Глава 44. march
Декабрь 1997 года. Укрытие у тётушки Мюриэль.
На улице бушевал ледяной ветер, порывами колотя по ставням и завывая в трубе камина. В доме было душно: тепло и тревога не отпускали ни на секунду.
Фина стояла у окна в гостиной, в руках – чашка с остывшим чаем. Она не могла пить. Она просто ждала. Где-то наверху, за деревянными ступенями, за закрытой дверью, Анджелина рожала.
Фред вышагивал туда-сюда, как будто собирался износить дощатый пол. Джордж молча сидел на диване, кулаки сжаты, в глазах – напряжённая тень.
— Всё будет хорошо, — тихо сказала Фина, хотя и сама дрожала.
— Как ты можешь быть такой спокойной? — огрызнулся Фред. — Она... она там одна. Мы не знаем, что...
— Она не одна. С ней тётушка Мюриэль и ведьма-повитуха. Они знают, что делают. — Фина подошла ближе, положила ладонь на плечо Фреда. — Анджелина сильная. Она справится.
Наверху послышался очередной вскрик – короткий, сдавленный. Фред вздрогнул, как от удара.
— Я не могу... я не могу сидеть и просто ждать! — Он шагнул к лестнице, но Джордж схватил его за рукав.
— Фред. Она попросила, ты же знаешь. Ей нужен покой. Её нельзя сейчас тревожить.
— Это моя жена!
— И твой ребёнок, — спокойно напомнила Фина. — А потому – потерпи ещё немного.
Тишина длилась бесконечно. Стук часов, потрескивание огня. Один за другим – удары сердца в груди. И вдруг – крик. Пронзительный, новый. Не женский.
Младенческий.
Фред замер. Фина в тот же миг приложила руку к груди, не веря, что наконец... всё.
Дверь наверху скрипнула. Мюриэль появилась на лестнице, величественная, строгая, но с мягкой улыбкой.
— Всё в порядке, — громко произнесла она. — Девочка. Здоровая. Прекрасная. Анджелина отдыхает.
Фред бросился наверх, перепрыгивая через ступени. Фина и Джордж поспешили следом.
Анджелина лежала на кровати, измождённая, но улыбающаяся. На груди – крошечный комочек, закутанный в мягкое одеяло, с тёмной шевелюрой и крошечным носиком.
— Мерлин... — выдохнул Фред, опускаясь рядом с женой. — Она... она...
— Наша. — прошептала Анджелина. — Познакомься с нашей дочерью. Аврора Уизли.
Фред наклонился и поцеловал её в лоб, слёзы текли по щекам. Затем перевёл взгляд на ребёнка.
Фина подошла ближе, сердце стучало так, как никогда прежде.
— Хочешь подержать её? — спросила Анджелина.
— Я?.. — Фина замерла. — Но...
— Ты – крестная. — сказала Анджелина, улыбаясь сквозь слёзы. — Ты должна быть первой, кто возьмёт её на руки после нас.
Фина осторожно, почти благоговейно, взяла девочку на руки. Она была крошечной, но невероятно живой – дышала, морщилась, хлюпала носиком. Её тепло пронизывало до самого сердца.
— Привет, — прошептала Фина, глядя на крошечное личико. — Я твоя тётя Серафина. И я... буду рядом, всегда. Я обещаю.
Джордж стоял в дверях и смотрел. Его сердце сжималось – от того, как прекрасна она была в этот момент. Вся. Целиком. Неожиданно для себя, Джордж понял, что хочет когда нибудь увидеть Фину в роли матери. В роли матери их детей.
А снег за окном продолжал падать. И в эту ночь, несмотря на страх, тревогу и войну — родилась жизнь.
***
Февраль 1998 года.
Комната на чердаке скрипела от каждого порыва ветра, вонзавшегося в деревянные стены. За окном – белесый снег, зябко оседавший на ветках, трещинах и стеклянных краях. Тётушка Мюриэль, к счастью, не докучала уже третий день – кто-то сказал ей, что Фина «работает над мощным охранным заклинанием», и та решила не вмешиваться. Никто не хотел снова выслушивать споры о том, как в её молодости на свадьбы приглашали исключительно чистокровных.
Джордж сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, обутый, с книгой на коленях. Фина лежала поперёк матраса, растрёпанная, в его старом свитере и с подушкой под животом. В волосах у неё застряла крошка от крекера. Она смотрела в потолок и считала трещины.
— Тридцать девятая. — протянула она.
— Ты пересчитываешь их снова? — хмыкнул Джордж, не поднимая взгляда.
— А что ещё делать? Хочешь, я пересчитаю твои веснушки?
Он ухмыльнулся.
— Только если за каждый пересчёт поцелуй.
— Ммм... опасная игра, Уизли. С моим упрямством ты проснёшься весь покрытый губами.
— Я не против.
Она тихо засмеялась. Было странно, как смех в этих стенах мог звучать почти... вызывающе. Как будто нарушал общую тишину укрытия, полную опасного ожидания.
— Повернись. — сказал он после короткой паузы.
— Что?
— Повернись. У тебя на спине замок перекосился, и ты с утра кашляешь. Я хочу сделать тебе растирание.
— Это из-за сквозняка, Джордж. Всё нормально.
— Фина. — мягко, но твёрдо.
Она вздохнула, перекатилась на живот. Через минуту ощутила, как его руки легли ей на лопатки, аккуратно массируя – тёплые, сильные, заботливые. Ни намёка на флирт. Только искренняя нежность.
— Ты стал такой... — она не знала, как закончить. — ...тихий.
— Я больше думаю. — просто ответил он. — Меньше шума, больше смысла.
— Неужели Джордж Уизли стал философом?
— Ага. Как скажешь ещё что-то язвительное – получишь холодные ноги ко мне под одеяло.
— Джордж!
— А что? Я всё равно ночью просыпаюсь от твоего шмыганья. Думаешь, я не слышу?
Она не ответила. Потому что знал. Потому что действительно ночами, особенно в полнолуние, она плакала. Ей было страшно. Нимфадора вот-вот должна родить, её дядя, тётя и мама прячутся, молясь, чтобы за ними не пришли охотники. Гарри, Рон и Гермиона все ещё в бегах.
— Эй. — он наклонился, его подбородок коснулся её плеча. — Всё будет хорошо. Мы выберемся. Мы будем жить. Обещаю.
— Не обещай. — прошептала она. — Просто... просто будь рядом.
— Я рядом. — отозвался он. — И не собираюсь уходить. Никогда.
Они лежали рядом под одеялом. Иногда он читал ей вслух, иногда просто гладил ей волосы. Она писала короткие письма – «призрачные», без адреса, без имени. Письма, которые никто никогда не прочтёт. Но Джордж не спрашивал. Он просто приносил ей новые перья, когда они заканчивались.
***
— Ты что делаешь? — прошептала она, когда однажды утром проснулась от движения.
Он склонился над ней и что-то колдовал над подоконником.
— Чары потепления. На улице -23. А у тебя опять руки как лёд.
— Джордж...
— Тихо. Лежи. Я приготовил кашу. С мёдом и лавандовый чай. Сама же говорила, что это тебя успокаивает.
— Ты безнадёжен. — усмехнулась она.
— Нет. Я влюблён. — честно сказал он.
И она замолчала.
Не сказала ничего в ответ, но притянула его за шею и прижалась лбом к его щеке. Она боялась признаний. Боялась, что за ними последует потеря. И всё же – каждый раз, когда он подходил ближе, не убегала.
В один из вечеров Фина нашла его в старом чулане, где он тайком мастерил новые шутливые предметы – как будто война ещё не стерла их прежнюю жизнь.
— Ты правда всё ещё этим занимаешься?
— Иногда. — он пожал плечами. — Помогает вспомнить, кто я такой.
Она села рядом, наблюдая, как он вырезает миниатюрного гремлина, который подмигивал и пукал блёстками.
— Ты знаешь, что я люблю тебя? — вдруг спросила она.
— Знаю. — спокойно ответил он, не отрываясь от работы. — Но слышать это всё равно прекрасно.
Их отношения стали тихой опорой в укрытии. Между тревожными новостями, тревогой, исчезновениями знакомых – они держались. Вместе. Почти не касаясь темы «потом». Потому что потом всё могло исчезнуть.
***
В укрытии у тётушки Мюриэль всё словно зависло в странной тишине. Вокруг – старинные обои, пледы с вытертым рисунком, посуда, покрытая лёгкой паутиной времени. Часы в гостиной тикали неровно, будто подражая человеческому сердцу, сбившемуся с ритма.
Шёл март.
Где-то за стенами дома деревья уже просыпались, капала талая вода, солнце пробивалось сквозь оконные щели. Но здесь весна казалась неуместной. Здесь она не наступала. Здесь царила другая весна – тревожная, глухая, напряжённая.
Фина сидела у окна, закутавшись в мягкий, но старый плед. На коленях – письма, которые она не решалась перечитать. Одно из них – последнее от Шарлотты. От руки, быстро, неровно. Там было всего два слова:
«Держись, родная».
— Снова читаешь? — Джордж подошёл тихо, будто боялся нарушить хрупкость момента.
Фина кивнула, не оборачиваясь.
— Думаю, мне пора. — прошептала она. — Надо проверить, как они.
Он медленно присел рядом.
— Фина, это опасно. Даже если ты идёшь одна... сейчас не время геройствовать.
— А если они в опасности? — тихо. — Если уже... поздно?
Он посмотрел в её лицо. В глазах – почти шторм.
— Я не смогу тебя остановить, да?
— Нет. — сказала она.
***
Было слишком тихо.
Слишком.
Когда Фина появилась у калитки, воздух стоял неподвижно. Ни птицы. Ни кошки. Ни даже ветра, чтобы шелохнуть ветки жасмина у окна.
Она остановилась.
Что-то было не так. Никакое шестое чувство не может объяснить тот холод, что прошёлся по позвоночнику. Как будто всё вокруг стало фальшивым. Как будто её окликнут – и она проснётся.
— Андромеда? — голос дрогнул.
Она шагнула к двери. Она была... приоткрыта.
Не бывает так. Андромеда никогда бы не оставила дверь распахнутой. Особенно в марте. Особенно теперь. Особенно когда за каждым углом – смерть в чёрном плаще.
Фина вытащила палочку.
Всё внутри напряглось, словно инстинкт знал – в этом доме уже нет жизни.
— Тётя? — голос стал чуть громче. — Мам? — ещё громче.
Тишина. Она эхом отразилась от стен.
Она шагнула внутрь.
Хлопнула дверь – сквозняк? Или что-то прошептало её имя?
— Дядя?
Каждый шаг отзывался в голове гулким эхом. Половицы скрипели – слишком громко, слишком одиноко.
Кухня. Чашка, наполовину наполненная. Сухая тряпка на столе. Газета – свежая. Открыта на прогнозе погоды.
Они были здесь. Недавно. Только что.
И всё же – в доме не было ни звука. Ни движения. Только – тревога, затопившая грудную клетку.
— Мам, если это шутка... — прошептала она, но голос дрожал.
Затем – звук. Щелчок. Скрип.
Фина резко обернулась.
Никого.
Она снова пошла. Комната за комнатой. Заглядывала в каждую – всё было слишком... чисто. Слишком аккуратно. Слишком... застыло.
— Андромеда...?
И тогда она дошла до последней двери.
Тяжёлая. Запертая. Только не до конца – замок приоткрыт.
Дрожащие пальцы легли на ручку.
И тут настоящее молчание. Будто воздух в комнате уплотнился.
Фина медленно повернула ручку.
Дверь со скрипом пошла внутрь.
Полшага. Глаза расширяются.
И – резкий вдох.
— Нет...
Она не закричала – только выдохнула, но этот звук был тише, страшнее. Как будто мир вывернулся наизнанку.
Фина отшатнулась, врезалась в косяк, ладони сами закрыли рот.
Губы дрожат. Слёзы подступают моментально – как будто внутри лопнула плотина.
— Мерлин... — вырвалось едва слышно. — Мерлин, нет...
Она медленно осела на пол прямо в коридоре. Судорожно вдыхала воздух, но он не помогал. Её затрясло.
Она снова посмотрела в темноту комнаты, но не вошла.
— Только не это. Пожалуйста, только не это... — прошептала, сжавшись, как ребёнок.
Она обняла себя руками, затряслась сильнее.
Мир стал пустым.
И ужасно, мучительно одиноким.
Грохот.
Трещина воздуха – трансгрессия.
— Фина?! — голос Джорджа влетел в дом раньше него самого.
Он вбежал с уже обнажённой палочкой, глаза метались.
— Серафина!
Он нашёл её – на полу, прижавшую колени к груди, с бессмысленным взглядом, полным ужаса.
Губы дрожали. Ресницы слиплись от слёз.
— Мерлин... — он упал рядом на колени. — Фина, что произошло?
Она медленно подняла на него глаза. Слишком широко раскрытые. Слишком ослеплённые.
— Они... — выдох. — Они...
— Кто? — Джордж сжал её за плечи. — Кто?
— Пожалуйста... — прошептала она. — Не иди туда.
Но он уже встал.
Он вошёл в ту самую комнату.
А через несколько секунд – из неё вышел.
Бледный. Без единого слова.
Он сел на пол рядом, молча обнял её.
Фина прильнула к нему, уткнувшись в плечо, и разрыдалась сильнее.
***
Комната, в которой больше не будет жизни.
Свет в неё не падал – шторы были плотно затянуты, будто кто-то нарочно хотел скрыть происходящее от солнца. Воздух застоялся, тяжелел от запаха пыли, гари и тонких, металлических нот крови.
На полу, недалеко от камина, лежала Андромеда Тонкс.
Пальцы всё ещё сжимали палочку, как будто она сражалась до конца – с отчаянной, упрямой храбростью. Волосы рассыпались по полу, губы приоткрыты, будто хотела что-то сказать. Глаза – не до конца закрыты.
Они смотрели в пустоту.
На ковре под ней – тёмное пятно. Слишком тёмное, чтобы быть тенью.
Комната не дышала.
Словно и она умерла вместе с хозяйкой.
Над ней – деревянные балки, старые, обугленные временем.
И на них – две фигуры.
Шарлотта Лавузье и Тед Тонкс.
Повешенные.
Ноги безвольно вытянуты, носки почти касаются пола. Верёвки – грубые, жёсткие, не зачарованные. Как будто кто-то хотел, чтобы они умерли по-магловски. Хладнокровно. Без дуэлей и магии.
На шее у Шарлотты – след от ожога. На её пальце повис кулон.
Они были мертвы.
И в комнате, где прежде кипела жизнь, где варился кофе, где читались газеты и звучали разговоры, осталась только тишина.
Ужасающая, вязкая тишина.
Мир рухнул. Но никто не успел этого заметить.