Серафина и семь шагов до весны

Ноябрь 1981 года.

Жара стояла тяжёлая, липкая, душная – одна из тех, что делает асфальт на дороге мягким, а воздух вязким, как сироп. У дороги стояла девочка в вязаной шапке и теплой куртке. Она сжимала в руках серого плюшевого кота. Кот был слишком стар и плоский, с изношенными ушами, будто пережил уже не одну сироту до неё.

— Мы приехали. — ведьма из опеки выпрямилась. — Дом Тонксов. Хорошая семья. Они твоя единственная родня, которая согласилась взять тебя. Они знают, что ты боишься.

Серафина не сказала ни слова. Не заплакала. Не посмотрела вверх.

Она просто стояла.

Дверь отворилась. На пороге возникла женщина. Прямая, как грифель. Серые глаза, волосы стянуты в идеальный пучок. Она была красивой, но взгляд у неё был резкий, будто сквозь. Эта женщина носила имя Андромеда Тонкс.

— Добрый день, — отрывисто произнесла она, не сводя взгляда с девочки. — Это она?

— Да. Серафина Блэк. Три года и семь месяцев.

Андромеда задержала дыхание на долю секунды. Слово «Блэк» повисло в воздухе, как заклинание, которое никто не осмеливается произнести вслух.

— Проходите.

***

Первым, кто по-настоящему улыбнулся, был Тед.

— Ну здравствуй, малышка. — Он опустился на корточки, так чтобы быть с ней на одном уровне. — Я – Тед. Просто Тед. Если хочешь – дядя Тед. Если не хочешь, я всё равно Тед.

Он говорил добрым, тёплым голосом, и пах чернилами, пылью и лимонным печеньем. Его рука была протянута, открыта. Серафина сделала один шаг, потом второй... и обняла плюшевого кота крепче.

— Ну что ж, всё с чего-то начинается. Пойдем, я покажу тебе твою комнату.

Первую ночь она не спала. Точнее – не спала до рассвета. Лежала, уткнувшись в подушку. Шторы качались от лёгкого сквозняка, где-то вдали выл пес Берт из соседнего двора. Её комната пахла новыми простынями и ветками сирени.

В четыре утра дверь тихо отворилась. Послышались мягкие шаги.

— Не спишь?

Тед стоял в пижаме с коричневыми носками и кружкой в руках.

Серафина покачала головой.

— Я тоже. Андромеда храпит, как старый гиппогриф, но мы с ней никогда этого не обсуждаем. Слишком хрупкий союз.

Он поставил кружку на тумбочку и опустился на ковёр рядом.

— Иногда, когда мне страшно или одиноко, я включаю пластинки. У нас тут есть одна – ужасно старая, её ещё твоя бабушка Блэк слушала, между прочим. Можем вместе.

Он щёлкнул палочкой. Комната наполнилась хриплой, ласковой музыкой. Медленные аккорды, словно голоса, рассказывающие сказку. Серафина, не отрывая взгляда от потолка, вдруг прошептала:

— Я не хочу обратно.

Мистер Тонкс замер на несколько секунд, впервые услышав голос девочки, но он быстро собрался.

— Ты не пойдёшь обратно. — Тед сказал это с такой убеждённостью, что даже она поверила. — Ты теперь наша. Ты здесь дома.

Через две недели она уже бегала по дому босиком, носилась за котом, лепила на стены бумажных русалок и называла Андромеду «тётя Меда». Та поначалу делала вид, что раздражена, но однажды, когда Серафина уснула на диване, прикрылась одеялом, с плюшевым котом в руках, Андромеда подошла и поправила выбившуюся прядку.

— Удивительно, как быстро мы к ней привыкли, — прошептала она Теду.

— Нет. — он пожал плечами. — Удивительно, как будто она тут всегда была.

***

Первый раз, когда она нарисовала, был дождливый вечер.

— Могу я разрисовать стены? — спросила Серафина, уже держа в руках лиловую краску и перо.

— Нет. — хором сказали Тед и Андромеда.

— Но ты можешь рисовать на пергаменте. — добавила Андромеда, протягивая альбом. — Или на потолке, если научишься левитировать.

Серафина села прямо на полу. Нарисовала сначала дом – с кривыми окнами, дымом из трубы и огромным деревом. Потом нарисовала палочкой слова: «Мама Меда. Папа Тед. Я».

Тед вздохнул, прижал кулак к груди. Андромеда просто отвернулась. У неё что-то попало в глаз.

***

Нимфадора появлялась редко, но всегда – как ураган. Впервые, она вновь вернулась в дом, когда Фине исполнилось 5.

— У тебя синие волосы! — восторженно вскрикнула Серафина.

— Только сегодня. Хочешь – завтра сделаю розовые. А потом зелёные. Ещё у меня нос меняется. Видела, какой у меня крючком?

Она смешила Фину, крутила её на руках, показывала заклинания (не всегда безопасные) и, конечно, приносила сладости. Она даже устроила один «шпионский» день – они с Финой шли по двору, ползли в кустах, будто следили за соседями.

— Кем ты хочешь быть, когда вырастешь? — спросила как-то Дора.

— Я хочу быть собой, — пожала плечами Фина. — Но могу быть и метаморфомагом. Если получится.

— Метаморфомагом нужно родиться. — усмехнулась Тонкс. — Ты уже стала кем-то. Ты наша звезда, малышка. Даже если у тебя навсегда останутся обычные волосы.

***

Ближе к зиме 1983 – у неё прорезалась первая магия. Разозлилась на Теда за то, что он съел последний пирог. Пирог полетел ему в лицо. Они оба рассмеялись.

— Ну, ты у нас волшебница. Прямо настоящая. Кто бы сомневался, великий род Блэков берет вверх. — вытер щёку Тед. — Если будешь колдовать с такой силой – даже я начну тебя бояться.

— Не надо бояться. — прошептала она. — Просто будь со мной.

Он опустился рядом и обнял её.

— Всегда.

***

На кухне Тонксов было прохладно и пахло ванилью. С потолка свисала связка лаврового листа, из окна лился золотистый свет – на деревянный стол, на посуду, на шершавый линолеум.

— Так, — проговорил Тед, обмотав талию ярко-зелёным фартуком. — Сегодня мы делаем блины. Блины – это магия. Настоящая. Забудь про заклинания, девочка моя, — он наклонился и подмигнул, — если ты не умеешь жарить блины, то и любви в жизни не будет. Всё очень просто.

— У меня нет любви. Мне шесть. — Серафина забралась на табурет, вся в предвкушении.

— Тем более. Надо начинать с блинов. — Он поставил перед ней большую стеклянную миску и деревянную ложку. — Значит так. Первое – мука. Держи. Нет-нет, не вся пачка! Сыпь медленно. Да, вот так.

Пыль белой муки повисла в воздухе и тут же осела на его волосах.

— Дядя Тед! — засмеялась Серафина. — У тебя седая голова!

— Это не мука. Это мудрость. — Он гордо отряхнулся. — Дальше яйца. Сколько мы с тобой вчера говорили?

— Два!

— Умница. Только разбивай по одной. Без скорлупы. Только не...

Хрясь.

— ...так. — Тед посмотрел на миску. — Ладно. Немного хруста ещё никому не вредило.

Серафина выглядела виновато, но рассмеялась. У неё вся рука была в яичном белке.

— Всё нормально. Теперь молоко. Только не перепутай с сливками, как в прошлый раз, а то у нас снова будут блинчики, которые нельзя прожевать без топора.

— Это было вкусно! — Она с гордостью кивнула. — Я дала им имя. Блинорубы.

Тед не выдержал – рассмеялся.

— Ну ладно, мисс Блиноруб. Лей молоко. Не быстро, а как будто у тебя всё ещё есть терпение.

На пороге кухни стояла Андромеда, прижав к груди книгу. Она не вмешивалась – только смотрела. У неё были такие глаза, в которых читалась вся сдержанная нежность мира. Серафина не сразу замечала, но Андромеда почти всегда была рядом – когда она впервые прочла без ошибок, когда испугалась грома, когда ныла от усталости, лёжа на полу посреди прихожей. Всегда неподалёку, чуть в стороне. Не с бурными объятиями, но с тёплым пледом. Не с истерикой, а с чашкой какао.

— Тед, ты опять даёшь ей слишком много муки. — наконец произнесла она строго.

— Не слишком. Это для плотности! — Тед развернулся, сложив руки на груди. — У нас тут шедевр, между прочим.

— У вас тут катастрофа. — Андромеда прошла в кухню. — И ты забыл ваниль. И щепотку соли. А яйца надо было взбить отдельно. Всё забыли. — Она поставила книгу на стол, закатала рукава халата. — Разойдитесь. Теперь готовлю я.

— Ура! — закричала Серафина, спрыгнув с табурета. — Настоящие блины!

— Эй! А как же моё кулинарное наследие? — Тед театрально схватился за сердце. — Я так стараюсь. А они всё время зовут Андромеду.

— Потому что у неё всё получается, — не без уважения сказала Серафина, — а у тебя почти.

Андромеда стояла у плиты спокойно, точно и грациозно. Как будто даже в замешивании теста сохраняла благородство старой школы Блэков. Но в её движениях была и мягкость. Лёгкое покачивание бёдер, неторопливое взбивание. Волосы выбивались из пучка – и Серафина в такие минуты думала, что тётя Меда вовсе не такая строгая, как кажется.

— Серафина, передай мне половник.

— Вот этот?

— Умница. Спасибо.

— Тётя Меда?

— М-м?

— Я хочу быть как ты. Когда вырасту. — Фина склонила голову. — И ещё как дядя Тед. Но больше как ты.

Андромеда на секунду замерла. Потом, не оборачиваясь:

— Это очень большая ответственность, моя девочка. — Она перевернула блин. — Но если кто и справится... то ты.

Пока они ели блины на веранде, Тед рассказывал истории – про то, как в юности хотел стать певцом (Андромеда фыркнула), про случай в Министерстве, про то, как один домовой эльф убежал в цирк. Серафина сидела, обложив тарелку малиной, и слушала, прислонившись к Теду плечом. Она уже знала – вкус жизни не в магии. А в том, как пахнет выпечка в доме, где тебя любят. В том, как Андромеда вытирает уголок её губ салфеткой. В том, как Тед говорит: «Вот бы каждый день был такой».

***

Дом Тонксов в июльский полдень был похож на ожившую картину – солнечные пятна на скатерти, шелест трав за окном, запахи лаванды и обжаренного хлеба, доносящиеся с кухни.

— Ставь чашки, Фина, — проговорил Тед, ловко доставая из духовки формочки с мини-кешью-кростатами. — Осторожно, горячо. Но не страшно – твой дядя Тед контролирует всё, кроме собственной прически.

— Она у тебя нормальная, — пожала плечами Серафина, аккуратно вытирая руки о полотенце и вставая на цыпочки, чтобы достать со шкафа фарфоровые кружки. — Ну... почти.

— Это был комплимент? Я запишу его в летопись, подожди. — Он улыбнулся и указал ей на разделочную доску. — А теперь – маглоспециальность: нарезать петрушку. Только не торопись. Помни: петрушка – она как жизнь. Её лучше резать медленно.

— Ужасно глупо звучит. — Фина закатила глаза, но с улыбкой.

Она подняла нож, уложила пучок петрушки... и слишком резко. Металл соскользнул, цапнул по коже. Крохотная, но острая боль. Кровь. Фина вскрикнула:

— Ай!

Нож со звоном упал на пол.

— Что случилось?! — в дверях кухни мгновенно появилась Андромеда. Она даже не шла, она ворвалась, будто зная заранее, что её девочка в беде. — Фина!

— Всё в порядке, — Фина сразу спрятала руку за спину, как будто это помогло бы.

— Покажи. — Голос Андромеды был твёрдым и встревоженным. Она опустилась рядом на колени и перехватила запястье девочки. — Где? Покажи!

— Это просто... — Фина прикусила губу. — Просто царапина. Серьёзно.

Андромеда уже колдовала влажную салфетку, уже извлекала из ящика аптечку, уже зажимала крохотный порез антисептическим компрессом.

— Я же говорила, Тед! — Она метнулась глазами к мужу, который подошёл ближе. — Я говорила, что ей ещё рано нож в руки давать! Это острое, это опасно, это...

— Тётя, мне десять. — Фина попыталась улыбнуться. — Я же не младенец. Я справляюсь.

— Справляешься?! — Андромеда всплеснула руками. — Да ты вскрикнула так, будто... будто палец отрубила. У тебя губы побелели!

— Потому что... потому что ты напугала. — пробормотала девочка.

Тед прислонился к косяку, сложив руки на груди, и, не вмешиваясь, наблюдал за ними.

— Всё хорошо. — наконец сказала Андромеда. Она поцеловала Фину в висок, прижала к себе. — Я просто волнуюсь. Прости меня, милая.

Фина кивнула, уткнувшись лбом в её плечо. Андромеда пахла жасмином и чем-то хлебным – знакомым, тёплым, спокойным.

Позже. Поздний вечер. Тишина в доме. За окнами гулял ветер, где-то хрустела ветка.

Тед сидел у себя в спальне, читал. Андромеда вышла из ванной, вытирая волосы полотенцем, и вдруг села рядом, уткнулась в плечо мужа.

— Я перегнула, да?

— Чуть-чуть. — Тед отложил книгу. — Но только потому, что ты её обожаешь.

— Она меня вымораживает. Каждый раз, когда хочет казаться взрослой. Я понимаю, что ей десять, но, Мерлин, она не должна думать, что обязана всё делать сама.

— А она думает. — Тед покачал головой. — Потому что ей всегда приходилось. До нас.

Андромеда устало выдохнула, свесив плечи.

— Я вырастила Нимфадору. Я знаю, что делаю. — И тут же, будто сама себе противореча, добавила: — Но с Финой всё иначе. В ней слишком много боли. В ней... слишком много молчания.

— И ты боишься.

— Я боюсь, что однажды она просто не придёт за помощью. — сказала она, в голосе дрогнуло. — Потому что захочет доказать, что справляется. Даже когда не справляется. Потому что не хочет быть бременем.

— Она уже не та девочка, что стояла в коридоре с чемоданчиком и молчала. — мягко напомнил Тед. — Сейчас она называет нас тётей и дядей. Смеётся над моими шутками. Спит без кошмаров по ночам. Ты растопила её лёд, Меда. Только не дави на неё. Она доверяет тебе.

— Я просто хочу, чтобы она знала: ей не обязательно быть сильной всегда. — сказала Андромеда. — Что быть ребёнком – это нормально. Что помощь – это не слабость.

Тед протянул руку, накрыл её пальцы своими.

— Так скажи ей.

***

Он вошёл к Серафине. Та лежала в своей постели, в окружении одеял и плюшевой совы. Читала в полутьме, щурясь. Увидев Теда, быстро отложила книжку.

— Я думала, ты с тётей.

Он сел рядом:

— Фина... ты же знаешь, что никто не сердится?

— Она расстроилась. Я слышала. — прошептала девочка.

— Потому что она переживает. Потому что любит. Это не про упрёк, а про страх. Понимаешь?

Фина кивнула. Потом посмотрела прямо в глаза:

— А если... если я порежусь посильнее? Если сделаю что-то не так? Если обижу кого-то? Вы... вы меня всё равно будете любить?

— Даже если ты решишь, что лук нужно жарить в чайнике – мы будем тебя любить. — сказал он с полной серьёзностью.

Она засмеялась. Негромко. И впервые за день – по-настоящему.

— Я тоже вас люблю. И... спасибо, что вы меня взяли.

Тед погладил её по волосам.

— Мы не тебя взяли. Это ты нас выбрала, Серафина Блэк. И мы за это навсегда благодарны.

***

Начало апреля 1998 года.

Фина стояла над могилой Теда и Андромеды Тонксов. Ветер шевелил подол её чёрного плаща, носил по кладбищу ароматы сырости и сухих цветов. Воздух был тяжёлым, серым. Земля под ногами – размякшей, вязкой, словно отразила всё то, что было в ней самой.
Пальцы дрожали.

Надписи на двух камнях были простыми.

Тед Тонкс.
Любящий муж, отец и человек.
«Светлым остаётся даже в самой тёмной тьме».

Андромеда Блэк-Тонкс.
Женщина, не изменившая себе.
«Память — это дом, в котором мы живём».

Фина стояла перед ними, будто не могла выбрать, с кем говорить первой.
Ноги не слушались. Горло сжимало.
Её сердце было давно изранено, но именно сейчас – на этой сырой земле, между двух имён – оно будто окончательно треснуло.

— Я... — выдохнула она, — Я помню всё.
Как ты, тётя, учила меня заклинаниям, упрямо и строго. Как ты, дядя Тед, прятал от неё пирожные и приносил мне в комнату. Как ты говорил, что любовь – это не обещания, а действия.

Слова вырывались медленно, будто сквозь стекло.

— Вы были единственной семьёй, которую я знала. Не временной, не надёжной «пока», не «на чуть-чуть». Вы были навсегда. И это «навсегда» теперь лежит под землёй.

Слёзы капнули на ладони. Она не вытерла их. Пусть текут.

— Я так устала. — прошептала она. — От всего. От войны. От себя. От постоянных потерь. Вы даже не представляете, как это – остаться в мире, в котором вас больше нет.

Ветер дунул сильнее. Где-то вдалеке каркнула ворона.

Фина положила две белые лилии – одну к каждой плите. Постояла ещё немного. Потом развернулась и пошла прочь, по гравийной дорожке, между кустами розмарина, пока не оказалась в другом конце кладбища.

К могиле Шарлотты она шла медленно. Могильный холм располагался рядом с другим, знакомым до боли.

Сириус Орион Блэк.
«Сердце, не укрощённое ни временем, ни смертью».

Соседняя плита была новее, аккуратнее.

Шарлотта Брианна Лавузье.
«Жизнь слишком коротка, чтобы прятать чувства».

Фина опустилась на колени. Рядом, между плит, проросли синие васильки. Она провела пальцами по гравировке.
Тишина давила.

— Ты бы сейчас сказала, что я идиотка. — пробормотала она, — И что мне надо срочно выспаться, покрасить волосы и найти, наконец, своё счастье. Ты бы посмеялась надо мной, кинула бы в меня подушкой и заставила бы выпить горячий шоколад с зефирками, потому что «жизнь – это не погреб, в котором можно гнить».

Смех срывался с губ, но обрывался.

— А я... — Она всхлипнула, закусила губу. — Я тебя подвела. Не успела. Не спасла. Не была рядом.

Пальцы дрожали, когда она поставила на землю маленькую серебристую фигурку — балерину, заколдованную так, чтобы кружиться медленно, как в детской шкатулке. Шарлотта когда-то говорила, что мечтала в детстве быть балериной, пока не поняла, что ей проще взорвать сцену, чем на ней крутиться.

Фина посмотрела на обе могилы.

— Я найду способ быть сильной. Не потому что так надо. А потому что вы этого бы хотели. — сказала она почти шёпотом. — И потому что... я всё ещё умею любить. Несмотря ни на что.

Она встала, вытерла лицо рукавом.
Глаза оставались красными, голос сорванным.

И как нужно было жить после этого?