он не говорит. Ему тяжело дается каждый шаг, Майор это видит. Понимает он и то, что директор храбрится, чтобы дать ему надежду. Был бы один, шел бы, опираясь на стены.

Майор провожает его глазами и не догоняет из уважения к его моральной выдержке. После того, как фигура директора исчезает из вида за поворотом коридора, он закрывает глаза и сам тяжело наваливается на перила. Его трясет от бессилия, ему больно и страшно. Он не соврал: он рад был бы оправдать свои подозрения и оказаться психопатом, но он — не психопат. И никогда им не был.

Подождав в тишине несколько минут, Майор послушно отправляется искать в темноте потухшие окурки. Ворча, находит их и убирает в карман.

Сквозь ночные коридоры административного корпуса старый паркет ведет его к выходу. Вскоре Майор оказывается на крыльце и видит трещину, через которую — он уверен — рано или поздно пробьется сорная трава.

Ноги теряют силы, и Майор садится на крыльцо, вновь решаясь закурить.

Глаза щиплет, и он поднимает их к небу.

Это просто едкий дым виноват, — говорит он себе, не обращая внимания на застрявший в горле комок. — Просто едкий дым.