Уизли, ты придурок!

Осознание пришло постепенно, как осенний туман над озером Хогвартса: сюда они попали надолго. Амелия, Джинни и Гермиона, застрявшие в прошлом, поняли — нужно учиться жить в этой реальности, дышать её воздухом, притираться к её правилам, какими бы нелепыми и сложными они ни казались. Сопротивляться — значит привлечь лишнее внимание, а его, как известно, в их положении лучше избегать.

Именно это осознание натолкнуло Амелию на рискованную, но неотразимую мысль. Раз уж судьба предоставила ей такой немыслимый шанс — оказаться в одном времени со своими юными родителями, — глупо было бы им не воспользоваться. Она решила стать тихим наблюдателем, летописцем самой истории их любви, которая для неё всегда была лишь семейной легендой, набором старых фотографий и улыбок, украдкой брошенных друг на друга за обеденным столом.

Первые два дня её «исследования» оказались комично-неуклюжими. Амелия так глубоко погрузилась в роль стороннего зрителя, что оборачивалась каждый раз, когда в коридорах или на уроках кто-то окликал её отца по фамилии — «Джопс!». Римус, чей взгляд всегда видел больше, чем показывали, начал бросать на неё многозначительные, слегка нахмуренные взгляды. Гермиона же, сжав зубы от досады, в сотый раз шипела ей на ухо: «Амелия, ты не можешь так реагировать! Ты выдашь нас всех!».

Но был в этой новой жизни и свой маленький, личный ритуал, который Амелия ни за что не променяла бы на безопасную осторожность. Каждое утро, едва серебристый рассвет начинал размывать очертания замка, она спешила к тому самому одинокому вязу на берегу. И там её уже ждал он.

В то утро Сириус спускался по лестнице в гостиную Гриффиндора, ещё не до конца победивший сон, с растрёпанными чёрными кудрявыми волосами, падавшими на глаза. Его мантия была накинута на плечи как попало.

— Ну наконец-то ты проснулся! — вырвалось у Амелии, и она легко вскочила с дивана, на котором терпеливо дожидалась. В её голосе звучала неподдельная радость — не столько от того, что он пришёл, сколько от самого факта этого странного, но тёплого союза. — Ты сейчас на домашнего бесёнка похож. Особенно с этой причёской.

— И тебе самое солнечное доброе утро, — проворчал Сириус, сонно потягиваясь, но в уголках его губ дрогнула усмешка. — А ты, кстати, сегодня — эталонный одуванчик. Готова взлететь от первого же порыва ветра.

Только сейчас Амелия вспомнила, что в спешке забыла расчесать свои светлые, непослушные волосы. Они и правда вихрем торчали в разные стороны, создавая эффект лёгкого хаоса.

— Ой, заткнись лучше, — фыркнула она, но беззлобно, стараясь пригладить непокорные пряди. — Пойдём, а то проспим всё самое интересное.

Их утренние встречи быстро превратились в тихую необходимость. Они сидели плечом к плечу на прохладной земле, наблюдая, как озеро просыпается, окутанное дымкой. Обнаружилось удивительное сходство во вкусах: оба любили эту пасмурную, зыбкую предрассветную тишину, когда мир принадлежал только им. Сириус рассказывал истории — бесшабашные, озорные, полные жизни. Амелия слушала, затаив дыхание, и в голове её, как назойливый комар, жужжал голос Гермионы: «Не проговорись. Не смей упомянуть ничего из будущего». Гермиона, разумеется, была в ужасе от этих сближений с будущим преступником, но спорить с Амелией, когда та что-то затевала, было себе дороже — себе же и лишнюю головную боль навлечёшь.

— А однажды, на первом или втором курсе, мы с Джеймсом додумались дразнить ту самую иву, — Сириус указал подбородком на грозное дерево вдалеке, его ветви лениво шевелились на ветру. — Она, как известно, месит всех подряд. Мы соревновались, кто ближе подберётся. В общем, одному несчастному второкурснику не повезло — он проходил мимо и получил здоровенным суком по спине. После этого МакГонагалл устроила нам такой разнос, что играть с ивой отпало желание на всю жизнь.

Амелия смеялась, и это чувство было удивительно лёгким, почти невесомым. Сириус, который поначалу казался ей лишь громким, немного вычурным мальчишкой, теперь открывался с другой стороны. В его дерзости была честность, в его бесшабашности — острая, почти болезненная жажда жизни. С ним можно было и дурачиться до слёз, и, внезапно замолчав, просто смотреть на воду, чувствуя, что в этой тишине нет неловкости.

Именно это чувство доверия подтолкнуло её к главному вопросу. Жгучее любопытство пересилило осторожность.

— Сириус... — тихо начала она.
Он тут же повернул к ней голову, отзеркаливая её серьёзность.
— А как... — она замялась, подбирая слова. — Эмилия и Джейкоб... они как познакомились? И как... всё у них началось? Они же выглядят так... будто сошли со страниц сказки.

Сириус на секунду задумался, наклонился, подобрал плоский камешек и запустил его в воду. Тот трижды отскочил, прежде чем утонуть.

— Ох, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему осторожность. — Там, знаешь ли, не всё так просто и гладко. Я, честно говоря, никогда в детали не вникал — не моё это дело. Тебе лучше у них самих спросить. Эмилия... — он посмотрел на Амелию, и его взгляд стал мягче. — Эмилия, наверное, самый добрый и терпеливый человек из всех, кого я знаю. Она на всё ответит. Могу только сказать, что её судьба в чём-то... перекликается с судьбой моей кузины. Но это слишком личное. Такие вещи со стороны не разглядишь. Их нужно слышать из первых уст.

Амелия тяжко вздохнула. Прохладный осенний воздух заполнил лёгкие, но внутри всё равно было беспокойно и жарко. Любопытство, похожее на зуд, не унималось. Голос разума — и Гермионы — шептал, что лезть в личную жизнь родителей — последнее дело. Но другой, более сильный голос, настаивал: этот шанс уникален. Она поймала себя на мысли, что уже боится дня, когда всё это исчезнет.

«Значит, придётся поговорить с мамой, — с решимостью и трепетом подумала Амелия, глядя, как последние круги от камешка Сириуса растворяются в тёмной воде. — Надо найти нужные слова. И правильный момент».

Следующие несколько дней в Хогвартсе окрасились в алые и золотые цвета. У команды Гриффиндора по квиддичу начались интенсивные тренировки под пронзительным осенним небом. Воздух на стадионе звенел от крика игроков, грохота бладжеров и отрывистых команд Джеймса. Для Амелии эти часы стали магией в квадрате. Зная, что ее отец, Джейкоб, когда-то был блестящим загонщиком, она в первый же день, сжимая в руке свой шарф, умолила Джинни и Гермиону составить ей компанию на трибунах.

— Это невероятно, — шептала она, не отрывая глаз от стремительной фигуры в тренировочной мантии, которая, лихо отбивала бладжеры. — Он же совсем молодой.

Она смотрела на отца не просто как болельщица, а с завороженным, почти болезненным благоговением. Ее сердце колотилось в унисон со свистом ветра в ушах игроков. Когда Джейкоб, сделав особенно виртуозный разворот, случайно поймал ее взгляд на трибуне, он на секунду смутился, а потом улыбнулся — смущенной, дружеской улыбкой парня, пойманного на чем-то хорошем. Амелия от этой улыбки замерла. Ей казалось, что солнце разлилось у нее внутри, теплое и щемящее. Она чуть не подпрыгнула от счастья, и Джинни, сидевшая рядом, тихо толкнула ее локтем в бок, понимающе ухмыляясь.

Но на каждой тренировке присутствовала и она. Напротив, чуть в стороне, сидела Эмилия. Она тоже следила за полетом, но ее взгляд, пристальный и мягкий, был прикован только к Джейкобу. Амелия ловила каждый ее вздох, каждую едва уловимую улыбку, рождавшуюся на лице матери в ответ на удачный трюк отца. Между ними лежала пропасть всего в несколько десятков метров и целая бездна времени. Амелия до крови кусала губу, собираясь с духом подойти, сказать хоть что-то, но страх парализовал ее. А вдруг одно неверное слово, один взгляд выдаст то, что знать им пока нельзя? Страх разбить хрупкое настоящее оказался сильнее тоски.

Параллельно с квиддичем Амелия с Гермионой и Джинни стали невольными наблюдателями другой, более тонкой и драматичной игры. Играли в нее Лили Эванс и Джеймс Поттер.

— Смотри, — тихонько сказала как-то Гермиона за завтраком, едва кивнув в сторону Джеймса. — Он ей целый гранат на тарелку почистил, а она даже «спасибо» не сказала. Просто отвернулась.

Джеймс действительно «души не чаял» — он ловил каждое ее слово, подсовывал лучшие куски жареной картошки, шутил, старался вызвать улыбку. А Лили… Лили держала ледяную дистанцию, ее поза была пряма и неприступна. Но Амелия, научившаяся читать между строк, начала замечать другое. Как взгляд Лили на долю секунды задерживался на Джеймсе, когда он, отвлекшись, спорил с Сириусом. В этом взгляде не было раздражения — там была сложная смесь любопытства, досады и чего-то еще, едва теплящегося. И всегда, всегда где-то рядом, в тени каменной арки или за дальним столом в библиотеке, маячила угрюмая фигура Северуса Снейпа. Он смотрел на Лили таким взглядом, будто видел перед собой ускользающий призрак — с тоской, обидой и бесконечной грустью. Но Лили, казалось, больше не замечала и его.

— Сириус все рассказал, — поделилась однажды Амелия с подругами во время вечерней прогулки у озера. — Про ухаживания, про то, как всё постепенно меняется… Интересная была у них юность. И какая трагичная судьба.

Гермиона вздохнула, глядя на темнеющую воду.

— Знать финал истории, наблюдая за ее началом… Это невыносимая тяжесть.

Римус, с его обостренным из-за своей тайны чутьем, не мог отделаться от навязчивой мысли. Подозрения о девочках из будущего, которые Мародеры отвергли, в нем только окрепли. И он пошел к единственному, чей ум был столь же аналитичен, но сердце — менее пылко, — к своему близкому другу Джейкобу.

Он нашел его в библиотеке, в глухом углу за грудами книг по трансфигурации. Полоса позднего осеннего солнца лежала на столе, в ней плясала пыль. Джейкоб, углубившись в конспект, что-то усердно выводил пером.

— Джейк, — тихо позвал Римус, и его голос прозвучал громче, чем хотелось, в царящей тишине.

Джейкоб вздрогнул, поднял голову, и на усталом лице расплылась привычная, теплая улыбка.

— Рем! Присаживайся. Что случилось? Полнолуние еще не скоро, вроде? — он сразу понизил голос до шепота, инстинктивно оглядевшись.

Римус опустился в кресло напротив, пальцы нервно провели по старым шрамам на лице.

— Нет, не в этом дело. Речь о новеньких. О тех трех.

Улыбка Джейкоба померкла. Он отложил перо.

— Что с ними?

— Думай, Джейк. Вспомни все. Они появились из ниоткуда. Никто не слышал, откуда они тут появились, и они сами эту тему мастерски обходят. Амелия и Эмилия… — Римус наклонился через стол, и его глаза загорелись странным внутренним светом. — Они идентичны. Как клоны. Разница — пара веснушек и оттенок глаз. Разве так бывает?

— Родственницы, кузины какие-то… — начал было Джейкоб, но Римус резко качнул головой.

— Нет. Это нечто другое. Ты видел, как они смотрят на Снейпа на совместных занятиях? Как на старого знакомого. В день их появления — ты вошел в зал с Эмилией, и Амелию будто скрутило. Она узнала тебя, Джейк. Знала ещё до этого знакомства. А Джинни? Я видел, как она вчера в коридоре наткнулась на Снейпа. Ее передернуло, будто она увидела не студента, а… дементора. И она развернулась и пошла длинным обходным путем, хотя первый раз в замке, по ее словам!

Джейкоб замер. В памяти всплывали картинки: тот самый завороженный, полный детской нежности взгляд Амелии на тренировке; как она машинально поправила волосы так же, как это делала Эмилия; как все трое говорили о Хогвартсе с неприкрытой ностальгией.

— Ты к чему ведешь, Рем? — голос Джейкоба стал совсем тихим.

Римус обвел взглядом пустые ряды стеллажей и прошептал, почти беззвучно:

— Я думаю… они из будущего.

Джейкоб резко вдохнул и поперхнулся, будто воздух стал густым и непрозрачным.

— Это… это безумие! — выдохнул он.

— Я знаю, как это звучит! — перебил его Римус, сжимая кулаки. — Но отбрось логику учебника. Включи интуицию. Все пазлы складываются только в эту картину. Они знают то, чего не могут знать. Чувствуют то, чего не могут чувствовать.

Джейкоб долго молчал, проводя пальцем по резной кромке стола.

— Допустим, ты прав, — наконец сказал он, глядя в глаза другу. — Что нам делать? Подойти и спросить: «Извините, вы случайно не путешественники во времени?» Без доказательств это просто фантазии.

— Поэтому мы не спрашиваем, — заключил Римус. — Мы наблюдаем. И ждем. Они что-то скрывают, и рано или поздно это проявится. Просто… будь начеку. Особенно с Амелией. Твой инстинкт тоже тебе что-то подсказывает, я вижу.

Джейкоб кивнул, и в его обычно ясных глазах поселилась тревожная тень.

Неделя пролетела в нервном, хрупком равновесии. Амелия, ловя на себе задумчивые, аналитические взгляды Римуса и настороженные — Джейкоба, чувствовала себя как под микроскопом.

— Мне кажется, Римус что-то подозревает, — как-то проронила Гермиона, когда они втроем прятались от дождя в оранжерее. — Он смотрит на нас не как на новых студентов, а как на сложную логическую задачу.

— А Джейкоб… — начала Амелия и замолчала.

—Что Джейкоб? — спросила Джинни.

— Он будто сторонится. Раньше чаще улыбался. А теперь… будто боится.

Единственной отдушиной стали утренние прогулки с Сириусом. В его бесшабашной, искренней компании Амелия могла расслабиться. Он болтал о проказах, о квиддиче, о том, как раздражает его «этот сопливый Снейп», и его энергия была как глоток свежего воздуха. Они действительно сдружились, и в его присутствии она на время забывала о грузе, лежащем на их плечах.

Но вечерами, когда в гриффиндорской гостиной потрескивал камин и наступала тишина, грусть накрывала их с головой. Они сидели у огня, трое затерявшихся во времени девочек, и вспоминали. Вспоминали свой мир, своих близких, оставшихся там, в будущем, которое теперь казалось таким хрупким и недосягаемым. Они трогали теплые камни замка, слушали знакомые голоса — и сердце сжималось от щемящей, горько-сладкой тоски по дому, который был прямо здесь, но в другом измерении времени.
Казалось бы, все шло хорошо. Но под тонкой пленкой обыденности клокотали тайны, зрели подозрения, и будущее, которое они знали, висело над настоящим как дамоклов меч, невидимый для всех, кроме них.

Последний день октября в Хогвартсе был не просто днём на календаре. Он был существом, дыхание которого — густая, сладкая магия — витало в каждом уголке замка, обволакивало каждую готическую арку и каждый пыльный гобелен. Воздух сам по себе стал колдовским сиропом, пахнущим жжёным сахаром, опавшей листвой и обещанием чуда. Замок, обычно строгий и величественный, сбросил с себя мантию учёности и нарядился в безумные праздничные одежды.

Живые тыквы, достигавшие размеров кареты, не просто светились. Они ворчали, перешёптывались уродливыми ртами, извергая клубы пара цвета янтаря, которые медленно таяли в прохладном воздухе. Доспехи на стенах больше не хранили грозное молчание. Скелеты внутри них тихонько отстукивали фалангами залихватский, весёлый ритм, похожий на джазовую импровизацию на тему похоронного марша. Привидения, наконец-то попавшие в центр всеобщего внимания, парили под расписными потолками Большого зала, переливаясь, как мыльные пузыри, и с макабричным энтузиазмом разыгрывая сцены собственной кончины. Даже каменные лестницы, сонно перестраиваясь, двигались сегодня с особой, ленивой грацией, будто наслаждаясь суетой вокруг.

Амелия проснулась от того, что её собственное сердце застучало, как набат. За окном царил тот глубокий, сизый предрассветный час, когда ночь уже сдаётся, но день ещё не решается вступить в права. Свет от луны был призрачным, выхватывая из тьмы лишь очертания знакомой спальни. Рядом, за тонкой декоративной ширмой, Джинни посапывала, укутавшись с головой в одеяло, словно пытаясь построить крепость из пуха против всего мира. На соседней кровати лежала Гермиона. Даже во сне её поза была безупречно прямой, а на лице застыло выражение сосредоточенной мысли. Именно Гермиона, их капитан и строгий хранитель тайны, выгравировала в сознании Амелии главный закон их существования: «Мы — тени. Мы ничего не знаем о будущем. Ни слова о семьях, ни о потерях, ни о… нём. Одно неверное слово — и мы сотрём всё, что пытаемся спасти».

Собираясь в полумраке, Амелия двигалась как автомат. Мантия, застёгнутая на все пуговицы, волосы, собранные в небрежный хвост. Её рука потянулась к учебнику «Продвинутая трансфигурация» на прикроватном столике, но пальцы вдруг предательски дрогнули. Тяжёлый кожаный фолиант выскользнул, рухнул на каменный пол и упал с таким оглушительным грохотом, что тишина, казалось, разлетелась на тысячи осколков.

Амелия замерла, внутренне съёжившись. Со стороны Джинни послышалось лишь недовольное ворчание и шуршание простыней. Но из-за ширмы Гермионы раздался звук, от которого у Амелии похолодела спина, — резкий, властный вздох, а затем шёпот, острый и безжалостный, как сталь:

— Амелия? Ты? — Пауза, наполненная ледяным укором. — Сейчас половина пятого. Ты опять к нему идёшь?

Амелия, подобрав книгу, кивнула в темноту, хотя знала, что подруга не видит.

— Прости. Я… я обещала ему всего на час. Прогулка.

— Ты мне обещала быть осторожнее, — шёпот стал тише, но от этого лишь опаснее. — Он не дурак, Амелия. Он — Сириус Блэк. Друг Джеймса Поттера. Одно неосторожное слово, одна намёк на то, что ты знаешь о его будущем или о Гарри… — Гермиона не договорила, но ужас этого «неназванного» повис в воздухе. — Ты просто молчаливая девочка из Гриффиндора, у которой нет прошлого. Тень. Не более того.

«Не более того». Слова обожгли, как раскалённое клеймо.

— Я помню, — прошептала Амелия, чувствуя, как по коже бегут мурашки. — Просто прогулка. Мне нужен воздух.

Снова послышался шорох — Гермиона демонстративно повернулась к стене, спиной к комнате. Разговор окончен. Но её контроль, её вечный, бдительный страх, остался висеть в воздухе тяжёлым покрывалом.

Гостиная Гриффиндора в этот час была пуста и прекрасна в своём угасающем великолепии. В камине догорали последние угли, отбрасывая на стены и гирлянды из бумажных пауков причудливые, пляшущие тени. Воздух был прохладен, пропитан запахами воска, старого дерева и сладкой патоки. Амелия направилась к своему любимому дивану, мечтая на секунду уткнуться лицом в мягкую ткань и вытереть из памяти навязчивый, осуждающий шёпот.

Она не успела.

Тень у самого камина, которую её затуманенный сном взгляд принял за очередное хэллоуинское украшение — охапку мёртвых ветвей, — внезапно качнулась. Бесшумный шаг сзади. Лёгкое, прохладное дуновение на затылок. И низкий, знакомый, нарочито таинственный голос прямо у уха:

— Бу!

Амелия вскрикнула — коротко, отчаянно — и отпрыгнула так, что задела плечом низкий столик. Коробка с «Кровососущими леденцами» с грохотом опрокинулась, и разноцветные конфеты покатились по полу, как брызги крови.

— Сириус! — выдохнула она, обернувшись и хватая себя за грудь, где сердце колотилось, словно пойманная птица. — Ты совсем рехнулся? Я могла тебя… швырнуть в камин! Или… или трансфигурировать в совиное перо!

Он стоял, облокотившись о каминную полку, и его лицо, подсвеченное снизу алым отблеском углей, было искажено широкой, торжествующей ухмылкой. В обычно насмешливых тёмных глазах плясали искры самого что ни на есть детского, беззаботного озорства.

— Да расслабься ты! — он рассмеялся, отбрасывая со лба чёрную прядь. — Ох, если бы Джеймс это видел! Мы бы с ним до самого Рождества смеялись.

Она невольно фыркнула, но тут же взяла себя в руки, поджала губы и попыталась надеть маску строгого неодобрения. Внутри же что-то ёкнуло — тепло и горько одновременно. От этого громкого, заразительного смеха. От этой простоты, которой не было в её мире лжи и полуправд.

— Очень впечатляюще, Сириус. Настоящая зрелость шестикурсника, — процедила она, скрестив руки.

— Ладно, виноват, признаю, — Сириус поднял руки, изображая сдачу, но улыбка не покидала его лица, лишь стала мягче. — Не кипятись. Хэллоуин же! День, когда можно пугать людей безнаказанно. Почти. — Он сделал паузу, и его взгляд вдруг стал чуть неуверенным, почти застенчивым. — В качестве извинений… можно тебя обнять? По-дружески. В честь праздника. И нашей… бурно развивающейся дружбы.

Вопрос повис в воздухе, ударив её волной противоречий. Обнять Сириуса Блэка. Человека, чью судьбу она знала наперёд. Человека, который должен был провести годы в аду Азкабана. В памяти вспыхнуло другое воспоминание: иные руки, другой запах — мороз и пряности, голос Блейза, смеющийся где-то рядом. Предательское тепло тут же сменилось леденящим уколом вины. «Ты — тень. Не более». Но Сириус смотрел на неё с лёгкой тревогой в глазах и простой, человеческой надеждой на то, что его жестом не пренебрегут.

— Да… — наконец выдавила она, и её голос прозвучал хрипло и неуверенно. — По-дружески.

Он закрыл расстояние не двумя резкими шагами, а медленно, давая ей время отпрянуть, и осторожно обнял. Обнял нежно, почти бережно. Он был высоким, и её щека упёрлась в складки его мантии, которая пахла ночным ветром с озера, сыростью и чем-то неуловимо тёплым — дымом, шерстью и… безопасностью. Амелия, затаив дыхание, осторожно обвила его руками. Это было так просто. Так по-человечески. И от этого — невыразимо сложно. Она чувствовала тяжесть всех своих секретов и в то же время отчаянно цеплялась за эту мимолётную искренность.

Именно в этот миг, когда её сознание разрывалось между двумя временами, а глаза были закрыты, ловкие пальцы Сириуса совершили молниеносное и бесшумное движение. Из внутреннего кармана он извлёк маленький бархатный мешочек цвета тёмного индиго, отливающий, как крыло ночной бабочки. С точностью фокусника или воришки он опустил его в глубокий карман её мантии. Ни шороха. Ни колебания воздуха. Подарок-невидимка.

Он отстранился так же легко, как и подошёл, его лицо снова озарила привычная ухмылка, но в глубине глаз, показалось ей, мелькнула тень… выполненного плана?

— Ну что, пойдём встречать рассвет? — кивнул он в сторону портрета. — Озеро в такую пору должно быть особенно зловеще-прекрасным. Готов поспорить, гигантский кальмар сегодня в образе призрака утопленника.

***

Рассвет над Чёрным озером разливался медленно, как чернильное пятно на промокашке, постепенно разбеливаясь до цвета холодного серебра и бледного золота. Они сидели под огромным, склонившимся к воде вязом. Сириус, развалясь на корнях, рассказывал очередную историю о проделках Мародёров — как они однажды заколдовали все портреты на седьмом этаже, чтобы те весь день пели похабные частушки на мелодию школьного гимна. Амелия смеялась, и этот смех был почти настоящим.

Когда первые огни зажглись в окнах замка, а по дорожкам засеменили первые, сонные студенты, они замолчали. Тишина между ними была тёплой, не неловкой. И тут Сириус вытянул руку и указал куда-то на дальний берег:

— Глянь-ка, это Эми бродит. Ранняя пташка, как и мы.

Амелию будто ударило под дых. Весь воздух вышел из лёгких. Там, в предрассветной дымке, медленно шагала по кромке воды стройная светловолосая девушка. Её мама. Совсем юная. Идеальный, выстраданный шанс. И невыносимо страшный.

— Сириус, я… извини, но я должна с ней поговорить, — слова сорвались с её губ сами, опережая страх.

— Вижу, вижу, — Сириус хитро подмигнул, но в его взгляде промелькнуло что-то понимающее. — Идеальный момент, да. Никого вокруг. Иди, смелее. А я пойду, проверю, как там эльфы с тыквенным пюре справляются. Увидимся на завтраке?

Амелия лишь кивнула, не в силах говорить. Она встала, плотнее укуталась в мантию и пошла по мокрой от росы траве, чувствуя, как ноги становятся ватными. Сириус, проводив её взглядом, лениво потянулся, встал и неспешной, развалистой походкой направился к замку. Утренний ветерок немедленно вцепился в его чёрные волосы, заиграв с ними, как с флагом.

Эмилия заметила её не сразу. Она стояла, задумчиво глядя на воду, и её профиль казался вырезанным из тонкого фарфора. Но когда её взгляд скользнул по берегу и встретился с Амелией, лицо озарила тёплая, искренняя улыбка.

— Амелия! Доброе утро! Тоже не спится в такой волшебный день? — её голос был лёгким, как шелест листьев, и Амелия едва не расплакалась от того, как сильно она по нему скучала.

— Доброе утро, — Амелия подошла ближе, с трудом контролируя дрожь в руках. — Да, сон куда-то убежал. Не помешаю?

— Ни капли! — Эмилия подвинулась на большом валуне, приглашая сесть.

Неловкая пауза повисла между ними. Амелия сжала руки в кулаки, ощущая, как бьётся пульс в кончиках пальцев.

— Эмилия… можно задать тебе вопрос? Немного личный? — она выпалила это, почти не дыша.

Девушка слегка удивилась, но её взгляд оставался добрым.
— Спрашивай. Если смогу — отвечу.

— Как вы… — Амелия сделала глубокий вдох. — Как вы с Джейкобом познакомились? Просто вы всегда кажетесь такими… идеальными вместе. Как будто сошли со страниц сказки. И мне так интересно, с чего всё началось.

Эмилия отвела взгляд. На её обычно безмятежном лице проплыла тень, как облако по солнцу. Она смотрела на озеро, словно в его тёмной воде плавали ответы.

— Сказка… — она тихо повторила, и в её голосе послышалась едва уловимая горечь. — Знаешь, Амелия, даже у самых прекрасных сказок первые главы иногда пишутся чёрными чернилами. Там, где водятся драконы в виде предрассудков и злые короли в мантиях судей. — Она повернулась к Амелии, и её глаза стали серьёзными, почти не по-юношески мудрыми. — Ты мне нравишься. И я чувствую, что тебе можно доверять. Поэтому я расскажу тебе правду, а не красивую легенду. Моя фамилия — Крауч.

Амелия сделала вид, что слышит это впервые, и молча кивнула, боясь проронить хоть слово.

— Мы из так называемых «Священных Двадцати Восьми», — продолжила Эмилия, и в её мягком голосе зазвучала сталь. — Мой отец… он живёт идеями чистоты крови и безупречности закона. Когда он узнал, что я встречаюсь с Джейкобом, а он магглорождённый… это было похоже на извержение вулкана. Он кричал, что я предательница семьи, что я больше не его дочь. Поклялся вычеркнуть моё имя из нашего фамильного древа. И этим летом… — она на секунду замолчала, сглатывая комок, — он попытался «устранить» Джейкоба. Подстроить всё так, чтобы тот попал под суд. К счастью, ничего не вышло. А вот насчёт древа… он не шутил.

Она замолчала, и Амелия видела, как на её ресницах блестят еле заметные слёзы.

— Перед самым моим отъездом в Хогвартс он сделал это. Провёл кинжалом по ветке с моим именем, и оно… исчезло. Будто меня никогда не существовало.

— Эмилия… — прошептала Амелия, и её собственное сердце сжалось от боли. Мама. Её бесстрашная мама.

— Но у меня есть Джейкоб, — голос Эмилии снова окреп, в нём зазвучала непоколебимая уверенность. — Он сразу сказал, что его дом — теперь мой дом. Его родители приняли меня как родную. И есть мама… — тут её голос дрогнул. — При отце она вынуждена играть роль покорной жены, соглашаться с ним. Но когда мы остаёмся наедине… она плачет, обнимает меня и шепчет, что я должна идти туда, куда зовёт сердце. Она тайком помогает мне — присылает деньги, книги, тёплые вещи… И есть мой младший брат, Барти.

Амелия невольно ахнула, прикрыв рот ладонью. Дядя. О котором в её времени никогда не упоминали.

— Он сейчас на пятом курсе, в Слизерине, — Эмилия вздохнула, и в этом вздохе была бездонная тревога. — Он не знает, что меня вычеркнули. Я не решаюсь ему сказать… Мы всегда были близки, но сейчас… он слишком увлёкся тёмными искусствами. Слишком серьёзно. Я пытаюсь его образумить, но он огрызается, говорит, что я ничего не понимаю. Боюсь, он может свернуть на очень опасную дорожку.

Амелия смотрела на гладь озера, пытаясь осознать, сколько груза лежит на хрупких плечах этой шестнадцатилетней девушки. Изгнание из семьи, страх за брата, борьба за право любить.

— Поэтому наша сказка, Амелия, началась не с бала и не с прекрасного принца на белом коне, — Эмилия снова улыбнулась, и на этот раз улыбка была лучистой, счастливой. — Она началась с самого обычного, нахального филина. На втором курсе ко мне стал прилетать незнакомый коричневый филин, не из школьной питомицы. Он приносил записки. Без подписи. Сначала просто милые стишки, потом цитаты из книг, которые я любила, потом смешные зарисовки из нашей школьной жизни. Потом появились маленькие подарки: засушенный эдельвейс с гор, блестящий камушек, похожий на драконий глаз, шоколадная лягушка с карточкой, где вместо волшебника был нарисована я (Джейкоб потом признался, что колдовал над ней три недели).

Она рассмеялась, и этот смех был таким же звонким и чистым, каким Амелия помнила его из самого раннего детства.

— А потом пришло письмо-приглашение. «Если ты отважишься узнать, чьи это глупые стихи и кто ворует печенье с кухни для тебя, приходи на Астрономическую башню в ночь полнолуния. Один вопрос. И звёздный дождь в придачу». Я, конечно, пошла. Из любопытства. И из чего-то ещё… тёплого и щемящего внутри. На вершине никого не было. Только телескоп, наведённый на небо, и корзинка с ещё тёплыми булочками с корицей. И вдруг… звёзды не пошли дождём, но всё небо вспыхнуло. Это было заклинание, конечно. Огромные, серебряные искры рассыпались по всему чёрному бархату, складываясь в созвездия, которых нет на картах — в виде смешной рожицы, в виде сердца… А потом из-за тени колонны вышел Джейкоб. Весь красный, как маков цвет, путаясь в словах. И сказал: «Это всё я. И филин, и стихи, и подарки. И звёзды, кстати, тоже я, но с помощью Римуса. Вопрос у меня только один… можно мне перестать быть тенью и просто… попробовать быть с тобой?»

Эмилия замолчала, её глаза сияли ярче, чем тот давний фейерверк.

— Вот с этой минуты всё и началось. Несмотря на отца, на гнев, на вычеркнутое имя. Потому что если рядом родственная душа, никакие драконы не страшны. Ты просто находишь в себе силы сражаться.

Амелия смотрела на неё, и в её груди бушевала буря из любви, гордости и невыразимой, щемящей тоски по тому времени, когда её родители были просто двумя влюблёнными подростками.

— Это… самая красивая и самая сильная история из всех, что я слышала, — тихо, с дрожью в голосе, сказала Амелия.

— Спасибо, что выслушала, — тихо вздохнула Эмилия. — Знаешь, что бы ни случилось, как бы ко мне ни относились, я всё равно буду считать себя частью этой семьи. Семью ведь не выбирают. Но ладно, довольно грустного! Пойдём в замок, скоро, наверное, завтрак.

Они направились к главному зданию. Амелия украдкой поглядывала на Эмилию, и в её сердце шевельнулась жалость. «Мама… Что же ей пришлось пережить?» Теперь Амелии стало ясно, почему её родители так уклоняются от вопросов о маминых родственниках и юности, отделываясь скупыми, общими фразами.

***

Хэлллоуинская прохлада, пропитанная запахом жареных яблок, корицы и воска от тысяч пляшущих свечей, гуляла по Большому залу. Неделя в прошлом, а Амелия все еще ловила себя на рефлекторном поиске в толпе друзей из своего времени. Вместо них взгляд натыкался на молодые, беззаботные лица. На Джейкоба, который за семь дней превратился из абстрактного «папы» в остроумного, живого человека с тихим стальным стержнем внутри. И на Эмилию — ее маму, чей серебристый смех звучал так же звонко, как в детских воспоминаниях, но теперь без привычной тени усталости в уголках глаз. Смотреть на них было сладко щемяще больно.

Праздник витал в воздухе. Тыквы-светильники подмигивали оранжевыми глазами, а бумажные гирлянды в виде летучих мышей лениво колыхались под потолком от чьих-то неосторожных заклинаний. Джинни, сгорбившись над тарелкой, вяло ковыряла вилкой омлет, ее рыжие пряди почти касались лужицы кленового сиропа. Рядом Гермиона, островок здравомыслия, уткнулась в «Ежедневный пророк», но Амелия заметила, как подруга третий раз перечитывает один абзац о новых правилах квиддича, взгляд ее был отсутствующим.

Внезапно где-то со стороны донесся взрыв хохота. Джеймс, с волосами, торчащими, будто после встречи с электрошокером, с помощью двух ложек и салфетки разыгрывал эпическую битву пикси со стогом сена. Лили делала вид, что полностью поглощена наливанием тыквенного сока, но предательская искорка в глазах и дрожащий уголок губ выдавали ее.

Римус тихо что-то чертил на салфетке, объясняя Джейкобу сложную трансфигурационную формулу. Питер робко жевал тост, украдкой поглядывая на выход. Место Сириуса, как водится, пустовало.

«И где он теперь?» — мелькнуло в голове у Амелии. И в тот же миг на ее плечи сзади мягко, но внезапно опустились чьи-то теплые ладони.

Она вздрогнула, обернулась так резко, что чуть не сбила со скамьи Джинни. Сердце колотилось, отдаваясь в висках.

Сириус стоял, слегка наклонившись. Его глаза смеялись, а на губах играла та самая ухмылка, которая, как теперь знала Амелия, была и его доспехами, и его знаменем.
— Напугал? Прости, не удержался, — сказал он, и в его голосе звучала неподдельная, бьющая через край энергия.

— Сириус! — выдохнула она, смешав досаду с облегчением. — Если ты будешь появляться так каждый день, у меня к концу года разовьется рефлекс — швырять в воздух столовые приборы. Представляешь, что натворю за завтраком?

Он легко, одним движением, перемахнул через скамью и уселся рядом, грациозно, как крупная дикая кошка.
— Угрожающе, — усмехнулся он, беря яблоко из вазы и подбрасывая его в воздух. — Но, думаю, твоя меткость требует тренировки. Держи.

Он бросил ей фрукт. Амелия поймала его, почувствовав прохладную гладкость кожицы. Взгляд Сириуса стал пристальнее, тише, когда он кивнул в сторону ее родителей. Джейкоб что-то оживленно доказывал Римусу, размахивая руками, а Эмилия, улыбаясь, поправляла ему спутавшиеся волосы.

— Ну? Как прошло? Всё выяснила? — спросил он, понизив голос.

Амелия опустила глаза на яблоко.

— Да... Всё. Голова до сих пор гудит, будто в ней поселился рой шершней. Не могу всё уложить по полочкам.

Сириус внимательно смотрел на нее, и в его обычно насмешливом взгляде промелькнуло что-то взрослое, понимающее.

— Понимаю. История, мягко говоря, с изюминкой. Но знаешь что? — Он наклонился ближе, и его шепот стал доверительным. — У всех нас в семье есть скелеты в шкафу. У некоторых, — он кивнул в сторону стола Слизерина, где сидел его брат, — эти скелеты чуть ли не на забаву выпускают. Главное, что твои... они настоящие. И они — на твоей стороне. Это дорогого стоит.

Его философское настроение было мимолетным. От стола донесся возглас Джеймса: «Сириус, смотри, Питер пытается оживить тост! Он уже шевелится!» Маска сорванца мгновенно вернулась на лицо Блэка.

Но нарушить праздничное настроение было невозможно. Вскоре с высокого места поднялся Альбус Дамблдор. Его пурпурные мантии, усыпанные серебряными звездами, мягко зашуршали. Легкий удар ножом по хрустальному бокалу — и мелодичный, магически чистый звон пронесся по залу, заставляя смолкнуть даже самых расшумевшихся.

— Дорогие ученики и преподаватели! — голос директора был теплым, как осенний мед, и полным таинственного ожидания. — Хэллоуин — время чудес, и я с огромным удовольствием объявляю, что сегодняшний вечер будет особенным! В семь часов, после традиционного пира, в Большом зале состоится... Бал Призраков!

Тишину на секунду прорезал возбужденный гул, который затем взорвался громкими обсуждениями. Дамблдор подождал, подняв руку.

— Нашим почетным распорядителем и главным дирижером танцев согласился выступить сэр Николас! — продолжал он, и почтительный кивок безголового Ника, парящего рядом, подтвердил, что и другие призраки уже в курсе. — Профессор Трелони, надо сказать, предсказала для этого вечера исключительно благоприятное стечение астральных тел. Она уверила меня, что танцы под руководством наших бесплотных друзей станут событием, которое... запомнится. Надеюсь, в самом лучшем смысле. И да, участие в танцах — обязательно для всех присутствующих.

Он многозначительно подмигнул над очками в форме полумесяца и уселся, оставив зал в состоянии приятного шока.

— Бал Призраков? — нахмурилась Гермиона, наконец отложив газету и повернувшись к подругам. — В наших школьных хрониках такого не упоминалось. Это что, новая традиция?

— Или старая, которую благополучно забыли? — предположила Джинни, наконец полностью проснувшись. Она обернулась к Мародерам: — Эй, вы что-нибудь об этом знаете?

Джеймс пожал плечами, отвлекаясь от «ожившего» тоста Питера.

— Первый раз слышим. Дамблдор, видимо, решил, что нам скучно.

— Звучит потрясающе! — воскликнул Сириус, и его глаза загорелись азартом, будто он уже планировал какую-нибудь выходку. — Музыка, танцы, никаких правил! Наконец-то можно будет как следует встряхнуть эти древние камни!

— «Встряхнуть» — это твое мягкое обозначение для «устроить хаос и беспорядок», — сухо констатировал Римус, отодвигая пустую тарелку. Он выглядел усталым. — Я, пожалуй, воздержусь. У меня и так достаточно обязанностей старосты, чтобы участвовать в ночных призрачных вакханалиях.

— О, да перестань быть ходячим воплощением правил, Лунатик! — взмолился Сириус с драматическим жестом. — Это ж исторический момент! Ты что, хочешь провести вечер, корпя над «Теорией магического трансмутационного поля», пока мы будем там отплясывать с сэром Николасом?

— Он прав, Рем, — вступил Джеймс, обхватив друга за плечи. — Расслабься! Нельзя же все время быть совой в библиотеке. Даже МакГонагалл, я уверен, принарядится.

Римус вздохнул, но в уголках его губ дрогнула тень улыбки.

— С вами, — сказал он с показной усталостью, — каждый день — это бал, полный призраков будущих неприятностей. Ладно. Уговорили. Пойду. Но если меня заставят танцевать с Кровавым Бароном, я лично с вами разберусь.

— Вот и славно! — Сириус ликующе щелкнул пальцами и тут же развернулся к девушкам. Его взгляд скользнул по Амелии, Джинни и Гермионе, и на его лице расцвела победная улыбка. — Что касается вас, леди, то здесь всё просто. Вы идете. Возражения не принимаются.

Амелия и Джинни встретились взглядами. В их глазах вспыхнул одинаковый, озорной огонек. Мысль о танцах здесь, среди этих легенд, чьи будущие тени они знали, но чью беззаботную юность видели впервые, была пугающей и невероятно манящей.

— Ну, если это официальный приказ, — сказала Амелия с наигранной покорностью, вращая яблоко в руках, — то, видимо, придется подчиниться. Ради поддержания дисциплины, конечно.

— Абсолютно верно, — с улыбкой поддержала Джинни. — Не можем же мы подвести факультет.

Гермиона же только цокнула языком, скрестив руки.

— Обязательные танцы под руководством призраков... Это новый уровень абсурда в образовательной программе Хогвартса.

***

Весь день Хогвартс гудел, словно гигантский магический котёл на грани кипения. Предвкушение Бала Призраков витало в воздухе — осязаемое, сладкое, с привкусом тыквенных пряников и волшебства. Для Амелии и Джинни это ощущение было как глоток свежего воздуха после удушливой тайны. Оно позволяло хотя бы на время отвлечься от постоянного внутреннего диалога о временных парадоксах и просто чувствовать — возбуждение, любопытство, обычную школьную радость перед праздником.

— Представляешь, как будут танцевать Призраки? — Джинни, шагая рядом с Амелией по солнечному пятну на каменном полу, грациозно взмахнула воображаемым шлейфом. — Надеюсь, Сэр Николас не наступит мне на ногу своей полупрозрачной туфлей. Хотя, наверное, это даже не больно.

— Главное, чтобы Кровавый Барон не выбрал тебя для вальса, — улыбнулась Амелия, но её улыбка была немного напряжённой. Её взгляд скользнул по коридору, где у окна, склонившись над схемой, о чём-то тихо спорили Римус и Джейкоб. Сердце Амелии на мгновение замерло. Джейкоб бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд, прежде чем вернуться к обсуждению. «Он всё видит, — подумала она с лёгкой паникой. — Он замечает каждую мелочь».

Именно это и не давало покоя Гермионе. Пока подруги мечтали о танцах, её ум работал с бешеной скоростью, анализируя риски. Она шла чуть позади, с нахмуренным лбом, мысленно проигрывая возможные сценарии катастрофы. Подозрительные взгляды Римуса — слишком проницательные, слишком аналитические для обычного шестикурсника, даже для старосты. И Джейкоб… Он наблюдал не просто как однокурсник, а с какой-то внутренней, почти научной интенсивностью. «Они собирают пазл, — холодно констатировала про себя Гермиона. — И мы, со своими несоответствиями и оговорками, подбрасываем им кусочки».

Идя вечером по прохладному, сумеречному коридору в сторону гриффиндорской башни, Джинни вдруг резко остановилась, хлопнув себя ладонью по лбу. Звук эхом отозвался под сводами, заставив пару первокурсников испуганно оглянуться.

— Девочки, до меня только сейчас дошло! — воскликнула она, и её лицо, секунду назад сиявшее от возбуждения, померкло с комичной быстротой. — А платьев-то у нас и нет! Совсем! Ни одного праздничного! Мы же явились сюда буквально в том, в чём стояли!

Амелия замерла на месте, ощущая, как земля уходит из-под ног. Эйфория, копившаяся весь день, лопнула, словно мыльный пузырь, обдав её ледяными брызгами реальности.

— Точ-но, — протянула она глухо, чувствуя, как по спине побежали мурашки разочарования и досады. — Совсем вылетело из головы. — Она автоматически понизила голос, бросив грустный взгляд на ближайшую рыцарскую броню — вдруг в ней притаился Пивз. — Вот в нашем времени… — шепотом начала она, и в голосе прозвучала носка тоски по дому, которую она обычно подавляла. — У меня есть такое платье. Мама… — она чуть не споткнулась о слово, — …моя мама привезла его из Парижа. Атласное, цвета ночного неба, с вышивкой, которая светится при лунном свете. А здесь… — Она беспомощно развела руками, указывая на свою поношенную, хоть и чистую, школьную форму. — Здесь у нас только это.

Обе они повернулись к Гермионе, как к последней инстанции. В их глазах горела та же надежда, что и в те моменты, когда они искали ответ в её объёмной сумочке в будущем.

— Герми, — почти взмолилась Джинни, хватая подругу за рукав. — Ты же можешь всё. Ну, знаешь… Трансфигурация? Или, может, у тебя в сумочке завалялся рулон парчи на такой случай? Или… ты же умеешь шить! Помнишь, ты мне шарф подшивала?

Гермиона вздохнула — глубоко, устало. Она устало потерла переносицу, зажмурившись. В её голове, словно на невидимых шестерёнках, прокручивались и отбрасывались варианты: сложные трансфигурационные цепочки, временные чары, базовые законы магического кройки и шитья.

— Шить я умею, — подтвердила она, тщательно подбирая слова, чтобы не выдать лишнего. — Но, девочки, будем реалистами. Сшить три сложных вечерних платья с нуля за несколько часов… Даже с помощью «Иглы-самошивалки» и базовой магии подгонки — это невозможно. Нам нужна ткань, нитки, выкройки, фурнитура… У нас есть только наши мантии. И мы можем, в лучшем случае, пришпарить на них блёстки или прицепить тыквенный брошь. Это будет выглядеть… — она поискала подходящее слово, — …трогательно. И очень жалко.

Джинни прислонилась спиной к прохладному камню стены, и всё её тело выражало бессильное разочарование. Картина, нарисованная Гермионой, была унизительно точной.

— Великолепно, — пробормотала она, глядя в потолок. — Мы, таинственные новенькие, о которых все уже шепчутся, придём на главный бал в видавших виды мантиях поверх формы. Все будут блистать, а мы будем выглядеть так, будто нас только что выловили из Чёрного озера. Это не просто испортит вечер. Это сделает нас ещё более подозрительными. Люди начнут задаваться вопросами, из какой такой глухой магической дыры мы вылезли, что у нас даже платьев праздничных нет.

Амелия молча кивнула, уставившись в швы между каменными плитами пола. Радость от бала, этот хрупкий побег от реальности, испарилась, оставив после себя горький, знакомый привкус беспомощности. Она чувствовала себя не в своей тарелке, обманщицей, которой вот-вот разоблачат — и не из-за времени, а из-за простого отсутствия подходящего платья.

И в этот момент отчаяния, словно сама судьба решила вмешаться, со стороны винтовой лестницы донеслись быстрые, лёгкие шаги и переливчатый смех, который Амелия узнала бы из миллиона.

— Девчонки, эй, стойте! Мы вас везде ищем!

К ним, слегка запыхавшись, с развевающимися от быстрого шага волосами, подбежали Эмилия и Лили. Их лица были озарены не просто улыбками, а сиянием подлинного праздничного возбуждения. Эмилия, как всегда, была на полшага впереди, её глаза блестели, как два тёплых карих ореха.

— Вы где пропадали? — спросила Лили, ловко поправляя сумку, переброшенную через плечо. Её зелёные глаза с любопытством скользнули по их лицам. — Уже готовитесь к балу? Придумали образы?

Неловкое молчание, повисшее между тремя подругами, было красноречивее любого красноречивого объяснения. Амелия почувствовала, как жар стыда поднимается к её щекам. Отвести взгляд от юного, оживлённого лица матери было невыносимо трудно. Она чувствовала себя неловко, почти виновато — не за обман, а за эту «бедность», которой на самом деле не существовало.

— Эм… Нет. Не совсем, — пробормотала Джинни, уставившись куда-то в пространство за плечом Лили, сжимая и разжимая кулаки.

Гермиона, мгновенно мобилизовавшись, сделала шаг вперёд, принимая на себя роль осторожного рассказчика.

— У нас возникла… небольшая проблема, — начала она, используя максимально нейтральные, почти бюрократические термины. — Видите ли, наше зачисление было… весьма спонтанным. Багаж с нашими личными вещами, включая несезонную одежду, ещё в пути. Мы, честно говоря, не ожидали, что так скоро попадём на столь… формальное мероприятие.

Эмилия обменялась с Лили быстрым, понимающим взглядом. В её глазах не было ни капли насмешки или снисхождения — лишь мгновенная, искренняя эмпатия и та самая решимость, которую Амелия так хорошо знала по будущему.

— Платья? — воскликнула Эмилия, и её голос прозвучал так, будто они пожаловались на сломанное перо, а не на социальную катастрофу. — Да перестаньте! Это же сущие пустяки! Абсолютно решаемая задача!
Она шагнула вперёд и, не задумываясь, взяла Амелию за руку. Её прикосновение было тёплым, уверенным и таким знакомым, что у Амелии перехватило дыхание.

— У меня в сундуке — просто склад неношеных обнов! Мама считает, что у её дочери должен быть гардероб принцессы. Половину я даже не примеряла. И у Лили есть пара совершенно волшебных нарядов! Пойдёмте, пойдёмте, не будем терять ни секунды! У нас ещё есть время всё примерить, подогнать и даже выбрать аксессуары!

Не дав им возможности возразить или поблагодарить, она уже потянула за собой ошеломлённую Амелию. Лили улыбнулась Джинни и Гермионе — улыбкой ободряющей, тёплой, без тени сомнения.

— Она совершенно права. Наша комната сегодня превратится в салон мод. Считайте это неотложной гуманитарной помощью от Гриффиндора. Без всяких обязательств.

Их комната представляла собой очаровательный хаос, в котором угадывались характеры обеих девушек. На столе у Лили царил образцовый порядок: стопки книг, аккуратно расставленные склянки с зельями, черновики со сложными заклинаниями. Над кроватью Эмилии висел потрёпанный постер с квиддичной командой, а на полках в живописном беспорядке лежали журналы мод, открытки и сувениры. Но центром вселенной в этот момент был огромный, старый дубовый сундук с затейливой резьбой и массивными медными застёжками.

— Простите за творческий беспорядок, — весело сказала Эмилия, приседая перед сундуком. Её пальцы ловко щёлкнули замками. — Но, как говорится, в хаосе рождается красота. Или что-то в этом роде. Алохомора!

Крышка сундука с гулким, довольным стуком отскочила. И тогда произошло волшебство. Из глубины, словно разноцветная, благоухающая лавандой и старыми книгами река, начали подниматься, выплывать и грациозно раскладываться на обеих кроватях платья. Бархатные, тяжелые и роскошные. Шелковые, струящиеся и шепчущие. Атласные, холодные и переливающиеся. Платья с пышными юбками и строгими силуэтами, расшитые призрачным бисером, кружевами, тончайшей вышивкой.

Джинни издала непроизвольный восхищённый возглас, забыв обо всех предосторожностях. Даже Гермиона, всегда сдержанная, не смогла скрыть яркий блеск в глазах при виде этого изобилия. Амелия же стояла неподвижно, заворожённая.

— Так, погодите-ка! — Эмилия с азартом охотницы принялась рыться в ткани. — Ага! Вот! — Она извлекла платье цвета спелой вишни, с пышной, переливчатой тафтяной юбкой и изящными тонкими бретелями. — Джинни, это — твоё! Этот оттенок создан, чтобы подружиться с рыжими волосами. Он заставит их пылать, как осенний лист. Примеряй немедленно!

— А это, — Лили, улыбаясь, протянула Гермионе платье из плотного тёмно-зелёного шёлка, простого и элегантного покроя. Оно переливалось глубокими изумрудными отсветами. — Мне кажется, в духе практичности и достоинства. Не сковывает движений, что может пригодиться, если придётся уклоняться от чересчур активного партнёра в лице, скажем, безголового Ника.

Наконец, Эмилия обернулась к Амелии. В её руках было платье, от вида которого у Амелии сердце ушло в пятки, а потом рванулось обратно, к горлу. Оно было цвета зимнего рассвета — нежно-голубое, почти серебристое, из лёгчайшей, струящейся ткани, которая, казалось, была соткана из тумана и лунного света. Лиф и тонкие бретели были украшены сложнейшей серебряной вышивкой — стайкой фениксов, взмывающих вверх, их перья отливали перламутром.

— Это… — голос Эмилии вдруг стал тише, задумчивее. Она слегка погладила ткань. — Мне его прислали. Оно прекрасно, но… слишком торжественное для меня. Как-то не по мне. Но когда я увидела тебя… — Она подняла глаза на Амелию, и в её взгляде было что-то странное, интуитивное. Не подозрение, а скорее глубокая, безотчётная уверенность. — У меня сразу возникло чувство, что оно ждало именно тебя. Оно будто… твоё. Примерь, пожалуйста.

Амелия взяла платье. Ткань была прохладной и невесомой, как облако. В её пальцах дрожали. Это был больше, чем подарок. Это было признание, пусть и неосознанное. Признание родства душ.

— Оно невероятно красивое, — прошептала она, и голос её предательски дрогнул от нахлынувших чувств. — Я… я даже не знаю, что сказать. Спасибо. Огромное спасибо. Вам обеим.

Последующие сорок минут комната превратилась в весёлую, шумную мастерскую. Воздух звенел от заклинаний: «Репаро!» для подгонки швов, «Финтито!» для изменения оттенка ленты, «Волос в косу!» для создания причёсок. Звучали советы, смех и восклицания.

— Нет, Джинни, не пучок! С таким платьем — только волны! — настаивала Лили, вооружившись расчёской.

— Гермиона, дыши! Ты не на экзамен идёшь, платье не лопнет! — смеялась Эмилия, поправляя складки на зелёном шелке.

А Джинни,покружившись в пышной юбке, едва не опрокинула столик с чернильницами, вызвав новый взрыв хохота.

Амелия, наконец оставшись наедине с зеркалом, едва узнала себя. Платье сидело безупречно, облегая фигуру и развеваясь вокруг ног лёгким облаком. Вышитые фениксы, казалось, оживали при движении. В отражении смотрела не потерянная во времени девочка, а юная волшебница, полная тайны и изящества. Сириус был прав на все сто. Эмилия обладала душой редкой, щедрой доброты. И в этот миг, среди всеобщей суеты, блеска ткани и звонкого смеха, острая боль разрыва между эпохами притупилась, растворившись в простом, ясном чувстве принадлежности. Она была здесь. С ней были друзья. И это было правильно.

***

Вечер опустился на Хогвартс, наполнив коридоры густыми, бархатистыми тенями, которые лишь подчёркивали золотое сияние фонарей-тыкв и трепещущее пламя факелов. В Гриффиндорской башне царила предпраздничная суматоха, звуки смеха, топота ног и последних споров о причёсках эхом разносились под сводами.

Девочки, едва успев закончить последние штрихи к своим образам, нервно переглянулись.

— Мантии! — шепотом скомандовала Гермиона, уже накидывая тёмную, простую мантию поверх нежного голубого платья Амелии. — Мы не можем идти по замку в таких нарядах. Это привлечёт ненужное внимание. Мы должны выглядеть… обыденно, пока не войдём в зал.

— Правильно, — кивнула Джинни, застёгивая застёжку. Её вишнёвое платье лишь мелькнуло на мгновение, прежде чем скрылось под тканью. — Последнее, что нам нужно — чтобы нас остановил Филч с вопросами, откуда у «новеньких» такие наряды.

Они выскользнули из комнаты и почти побежали по винтовой лестнице, стараясь не опоздать на начало праздничного ужина. Их сердца бились в унисон — от волнения перед балом и от постоянного, фонового страха разоблачения.

Они влетели в общую гостиную Гриффиндора, где уже почти никого не осталось — все отправились в Большой зал. Здесь было тихо и уютно: потрескивал камин, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены, увешанные гобеленам. Они уже было направились к выходу-портрету, как вдруг Гермиона, шедшая впереди, резко замерла, будто врезалась в невидимую стену. Амелия и Джинни, не успев среагировать, столкнулись с ней спиной.

— Ой! — выдохнула Джинни, потирая лоб. — Гермиона, что случилось? Ты…

Она не договорила. Из глубокой тени у камина, с одного из стёганых диванчиков, поднялась стройная, прямая фигура. Огненный свет выхватил из мрака строгий профиль, высокий пучок и блеск очков в тонкой оправе.

— О, девушки, наконец-то, — произнесла профессор Макгонагалл. Её голос был ровным, деловым, но в нём чувствовалась лёгкая, сдерживаемая энергия. Она сделала несколько шагов навстречу, и её мантия плавно колыхнулась. — Я ждала вас здесь.

Девочки застыли, будто заворожённые. Амелия почувствовала, как у неё пересыхает во рту. Взгляд профессора, острый и всевидящий, скользнул по ним, словно пытаясь разглядеть очертания платьев под мантиями, оценить их растерянность.

— Директор Дамблдор просил передать вам поручение, — продолжила Макгонагалл, понизив голос, хотя в гостиной, кроме них, никого не было. — Всё должно остаться в строжайшем секрете. Во время бала, вскоре после начала, когда внимание всех будет приковано к танцполу и призракам, вам необходимо будет незаметно покинуть Большой зал.

Она сделала паузу, дав словам проникнуть в сознание. Гермиона стояла недвижимо, лишь её пальцы слегка сжали край мантии. Джинни затаила дыхание.

— Вы отправитесь в кабинет директора. Пароль вам известен, — здесь в голосе Макгонагалл прозвучал едва уловимый вопрос, но она не стала его озвучивать. — Профессор Дамблдор будет ждать вас там. Остальное он объяснит сам. Ясно?

Вопрос повис в воздухе. Он не требовал ответа, но ждал подтверждения. Все трое молча кивнули, не в силах выдавить из себя ни звука.

Профессор Макгонагалл слегка кивнула в ответ, и на её обычно строгих губах дрогнуло подобие улыбки — не тёплой, а скорее ободряющей, как у полководца перед важным манёвром.

— Прекрасно. А теперь — ступайте на ужин. И постарайтесь выглядеть так, будто вам просто не терпится потанцевать. Хорошего вечера.

Она плавно развернулась и вышла из гостиной через портретное отверстие, её мантия скользнула за ней без единого шороха.

Моментально, как только фигура профессора скрылась из виду, в гостиной воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Затем её разорвали одновременные выдохи.

— В кабинет… к Дамблдору? — прошептала Джинни, её глаза были круглыми от ужаса. Она обернулась к подругам. — Но… как? Почему?

— Тише! — резко, но всё так же шёпотом, осадила её Гермиона. Она подошла ближе к камину, её лицо в свете пламени казалось осунувшимся и очень серьёзным. — Логично предположить, что вызывает он нас не просто так. Но зачем вызывать во время бала? Почему не до или после?

— Может, это ловушка? — предположила Амелия, и её собственный голос прозвучал для неё чужим и испуганным. Она обняла себя за плечи, чувствуя, как дрожь пробегает по спине под мантией. — Может, Римус и Джейкоб всё-таки нашли какие-то доказательства? И теперь у нас большие проблемы?

— Не говори ерунды, — отрезала Гермиона, но в её тоне не было обычной уверенности. Она говорила скорее чтобы успокоить себя. — Если бы они хотели нас разоблачить, они сделали бы это иначе. И уж точно не через профессора Макгонагалл и директора с таким… таинственным поручением.

— Но что же тогда? — настаивала Джинни, начиная нервно расхаживать перед камином. Вишнёвая юбка платья шуршала под мантией с каждым её резким поворотом. — «Незаметно покинуть зал»? Как?! Нас же сразу заметят! Все будут там! Особенно… — она бросила взгляд на Амелию, — …особенно они. Твои родители и вся их весёлая компания. Сириус с Джеймсом наверняка устроят охоту за танцпартнёршами в первую же секунду.

Мысль об этом заставила Амелию сглотнуть. Она представляла, как её мать, сияющая в своём наряде, будет искать её глазами в толпе, а отец с характерной для него наблюдательностью заметит её исчезновение.

— Нам нужен план, — сказала Гермиона твёрдо, переключаясь в режим решения проблем. Её ум уже работал, отбрасывая панику. — Мы должны действовать по отдельности, но скоординированно. Расходимся в разные стороны зала под предлогом — поправить причёску, выпить воды, просто подышать. Выходим не одновременно, с интервалом в пару минут. Встречаемся у большого мраморного марша лестницы, который ведёт в кабинет. Идём вместе.

— А если кто-то пойдёт за нами? — спросила Амелия. — Если… если Римус захочет последовать?

— Тогда тот, кого преследуют, отвлекает, — без колебаний ответила Джинни, и в её глазах вспыхнул знакомый боевой огонёк. — Остальные идут дальше. Мы не можем всех троих подвести. Главное — попасть в кабинет.

Они переглянулись, видя в глазах друг друга тот же клубок эмоций: страх, решимость, жгучую любопытство и леденящее предчувствие. Этот бал, который должен был стать передышкой, внезапно превратился в новое, опасное задание.

— Ладно, — вздохнула Гермиона, выпрямляясь. Она поправила мантию, пытаясь вернуть себе вид обычной, слегка взволнованной перед праздником ученицы. — Запоминаем: ведём себя естественно, наслаждаемся ужином и началом бала. Как только музыка наберёт полную силу и танцы станут всеобщими — начинаем манёвр.

Они молча кивнули. Весёлое ожидание, что они испытывали ещё полчаса назад, сменилось тяжёлым, напряжённым чувством. Они вышли из гостиной и направились по коридорам к Большому залу, но теперь их шаги были не такими лёгкими, а смех и музыка, доносившиеся издалека, звучали как саундтрек к неизвестной пьесе, в которой им предстояло сыграть ключевую роль.

Подойдя к огромным дубовым дверям зала, из-за которых лился поток света, тепла и гомона сотен голосов, Амелия на мгновение закрыла глаза. Она чувствовала холодный комок тревоги в желудке, но также и странное, остроконечное любопытство. Альбус Дамблдор хотел их видеть. Что бы это ни значило, это был поворотный момент. Она взяла глубокий вдох, расправила плечи под мантией и вошла в море огней и праздника, неся в себе тень предстоящей тайной встречи.

***

После окончания ужина, когда последние крошки волшебного торта исчезли с золотых тарелок, в Большом зале произошло преображение. Тысячи свечей под потолком померкли, уступив место призрачному, серебристо-голубоватому сиянию, исходившему от самих стен и пола. Воздух стал прохладнее, наполнившись лёгким запахом осеннего тумана и старого пергамента. Столы бесшумно раздвинулись по краям зала, освободив огромное пространство паркета, который теперь отливал, как чёрное зеркало.

С балкона, где обычно располагался оркестр, раздались первые, пронзительные и печальные звуки. Это была не обычная музыка, а что-то древнее, эфирное — мелодия, которую исполняли сами призраки, используя полупрозрачные лютни, виолы и флейты, сотканные из воспоминаний о звуке. Профессор Трелони, стоя в стороне с блаженной улыбкой, утверждала позже, что слышит «музыку сфер».

Бал Призраков начался.

Первыми на паркет выплыли Сэр Николас и Дама в сером. Их танец был медленным, величавым и немного комичным из-за того, что голова Сэра Николоса периодически опасно наклонялась. За ними потянулись другие бесплотные обитатели замка: монах, грустно покачивавшийся в такт, юная леди из Когтеврана, плывущая в вальсе с невидимым партнёром. Затем в танцевальное поле ворвался Пивз, катаясь по полу, как шар для боулинга, и хихикая, когда ученики в испуге отпрыгивали.

По знаку сэра Николоса, призраки начали приглашать живых. Это было одновременно жутко и восхитительно. Прохладное, мурашками пробегающее по коже прикосновение полупрозрачной руки, лёгкость, с которой они вели своих партнёров, будто те и сами вот-вот оторвутся от земли. Смех смешивался с взвизгиваниями, когда чья-то нога проходила сквозь призрачную юбку.

Амелия, Джинни и Гермиона стояли у колонны, зачарованные зрелищем, но их мысли были далеко от танцев. Под прикрытием музыки и всеобщего веселья они начали свой тихий совет.

— Всё идёт по плану, — шепнула Гермиона, её глаза бегали по залу, оценивая расположение выходов. — Музыка громкая, внимание рассеяно. Пора начинать. Я думаю, первой должна пойти я. У меня самый правдоподобный предлог — «голова разболелась от шума».

— Нет, подожди, — Амелия схватила её за руку. — Если кто и вызовет вопросы, исчезнув, так это ты, Гермиона. Ты всегда всё планируешь. Лучше я. Я могу сказать, что… что мне стало душно. Или что я хочу посмотреть на украшения в коридоре. Я менее предсказуема.

Джинни, наблюдая, как Джеймс с комическим ужасом пытается отбиться от настойчивого приглашения Плаксы Миртл, добавила:

— Или я. Я просто проскользну к выходу, будто иду за ещё одним напитком. Никто и не…

— О, вот ты где! Наконец-то!

Голос прозвучал прямо у них над ухом, живой, тёплый и полный энергии, резко контрастируя с призрачной музыкой. Перед ними, словно материализовавшись из самого праздничного хаоса, возник Сириус. Его чёрные волосы были слегка растрёпаны, глаза блестели азартом, а на губах играла та самая ухмылка, которая предвещала только одно — приключения.

Он даже не дал им опомниться. Его взгляд мгновенно нашёл Амелию, выхватил её из тени колонны.

— Дамы, прошу прощения за бесцеремонность, но я забираю её на время. Долг партнёра по празднику!

С этими словами он ловко, но решительно схватил Амелию за руку выше локтя. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми.

— Сириус, подожди! — попыталась вырваться Амелия, но её протест утонул в очередном взрыве призрачной музыки. — Я не… я не могу сейчас!

— Не можешь? На балу? Это нонсенс! — парировал он, уже увлекая её за собой в гущу танцующих пар. Он обернулся, крикнув через плечо Джинни и Гермионе: — Не скучайте! Найдёте, с кем потанцевать!

И они исчезли — её голубое платье мелькнуло среди полупрозрачных и цветных пятен, а затем скрылось.

Гермиона сжала губы в тонкую линию, а её брови почти срослись от досады.

— Супер. Идеально. Значит, первая иду я. Чем быстрее, тем лучше, пока нас всех не растащили по этому… призрачному маскараду.

Но судьба, казалось, решила сегодня испытать их нервы на прочность. Не успела Гермиона сделать и шага в сторону от колонны, как к ним, словно яркая бабочка, подпорхнула Эмилия. Щёки её горели румянцем, глаза сияли, а её собственное платье — тёмно-синее, усыпанное крошечными серебряными звёздами, — переливалось при каждом движении.

— Девочки! Вы чего тут застряли, как совы на насесте? — воскликнула она, с улыбкой оглядывая их. — Это же бал! Танцы обязательны для всех, помните? Давайте, я вас представлю парочке славных парней из Пуффендуя, они как раз…

Она уже протягивала руку, чтобы схватить за руки Джинни и Гермиону, но последняя сделала шаг назад, прижимая ладонь ко лбу с хорошо разыгранной гримасой страдания.

— Ой, Эмилия, спасибо, но… я, кажется, не могу, — сказала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал слабо. — Мне что-то нехорошо. Должно быть, съела что-то не то на пиру… слишком много пряного тыквенного рагу. Мне бы просто выйти, подышать…

Искреннее беспокойство мгновенно сменило веселье на лице Эмилии.

— Божечки, бедняжка! Тебе помочь? Проводить до госпитального крыла?

— Нет-нет! — поспешно отказалась Гермиона, слегка панически. — Просто немного свежего воздуха. Я сама. Не беспокойтесь, пожалуйста.

Эмилия, всё ещё выглядевшая озабоченной, кивнула.

— Хорошо, только будь осторожна. А ты? — Она тут же переключилась на Джинни, и её взгляд снова стал озорным. — Ты-то уж точно здорова! Не отделаешься! Пойдём, я вижу, Джеймс наконец сбежал от Миртл и ищет кого-нибудь, чтобы пострадать! Или… о, смотри, вон там Римус стоит один, такой грустный. Давай спасать его от самого себя!

И, не слушая возражений, Эмилия с силой и энтузиазмом, увлекла Джинни в сторону, прямо в эпицентр праздника — туда, где в вихре танца уже исчезли Сириус и Амелия.

Гермиона, оставшись в одиночестве у колонны, почувствовала прилив холодной решимости. Каждая секунда промедления могла стоить им всего. Не теряя ни мгновения, она, стараясь не привлекать внимания резкими движениями, но и не мешкая, заскользила вдоль стены к ближайшему арочному выходу из Большого зала. Её тёмно-зелёное платье сливалось с глубокими тенями, а взгляд был устремлён строго вперёд, избегая любых встречных глаз.

Выскользнув в прохладный, тихий коридор, она прислонилась к каменной стене, позволив себе глубокий, дрожащий вздох. Шум бала стал приглушённым гудением, словно доносившимся из-под толстой воды. Она выбрала место в нише за массивной статуей рыцаря, откуда могла видеть дверь, но оставаться невидимой для тех, кто выйдет следом. Сердце колотилось в такт отдалённой призрачной музыке. «Ждать, — приказала она себе. — Нужно дождаться хоть кого-то.»

***

Тем временем в сердцевине вихря, Амелия металась между паникой и необходимостью сохранять лицо. Сириус, не обращая внимания на её протесты, втянул её в самую гущу танцующих пар.

— Сириус, серьёзно, я не в настроении! — крикнула она ему на ухо, пытаясь перекричать странную, завораживающую музыку.

— Настроение найдётся! — парировал он, уверенно ведя её в вальсе, который сам только что выдумал, смешав классические па с чем-то отдалённо напоминающим рок-н-ролл. — Смотри, Пивз учит Макгонагалл твисту! Разве это не гениально? Если она сейчас не треснет его веером, у нас будет лучший Хэллоуин в истории!

Она невольно проследила за его взглядом и на мгновение отвлеклась: Пивз действительно крутился вокруг застывшей, как айсберг, профессорши, дразня её конфетти. Но тут же её глаза снова забегали по залу, сканируя толпу у колонн, у стен. Ни Гермионы, ни Джинни.

— Ты кого-то ищешь? — спросил Сириус, его серые глаза изучающе остановились на её лице.

— Нет! То есть да… просто… интересно, где подруги.

— О, не беспокойся, им точно скучно не будет, — усмехнулся он. — Джинни выглядит сама как огонёк, найдёт себе пару. А Гермиона… выглядит так, будто планирует штурм министерства. Найдут, чем заняться.

В этот момент странная музыка сменила ритм, и голос сэра Николоса, зыбкий и торжественный, прокатился под сводами:

— А теперь, дамы и господа, духи и смертные — танец со сменой партнёров! Пусть ветер случая направляет ваши стопы!

Сириус только успел крикнуть: «Эй, это нечестно!» — как невидимый, но ощутимый поток магии подхватил Амелию и понёс её прочь от него. Её на миг закружило, и она оказалась в объятиях растерянного, но галантного когтевранца, который пробормотал что-то о «прекрасных звёздах» и «октавах».

«Отлично, — пронеслось в голове у Амелии, пока она автоматически выполняла па. — Это мой шанс. Нужно двигаться к выходу, меняться, не задерживаться…»

Она почти не смотрела на своих временных партнёров: пуффендуйца с добрым лицом, слизеринца, который смотрел на неё слишком оценивающе, ещё одного когтевранца… Её взгляд сканировал периметр зала, ища рыжие волосы Джинни. И вдруг… в толпе, за спиной какого-то высокого семикурсника, она мельком увидела другую шевелюру — огненно-рыжую, взъерошенную, знакомую до боли. Парень что-то громко говорил, заливаясь смехом, и жестикулировал так, будто объяснял устройство сложной взрывчатки.

У Амелии резко ёкнуло сердце. Не он. Конечно, не он. Это просто рыжий парень, их тут в Хогвартсе десятки. Но в груди вдруг стало горячо и колко, а в голове, ярко и не к месту, всплыл образ Фреда Уизли. Его бесшабашная ухмылка, точь-в-точь как у этого незнакомца. Его глаза, полные озорства и тепла. И та знакомая, мучительная смесь чувств — глухая обида, невысказанная боль от его… исчезновения… и под этим всем — то глубинное, неистребимое, что заставляло её в будущем ловить себя на мысли о нём в самые тихие моменты. То, что она яростно отрицала, называя ненавистью.

«Нет, — мысленно рявкнула она на себя, с силой отгоняя образ. — Не сейчас. Никогда. И уж точно не здесь».

Следующий вихрь смены подхватил её и бросил прямо в объятия нового партнёра. И это была Джинни.

— Амелия! — выдохнула та, её глаза были широко раскрыты от напряжения, но в них горела решимость. — Я никак не могла до тебя добраться! Эмилия вцепилась в меня, как бульдог! Пришлось притвориться, что мне срочно нужно в дамскую комнату «поправить макияж»!

— Я видела, — быстро зашептала Амелия, делая вид, что увлечённо танцует. — Гермиона, наверное, уже ждёт. Нам нужно к выходу у левой колонны, рядом с огромной вазой с черепами. На счёт «три» отступаем в тень и — бежим.

— Понимаю. На тр…

Их расчёт был точен. В момент, когда музыкальный рисунок сменился, а общее внимание привлёк Пивз, устроивший дождь из паутины над головами профессора Стебель и профессора Слизнорта, две фигуры в голубом и бордовым отделились от танцующей массы. Они проскользнули, как тени, за колонну, затем — к арочному проёму и, наконец, вырвались в прохладную свободу коридора.

За дверью, прислонившись к стене, их уже ждала Гермиона. Увидев их, она оттолкнулась от камня, и на её строгом лице мелькнуло облегчение.

— Я начала думать, что вас закружили насмерть, — сказала она без предисловий, но в голосе слышалось напряжение. — Всё в порядке? За вами не проследили?

— Не думаю, — ответила Амелия, переводя дух. — Там сейчас такой хаос, что исчезновение трёх человек — мелочь. Но нам нужно идти.

Девочки почти бежали по пустынным коридорам, удаляясь от приглушённой музыки Бала Призраков. Их шаги отдавались эхом в каменной тишине, а сердца колотились в унисон – от волнения перед встречей с Дамблдором и от постоянного, тлеющего страха быть раскрытыми. Амелия шла впереди, сжимая складки платья в потных ладонях. Она так была сосредоточена на цели, что не заметила, как из тени ниши со статуей единорога за ними выскользнули две фигуры и, соблюдая дистанцию, увязались за ними по пятам.

— Ты уверен? — прошептал Джейкоб, крадучись за поворотом. — Они просто могут идти в библиотеку, или…

— В библиотеку в таких платьях, посреди бала? — тихо парировал Римус, не сводя с девочек пристального взгляда. — Слишком целеустремлённый вид для простой прогулки, Джейкоб. Они что-то скрывают. И мы почти у цели это выяснить.

Дойдя до знакомой каменной грифониевой горгульи, Амелия, обернувшись, чтобы убедиться, что подруги рядом, не глядя, выпалила пароль, который они узнали в первый же день их пребывания здесь. Горгулья ожила, отпрыгнула в сторону, и они взбежали на движущуюся винтовую лестницу. Тень, мелькнувшая в конце коридора перед тем, как дверь закрылась, осталась незамеченной.

Кабинет директора встретил их тихим дыханием феникса Фоукса и мерцающим светом многочисленных странных приборов. Альбус Дамблдор сидел за своим столом. При их появлении он поднял голову, и его глаза заискрились за полукруглыми очками.

— А, мои юные гости из… другого времени, — произнёс он тёплым голосом, жестом приглашая их подойти ближе. — Я очень рад, что вы смогли незаметно покинуть празднество. Профессор Макгонагалл передала, что вы получили моё послание.

— Профессор, мы… мы не совсем понимаем, зачем мы здесь, — начала Гермиона, собравшись с духом. — Если это о нашей ситуации…

— Именно о ней, мисс Грейнджер, — мягко перебил Дамблдор. — Благодаря вашей предусмотрительности, сохранившей фрагменты того самого артефакта, а именно маховика времени, и неоценимой помощи профессора Макгонагалл в исследовании сложных временных заклинаний, мы, кажется, нашли способ.

Он сделал паузу, наблюдая, как на лицах девочек замирает смесь надежды и ужаса.

— Способ… вернуться? — едва слышно спросила Амелия.

Дамблдор кивнул.

— Да. Не сразу и не без определённого риска, но путь назад в ваше время существует. Для этого нам потребуется доступ в одну особенную комнату на седьмом этаже — Выручай-комнату. Именно там, в контролируемых условиях, можно будет воссоздать необходимые условия для временного перехода.

Тишина в кабинете стала гулкой. Джинни беззвучно открыла рот. Гермиона замерла, переваривая информацию. Амелия почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Возвращение. Мысль, которую они лелеяли и боялись одновременно. Возвращение означало конец этой невыносимой игры, конец постоянного страха… но и конец всего, что здесь происходило. Конец утренних разговоров с Сириусом, весёлых подначек мародёров, добрых улыбок Эмилии…

— Вы… вы уверены, что это сработает? — наконец выдавила из себя Гермиона.

— Настолько, насколько можно быть уверенным в делах времени, — честно ответил Дамблдор, поднимаясь. — Но откладывать не стоит. Чем дольше вы здесь, тем выше риск непоправимых последствий. Если вы готовы, мы можем отправиться туда сейчас.

Он обвёл их взглядом, получив три молчаливых, решительных кивка. Направляясь к выходу, он вдруг остановился и приложил палец к губам, прислушиваясь к чему-то за дверью. Затем он распахнул её.

На пороге, явно застигнутые врасплох, стояли Римус и Джейкоб. Римус был бледен, но собран, Джейкоб выглядел так, словно его поймали на месте преступления.

— Мистер Люпин, мистер Джопс, — произнёс Дамблдор с лёгкой, ничего не выражающей улыбкой. — Неожиданная встреча. Вы что-то хотели? Стоять под дверью кабинета директора — не самое безопасное занятие, могут возникнуть… неверные толкования.

— Профессор, мы просто… хотели спросить, во сколько планируется окончание Бала? — быстро, почти не глотая слова, выпалил Римус. — Для отчета старосты. И… чтобы предупредить друзей.

Дамблдор смотрел на него несколько секунд, его проницательный взгляд, казалось, просвечивал парня насквозь.

— Празднества завершатся с последним ударом часов в полночь, мистер Люпин, — вежливо ответил он. — Как и положено в Хэллоуин.

— Спасибо, профессор! — торопливо бросил Джейкоб. — Мы… мы пойдём.

Они развернулись и почти побежали по коридору, их шаги быстро затихли. Дамблдор проводил их взглядом, а затем обернулся к девушкам, чьи лица были масками ужаса.

— Они всё слышали! — прошептала Джинни, и её шёпот был полон паники. — Они подслушивали! Они теперь точно всё знают!

— Профессор… — голос Амелии дрожал. — Римус и Джейкоб… они последние несколько дней смотрят на нас так, будто пытаются разгадать головоломку. Они что-то подозревают. О будущем и о нас.

— Если они что-то узнали… если они расскажут… последствия могут быть катастрофическими! — добавила Гермиона, и в её обычно логичном тоне звучал тот же страх.

Дамблдор медленно кивнул, его выражение лица стало серьёзным, но спокойным.
— Ваши опасения не лишены оснований. Мистер Люпин и мистер Джопс — необычайно проницательные и умные молодые люди. То, что они заподозрили неладное, было, откровенно говоря, вопросом времени. Слишком много несоответствий, слишком много знаний, которых у вас быть не должно.

Девочки переглянулись в ужасе. Их худшие опасения подтвердил сам директор.

— Но что же теперь делать? — воскликнула Амелия. — Они всё расскажут! Сириусу, Джеймсу... Эмилии!

— Я сомневаюсь, что они это сделают, — сказал Дамблдор, и в его голосе звучала странная уверенность. — Даже если они что-то и услышали за дверью. Вы недооцениваете их, особенно Римуса. Он понимает тяжесть тайн и цену безрассудного слова. А Джейкоб… он доверяет интуиции Римуса и, что важнее, он умеет наблюдать и делать выводы, а не спешить с обвинениями. Они не такие люди, которые станут сеять панику, не имея всех фактов и не понимая последствий. Скорее, они теперь будут наблюдать ещё внимательнее, пытаться понять картину целиком. А наша задача — чтобы к тому моменту, как они её сложат, вы уже были там, где должны быть.

Его слова принесли облегчение, но оно было хрупким, как тонкий лёд. Дамблдор жестом предложил им следовать за собой.

— А теперь, — сказал Дамблдор, направляясь к лестнице, — нам пора. Чем скорее мы завершим начатое, тем лучше для всех.

Путь на седьмой этаж показался бесконечным. Каждый шаг по ступеням винтовой лестницы отдавался в душе Амелии тяжёлым эхом. Они шли молча, сопровождаемые лишь шуршанием мантий и мерцающим светом факелов в железных держателях. Гермиона шла, уткнувшись взглядом в спину директора, её ум, несомненно, анализировал все возможные сценарии риска. Джинни временами бросала нервные взгляды на тёмные арки коридоров, как будто ожидая, что из каждой тени выскочат Римус и Джейкоб с обвинениями.

Наконец они вышли на пустынный седьмой этаж, в коридор, где напротив огромного гобелена с Болтающим Барсуком была лишь глухая каменная стена.

— Мы здесь, — объявил Дамблдор, останавливаясь.

Девочки переглянулись, явно не понимая.

— Но профессор, — осторожно начала Амелия, оглядывая голую стену. — Тут… тут нет никакой комнаты. Мы, может, ошиблись этажом?

Дамблдор обернулся к ним, и в его голубых глазах, отражавших пламя факела, вспыхнули искорки чего-то, похожего на азарт ученика, демонстрирующего фокус.

— Думаешь? — спросил он мягко. — Это одна из величайших тайн Хогвартса, мисс Джопс. Комната, которая появляется только для того, кто отчаянно в ней нуждается. Её называют Комнатой Требования, или, как предпочитают некоторые ученики, Выручай-комнатой. Сегодня нам нужно место, где можно безопасно провести сложный ритуал, связанный с памятью и временем. И она откликнется.

Он закрыл глаза, и его лицо стало сосредоточенным. Он трижды неторопливо прошёлся мимо стены, беззвучно шевеля губами. Девочки затаили дыхание. И тогда произошло чудо: в гладкой каменной кладке стали проступать линии, они сплетались в узор, а затем превратились в очертания высоких, красивых дверей с полированной бронзовой ручкой.

Джинни ахнула. Гермиона смотрела на появляющуюся дверь с благоговейным научным интересом. Амелия же почувствовала странный трепет — она слышала истории об этой комнате, но видела её впервые.

Дамблдор потянул ручку, и дверь бесшумно отворилась, пропуская их внутрь.

То, что они увидели, заставило их застыть на пороге. Вся комната — стены, пол и высокий сводчатый потолок — была отделана зеркалами. Не отдельными зеркалами, а цельной, бесшовной зеркальной поверхностью, создающей бесконечный, пугающий лабиринт отражений. Тысячи Амелий, Джинни, Гермион и Дамблдоров смотрели на них со всех сторон, уходя в перспективу, теряясь в ней, создавая ощущение головокружения и полной потери ориентации. Воздух был неподвижным и прохладным, и тишина здесь была иной — густой, впитывающей каждый звук.

— Здесь… жутковато, — прошептала Джинни, инстинктивно прижимаясь к Гермионе.

— Это необходимо, — пояснил Дамблдор, и его голос, отражаясь от зеркал, приобрёл лёгкое многоголосое эхо. — Зеркала помогут вам сфокусироваться не на внешнем мире, а на внутреннем — на потоке ваших собственных воспоминаний, который станет проводником. Пожалуйста, пройдите в центр.

Они послушно последовали за ним в середину комнаты, где на полу была небольшая, тоже зеркальная, площадка.

— Теперь вам нужно встать спиной друг к другу, — продолжил Дамблдор, — лицом к трём основным зеркальным граням. Амелия — к той, Джинни — к этой, Гермиона — к третьей. Ваша задача — смотреть на своё отражение, но не на внешность, а сквозь неё. Сосредоточьтесь на потоке воспоминаний о вашей настоящей жизни. На том времени, откуда вы пришли. Это будет якорь.

Пока девочки занимали указанные места, Дамблдор достал из складок мантии нечто, похожее на изысканную серебряную курильницу на цепочке. В ней лежал комок причудливых сушёных листьев серебристого цвета.

— Плеть Мнемоны, — пояснил он, заметив вопросительный взгляд Гермионы. — Редчайшее растение, обладающее свойством усиливать поток памяти, делать его… осязаемым. Профессор Стебль была так добра, что поделилась запасами из своей частной оранжереи.

Он махнул рукой, и в курильнице вспыхнуло неяркое пламя. Почти сразу в воздух начал подниматься густой, серебристый дымок с запахом, напоминающим старый пергамент, лаванду и что-то неуловимо электрическое.

— Я начну окуривать комнату, — сказал Дамблдор. — Дым будет направлять ваши мысли. Очень важно не отрывать взгляд от отражения и не отвлекаться, какой бы соблазнительной ни казалась всплывающая картинка. Ваш разум начнёт затуманиваться, это нормально. Это часть процесса. В самый пик, в момент наибольшей ясности ваших воспоминаний о доме, я совершу возвращающее действие.

Он сделал паузу, и его взгляд стал серьёзным.

— Мисс Грейнджер, теперь, пожалуйста, передайте мне осколки того маховика времени. Они станут физическим фокусом для энергии ритуала.

Гермиона замерла. Её рука инстинктивно потянулась к маленькой сумочке, которую она, несмотря на платье, умудрилась прикрепить к поясу, но на её лице отразилась растерянность и ужас.

— Профессор, я… — она замялась, глотая слова. — Я не могу. Они… их у меня нет. Я не знаю, где они. После того как мы попали сюда, в суматохе… я думала, они у меня в сумке, но сейчас… их там нет. Простите!

Она выглядела совершенно подавленной, как будто её личный провал разрушал все их надежды. Амелия и Джинни с тревогой смотрели на неё.

И тогда Дамблдор тихо рассмеялся — не осуждающе, а с мягкой, одобрительной хитрецой. Его глаза подмигнули.

— Не корите себя, мисс Грейнджер. Ваша предусмотрительность не подвела вас. Осколки целы. Более того…

Он снова засунул руку в мантию и вынул не острые обломки, а целый, сложный, мерцающий тусклым бронзовым светом маховик времени. На его поверхности змеилась та самая трещина, но он явно был целым предметом.

— …я позволил себе немного схитрить, — признался Дамблдор. — После нашего первого разговора я и профессор Макгонагалл провели небольшое расследование. Обломки, которые вы принесли, были… недостаточны. Но благодаря вашим описаниям и помощи одного весьма одарённого, хотя и скрытного, хранителя школьных реликвий, нам удалось найти и восстановить оригинал в Зале Древней Магии. Без него шансы на успех были бы минимальны.

Гермиона выдохнула с таким облегчением, что, казалось, готова была расплакаться.

— Теперь, — продолжил Дамблдор, поднимая курильницу, — займите свои места. Начинаем. Помните: взгляд — в зеркало. Мысли — о доме.

Серебристый дым начал наполнять комнату, стелясь по зеркальному полу, отражаясь в бесконечных зеркальных стенах, создавая сюрреалистичный, туманный мираж. Амелия уставилась на своё отражение. Сначала она видела только испуганную девочку в красивом голубом платье. Но постепенно, по мере того как дым окутывал её, знакомый запах проникал в сознание, образы начали плыть и меняться.

Зеркальная поверхность помутнела, а затем прояснилась, показав не её лицо, а силуэт Сириуса, смеющегося на ветру во время их прогулки у озера. Его голос в её памяти звучал ясно: «Боишься? Даже не думай. Пока ты дышишь — ты жива. А жить надо с ветром в лицо!»

Дым сгущался. Отражение снова изменилось. Теперь она видела не себя, а молодых Джейкоба и Эмилию, сидящих в библиотеке. Джейкоб что-то чертил на пергаменте, а Эмилия, улыбаясь, смахивала с его волос несуществующую пылинку. Звучал внутренний диалог, её собственный голос из прошлой недели: «Они так… естественны вместе. Так смеются. Я никогда не видела их такими… не отягощёнными».

Туман воспоминаний становился плотнее, сладкий и головокружительный. Зеркало показывало её разговор с Эмилией в той же комнате, когда та дарила ей платье. Воспоминание нашептывало: «Она пахнет яблоками и корицей. Так пахло детство. Так пахнет дом».

Мозг действительно затуманивался. Чёткие границы «здесь и сейчас» расплывались. Бесконечные зеркальные коридоры начинали пульсировать в такт её собственному сердцу. Она слышала, как где-то далеко, будто из-под воды, Дамблдор говорит: «Сосредоточьтесь на вашем настоящем… на том, что ждёт вас там…»

И тогда, сквозь дым и зеркала, проступило другое лицо. Рыжие волосы, веснушки, ухмылка, полная озорства и тепла. Фред. Но не Фред из её боли и отрицания, а Фред, каким он был — живой, неудержимый, смотрящий на неё с вызовом и… с чем-то ещё, чего она никогда не позволяла себе разглядеть. В груди резко и болезненно сжалось. Это была не ненависть. Это была потеря. И вместе с потерей — ослепительная, запоздалая ясность того, что было до неё.

В этот миг высочайшей эмоциональной ясности, когда серебристый туман достиг апогея, Дамблдор, решительным движением подбросил целый маховик времени высоко в воздух. Бронзовый диск, вращаясь, сверкнул в отражённом свете тысячи зеркал и упал на зеркальный пол с чистым, хрустальным звоном.

Раздался звук не просто разбивающегося стекла, а треска самой реальности.

Зеркала вокруг них не разлетелись осколками. Вместо этого они заколебались, как поверхность воды, и вся бесконечная перспектива отражений пошла трещинами, которые светились ослепительно-белым светом. Комната, дым, зеркала — всё начало растворяться в этом свете, затягивая их внутрь вихря памяти и магии.

———————————————
МОЙ ТГК: camiixwq_moony (пишу по поводу фф!!)

МОЙ ТТ: camiixwq17