Между светом и тенью

Гостиная. Камин. Стены помнят кровь.
Подростки ушли. Остались взрослые. Точнее — выжившие.

Они не смотрели друг на друга. Не могли. Воздух между ними был вязким, как смола — густым от лет молчания, обид, предательств и того, что никогда не было сказано.

Сириус стоял у окна — спиной к ней, но будто чувствовал каждое её движение. Его руки были в карманах, но пальцы сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони, как будто он держал что-то, что не имел права выпустить.

— Тихо стало. Прямо как на семейных похоронах. Даже уютно, — выдохнул он, иронично, почти насмешливо. Но голос сорвался в конце. Чуть. Почти незаметно.

Семейных похоронах.
Он знал, куда бьёт.
И он бил нарочно.

Нарцисса вскинула голову, будто пощёчину получила. Щека дёрнулась. Она молчала секунду — две — выравнивала дыхание. Когда ответила, голос её был холоден, но нижняя губа чуть дрогнула. Она прикусила её. Еле заметно.

— Если тебе неуютно при живых, это твоя проблема.

Это должно было прозвучать резко. А прозвучало как защита, плохо сшитая из лоскутков гордости.

Он усмехнулся. Губы растянулись, но в улыбке не было тепла. Ни тени.

— А ты всё такая же. Ледяная до костей. Только теперь ещё и с поседевшими волосами. Благородно.

Сказать больнее, Сириус. Глубже. Прямо под рёбра. Давай. Ведь ты умеешь.
Нарцисса не отвела взгляда. Зрачки расширились. Но ни один мускул не дрогнул. Она слишком хорошо знала, как держать лицо.

— Лучше поседеть, чем тронуться, как ты, — прошипела.
— Ты же даже в приличной одежде сидеть не можешь. Всё на тебе кричит "я — чужой".

Он обернулся резко. И в этом повороте — злость. Чистая, чернильная. Как если бы он пытался стереть ею её голос.

— Потому что я и есть чужой.
Голос — громче. Жёстче.
— С того дня, как понял, во что мы превратились. С того дня, как мать пыталась выбить из меня совесть. С того дня, как брат умер, а вы все молчали.
Пауза. Рваное дыхание.
— С того дня, как Азкабан стал единственным местом, где мне было честно херово!

Голос почти сорвался. Почти. Но он удержал себя на грани.
Нет, Сириус, ты не дашь им увидеть, как сильно ты ещё дышишь прошлым. Как оно тебя до сих пор держит за горло.

Нарцисса встала. Плавно, как змейка, расправляющаяся перед ударом. Но плечи — напряжены. Как будто каждое слово Сириуса било током.

— Никто не просил тебя быть героем.

—А ты всегда была отличницей. Молчи, улыбайся, держи спину прямой. Только вот внутри — та же мразь, что и у остальных. Просто причесанная.

— Не смей. — Голос её стал ядовитым. — Я хотя бы осталась. Сражалась. Рисковала сыном. Всем. А ты где был, Сириус? За решёткой, откуда так удобно презирать нас?

Ты знала, что попадёшь.
Ты знала, что это будет последнее, что он простит — если простит вообще.

Сириус медленно подошёл. Лицо его побледнело. Как у мертвеца, что встал из могилы не по своей воле.  Говорил тихо. Так тихо, что от этого становилось страшнее.

— Я выжил в аду, Цисси. В том аду, куда вы меня послали молча. Где стены шепчут твои ошибки. Где ты сжираешь себя, пока дементоры ждут, когда станет нечего есть.
— Ты хочешь, чтобы я пожалел, что вернулся? Я жалею. Но не из-за Азкабана. А потому что всё осталось таким же гнилым, как и было.

Он почти кричал. Почти. Но в этом почти — была вся его боль. Всё его сломанное «я», растянутое между именем, которое он носит, и человеком, которым он отказался быть.

Нарцисса дрожала. Не телом — подбородком. Челюсть была напряжена. Щека подёргивалась. Лицо бледнело. Вены на шее проступили синим.
— Знаешь, что самое страшное? — резко сказала она. — Что я смотрю на тебя — и не вижу брата. Только тень. Поломанную, злую тень, которой больше нечего терять.

И тут он чуть дёрнулся. Едва заметно — как от удара, которого не ждал.
Потому что неправда. Потому что теперь — есть. Пусть он сам себе в этом ещё не признался.
Маргарет — слишком упрямая, чтобы позволить ему снова спрятаться в пепле.
Гарри— слишком живой, слишком доверчивый, чтобы не цеплять за сердце

— А ты всё ещё слепа, — бросил он. — Потому что если бы видела — поняла бы: я был тенью до Азкабана. Благодаря вам. Благодаря роду. Я родился в клетке. Азкабан просто дал ей имя.

Сириус резко шагнул к ней:
— Ты знала, что я не виноват.
— Ты знала. И всё равно молчала. Годы. Даже одного письма. Даже намёка.
— Потому что тебе было удобно.

Он почти кричал. Почти. Но в этом почти — была вся его боль. Всё его сломанное «я», растянутое между именем, которое он носит, и человеком, которым он отказался быть.

Нарцисса сжала челюсть. Сказала ровно:

— Нет. Потому что ты сам ушёл.
— Ты сжёг мосты. Сбежал. От семьи. От нас. От всех.
— А потом хотел, чтобы мы... что? Бросились тебя спасать? После того, как ты сам выбрал быть изгнанником?

И вдруг — лицо искажается. Как будто его ,Сириуса скрутило изнутри.
— Я выбрал не гнить в вашем болоте, — прошипел он.
— А ты выбрала — остаться. Стоять по стойке "смирно" перед матерью. Перед фамилией. Перед этим домом.

— А ты выбрал сжечь всё. Даже себя.

Сириус отшатнулся. Как будто физически. Плечи обмякли. Губы открылись — вдох — нет слов. Ничего. Только тишина, хрустящая, как лёд.

— А ты выбрала смотреть, как всё горит, — выплюнул он. — И ничего не делать.

Нарцисса повернулась. Медленно. В её лице не было гнева. Только лед. Страшный, ровный, режущий.

— Ты думаешь, я не помню? — тихо. Почти шёпотом. — Я помню, как ты ушёл, даже не попрощавшись. Как смотрел на нас, будто мы — грязь на твоих ботинках.
— Ты решил, что ты один — праведный. Один — чистый. А мы — отребье, за которое не стоит бороться.

Сириус открыл рот, но она не дала ему вставить и слова.

— Ты даже о Регулусе не подумал.

Сириус отшатнулся. Как будто физически. Плечи обмякли. Губы открылись — вдох — нет слов. Ничего. Только тишина, хрустящая, как лёд.

Не говори это, Цисса. Не ты.

Тишина после этих слов была не просто звуком — это было эхо прошлого. Оно сидело в углу, смотрело пустыми глазами и грызло стены.

Голос её стал резким, почти шипящим — не криком, нет. Слишком сдержанным, чтобы кричать. Но в этой сдержанности чувствовалось: сейчас она разорвёт глотку, если Сириус произнесёт хоть одно слово.

— А ты... сбежал.
Она сделала шаг. Небольшой, но точно выверенный — как у хищника, когда перестаёт играть и идёт на добивание.

— И когда он умер — ты даже тогда не вернулся.
Губы у неё дрожали, но не от слабости. От ярости, заточенной в ней десятилетиями.
— Не попытался понять. Не спросил почему.
Каждое слово будто разрезало воздух.
— Ты просто вычеркнул нас всех. Словно мы были проклятием, от которого ты излечился.

И тут её голос сломался. Не вверх — в глубину.
Шёпотом. В полголоса. Почти беззвучно, как нож под рёбра:
— Ты просто вычеркнул нас всех. Словно мы были проклятием, от которого ты излечился.

И в этот момент она посмотрела на него впервые за весь разговор не с ненавистью, а с распятием во взгляде.
— Этого я тебе не прощу. Никогда.

— Потому что были, — прошептал Сириус.

— Нет. — Её голос задрожал — не от слёз, а от ярости, зажатой в фарфоровой оболочке. — Мы были семьёй. Ты мог ненавидеть нас. Осуждать. Кричать. Но ты был наш.
— А ты сжёг мосты. Все. До последнего камня. До последнего взгляда. До последней надежды.

Сириус отступил на шаг. За его спиной скрипнул пол. Где-то в камине треснул уголь.
Но никто не посмотрел туда. Смотрели друг на друга. Только друг на друга.

Она вскинула подбородок, губы скривились в почти улыбке — хищной, ядовитой.

— Хотя знаешь... ты всё равно вернулся.
— Такой весь изгнанник, проклятый сын, мертвец без фамилии — а вот он ты, снова здесь.
— В доме, который ненавидел. Среди людей, которых презирал.
— Притащился — ради Поттера? Как трогательно.
— Герой, который бежал от рода... чтобы стать его последней защитой.
— Ну что, Сириус, всё-таки тянет обратно в уютное болото, да?

Он хотел ответить. Хотел. Но язык не повернулся. Потому что если скажет — всё рассыплется. Не только он. Она тоже.

Тишина. Она не звенела — она звала по именам, как будто каждый обломок фразы, сказанной в зале, знал, к кому он принадлежит.

Сириус стоял с поникшими плечами, руки в карманах, но пальцы снова сжались в кулаки. Дышал шумно. Словно не воздухом, а чем-то вязким, едким, что застревало в груди.

Нарцисса не поворачивалась. Смотрела в камин. Там уже не было пламени — только пепел, тусклый, как прошлое, которое она больше не могла выжечь.

И вдруг — голос. Тот, о котором все забыли.

— Ого.

Ни раздражения. Ни злобы. Ни страха.

Андромеда.

Она всё ещё сидела в кресле. Но теперь — чуть вперёд. Оперлась локтями о колени, пальцы сцеплены. Как у судьи, что наконец решил заговорить.

— Вы так сретесь, что я почти впечатлена.

Сириус дёрнулся, будто не ожидал, что она здесь. Нарцисса медленно повернула голову.

— Прямо не вечер в поместье, а гладиаторские бои. Семья против семьи. Кровь на ковре, чувства на показ.

Она поднялась. Ровно. Без театральности. Просто — встала. И этим движением как будто всё сдвинула.
Воздух — стал другим. Тише. Но гуще.

— Один орёт, что его бросили. Вторая — что её предали. И оба так стараются быть правыми, что забывают: вы оба не жертвы. И не герои. Вы — остатки. Обломки одного корабля, который пошёл ко дну задолго до того, как вы научились плавать.

Голос её был негромким. Но в этом голосе было то, чего не было в их крике: холодная, режущая ясность. Словно кто-то вёл скальпелем по обнажённому нерву.

— И вот у меня вопрос. Просто. Жёстко. По делу.

Она шагнула ближе. Каблуки не стучали — но Сириус, словно по инерции, отступил на полшага.
Нарцисса — зацепилась за взгляд сестры. В нём не было ни вражды, ни презрения. Только: «Я тебя вижу. Всю. Без броней».

— Вы. Уверены. Что можете быть тёмными лошадками для Маргарет?

Пауза.
Слово «можете» прозвучало как приговор. Не как сомнение. Как проверка.

Сириус медленно выпрямился. Челюсть напряглась.
Нарцисса качнула головой — едва заметно, как будто хотела рассмеяться, но передумала.

— Вы оба слишком громкие, — продолжила Андромеда. — Кричите, как будто крик — это доказательство правды. А она... не кричит. Она действует. Без пафоса. Без сцен. Она умеет слушать.

Пауза.

— А вы — только себя.

Нарцисса отступила на шаг. Неуверенно. Как будто кто-то вдруг сорвал с неё вуаль, которую она носила с детства.

— Она не про кровь. Не про род. Не про вину. — Андромеда подошла к ним почти вплотную. — Она про то, кто будет рядом, когда наступит ночь, и свет исчезнет. Кто не сорвётся, не впадёт в истерику, не начнёт выкапывать старое дерьмо.
— Она про устойчивость. Про разум. Про выбор. Она про того, кто, услышав крик, не скажет "не моё дело". Кто пойдёт в огонь, даже если этот огонь — твой характер.

Она остановилась. Глядела то на одного, то на другую.

— А вы оба ведёте себя, как дети, которым не досталась последняя игрушка.

Молчание. Острый, как скол стекла.
Андромеда посмотрела на них обоих — медленно, почти с усталостью. Взгляд скользнул сначала по Нарциссе, по её выверенной, холодной осанке, затем — на Сириуса, напряжённого, как струна. Они ждали ответа. И она его дала — тихим голосом, но с той ровной силой, которая не нуждалась в громкости.

— Вы уверены, что сможете стать для неё опорой? — почти шёпотом, почти безэмоционально. Но от этой сдержанности холод прошёл по комнате.

Сириус нахмурился. Он хотел было возразить, но замер, поймав тон. Это был не вызов. Это был диагноз.

— Она умна, — продолжила Андромеда, медленно, не спеша. — Слишком умна для своего возраста.
Её голос был ровен, но в нём слышалась горечь — старая, хорошо спрятанная. Та, что рождается, когда понимаешь: ум — не всегда дар.

— Про силу... — она сделала паузу, перевела взгляд на пустой камин. — Я не знаю. Но если магия Великого и Древнего Рода признала её...
Веки чуть дрогнули.
— Если род принял её как лидера — значит, сомнений в её силе не осталось.

Нарцисса не шелохнулась, но в её лице что-то замкнулось — будто слова сестры коснулись того, что она тщательно оберегала. Тени под глазами стали заметнее.

Андромеда выпрямилась, будто тяжесть слов требовала большего пространства.

— И в этом-то и проблема, — её голос стал суше, острее. — Она уже сейчас могущественна. А ведь ей ещё расти.
В её тоне была не тревога — предупреждение. Холодное, рациональное. Как у целителя, сообщающего плохой прогноз.

Сириус сжал челюсть. Он отвёл взгляд, но снова вернулся к ней — как будто пытался оценить, правда ли она верит в то, что говорит. И понял: да.

— Думаете, магическое сообщество позволит ей жить? — Андромеда не повысила голоса, но её слова стали будто тяжелее. — Позволит стать тем, кем она может стать?

На мгновение в её глазах мелькнула ирония — острая, почти горькая. Усмешка тронула уголок губ.

— Ха.

Тишина.

— Разве что... — она сделала шаг вперёд, — если опорой для неё будете вы.
Глаза — прямо на Сириуса.
— Тогда — да. Её, возможно, просто устранят.

Повисла пауза. Глухая, давящая.

Сириус молчал. Руки у него были сжаты в кулаки, но голос он не дал сорваться. Только в глазах — что-то дикое, почти отцовское: страх потерять, ещё не успев защитить.

Нарцисса медленно отвела взгляд. Спокойно, на первый взгляд. Но губы её побелели, и жест, когда она провела рукой по платью, был неосознанный — как будто ей вдруг стало холодно.