Nosce te ispum

У вас никогда не возникало спорного чувства, которое в народе называют «и хочется, и колется»? Думаю, я сейчас нахожусь именно в этом состоянии. И самое ужасное, что это касается Малфоя. Около часа я собираюсь с силами и мыслями, призывая в помощь все свое самообладание и храбрость, или вполне оправданное помешательство, чтобы спуститься вниз, на первый этаж. Зная, что он уже там. Я просто знаю это.

После вчерашних событий между нами определенно пала выстроенная нами же стена неприкосновенности. Теперь мы вступили на зыбучие пески. Стоит только раз ошибиться — и нас поглотит опасная пучина.

Вздохнув, я решительно поднялась с кровати и уверенно зашагала по лестнице, спускаясь в просторный холл. Там действительно заметила белокурую макушку Малфоя и улыбающуюся Анелю.

— ...что—нибудь странное? – донесся до меня музыкальный баритон парня.

— Да, да! Знаете, Драко... — при упоминании его имени меня передернуло; женщина продолжила:

— ... есть тут сравнительно недалеко «Темное царство». Мы так окрестили те края из—за странностей. Стараемся туда не забредать и туристов предупреждаем сразу. Там охотничьи угодья. Говорят, что охотники охраняют там несметные богатства. Обладают сверхъестественными способностями, чтобы не подпускать непосвященных... Ходят также легенды о старом колдуне Зелиньском. Историями о нем мы пугаем детей, чтобы не повадно было далеко уходить из селения. Честно, не знаю, где — правда, а где – ложь. Но одно знаю точно – проклятые то места.

Я застыла в нерешительности на последней ступеньке. Анеля заметила меня и, помахав рукой, воскликнула:

— Гермиона, наконец—то! Мы тебя заждались. А теперь идем завтракать! Отказы не принимаются! Драко, у вашей подруги плохой аппетит!

Слова болтливой Анели померкли на фоне серых глаз. От пронизывающего мимолетного взгляда, брошенного в мою сторону, я почувствовала, как по коже пробежали «мурашки».

Я упорно игнорировала Малфоя за завтраком. Мало говорила, уткнувшись носом в тарелку и ощущая его взгляд. Удивительно, что я ни разу не поперхнулась.

Я ограничилась лишь парой бутербродов канапе с «лисицкой» колбасой, обильно приправленной многими специями, в том числе и чесноком. Зато выпила несметное количество травяного чая. Этот напиток расслаблял, немного успокаивал. Малфой продолжал расспрашивать Анелю об особенностях «Темного царства». Словоохотливая женщина с энтузиазмом рассказывала истории и легенды, окутавшие этот край.

Малфой казался весьма приятным собеседником. Анеля сияла от счастья и была польщена поведением парня. Но я знаю его настоящего. Внутри все перевернулось. Отчетливо вспомнила про Войцеха Вишневецкого. Не сдержала всхлип.

— Гермиона? – женщина повернулась в мою сторону. – Тебе плохо?

Я закивала, выдавив из себя невнятное бубнение про раскалывающуюся голову. Анеля сказала, что у нее есть некая лечебная настойка, которая поможет. Она умчалась из кухни, оставив нас один на один. Я инстинктивно отодвинулась подальше от Малфоя. Почувствовала больную хватку на своем запястье. Дернулась так, словно получила ожог.

— Грейнджер, ты что творишь, блядь? – тихо зашипел Малфой.

— Мы должны покинуть это место, — зашептала я, пытаясь освободится от его хватки; нестерпимо было чувствовать его прикосновения.

— Успокойся, сумасшедшая сучка, — губы парня дрогнули в мерзкой ухмылке. – Будет так, как я посчитаю нужным. Тебе не нравиться общество Анели?

Я резко выдохнула, впиваясь ногтями свободной руки в его запястье. Малфой даже не поморщился, смотря мне в глаза. Выражение его лица и вся поза словно говорила: «Ты беспомощна, Грейнджер. Прекрати свои жалкие попытки. Они только раздражают».

Внезапно впорхнула женщина, держа в руках небольшой бутыль витиеватой формы. Малфой накрыл второй рукой мою. Его пальцы поглаживали мои. Я задрожала. Это было так... нежно... Никогда не думала, что хладнокровный убийца способен на столь чувственные прикосновения. Мне нестерпимо захотелось заорать. В груди дико заныло. Мерлин, это ужасная пытка... Я рвано задышала, пряча глаза. Поджала губы, чтобы унять дрожь. Собрала все свое самообладание в кулак, заставив себя подавить подступающие к горлу рыдания.

Анеля протянула миниатюрную чашку с настойкой. Наши руки вмиг расплелись. Дрожащими пальцами я обвила чашку. Резкий запах лечебного зелья отрезвил меня. Я сделала глоток. Поморщилась. Вкусом походило на зубровку. Одним взмахом осушила содержимое чашки, кривясь от жжения в горле и неприятного привкуса во рту. Казалось, что в моей груди зарождается пламя, готовое вот—вот вырваться наружу. Наверное, так себя чувствуют драконы, готовые изрыгнуть поток смертоносного огня...

Вскоре завтрак закончился. Я поднялась в комнату и, рухнув на подушку, уткнулась в нее. Мысли в голове сменяли одна другую с бешенной скоростью, не давая сосредоточиться ни на одной. Думаю, я окончательно свихнулась...

За окном стемнело. Я бесцельно вглядывалась в распахнутое окно, ловя порывы свежего ветерка. Переплела растрепавшуюся косу. Послышался скрип двери. Я дернулась, не поворачиваясь. Это Малфой.

— Грейнджер, — его приглушенный голос. – Мы уходим.

— С ней все в порядке? – спросила я.

— Да, — коротко ответил блондин.

Облегченно выдохнув, я почувствовала, что большая часть напряжения отпустила меня. Я нетвердой походкой прошла к нему. Он вручил мне небольшой мешок. Он оказался легче, чем я ожидала. Мы обменялись с Малфоем взглядами. Я отвернулась первая. Не могу и не хочу смотреть в его глаза. Они отображают его зачерствевшую душу. Душу, не способную принять светлое. Его сердце замерзло. Вот почему у него такой леденящий взгляд, выворачивающий на изнанку. Пронзающий миллионом осколков.

Он услужливо дал мне знак идти вперед, застыв в проеме. Я протискивалась мимо него, стараясь не соприкоснуться. Все—таки тернулась бедром об его руку. Тело пронзило острое неприятное ощущение. Зачем он это делает?..

Ведь, уверена, магия друида ослабла. По—крайней мере, я, вспоминая о МакФерсоне, уже не впадала в экстаз, готовая кончить от любого прикосновения. Думаю, сексуальная подоплека обряда сошла на нет. Но я остаюсь хранителем фрагмента артефакта. Очень странно охранять то, что не знаешь, где находиться. Малфой намерен найти тот осколок, который затерялся в этом лесу. Надеюсь, у него ни черта не получиться. Я уж точно постараюсь.

Мы вышли в поля. Я в последний раз оглянулась на скудно освещенное селение, приютившее меня и Малфоя. Но я знала, что то, что мы покидаем этот кусочек благодати, к лучшему. Мы не заслуживаем на благодать. Мы не заслуживаем на спасение. Мы слишком много совершаем грехов, не заслуживающих на прощение. Если честно, не думаю, что Малфой нуждался в нем. Впрочем, как и я. Мое мировоззрение крошилось подобно песочному печенью. Не знаю, смогу ли я смотреть в глаза своих друзей. Если, конечно, еще их увижу, в чем сильно сомневаюсь. Остались ли они у меня? Плен и Малфой изменили меня. Мне кажется, что я превратилась в нечто неправильное, не имеющее право на жизнь... По—крайней мере, в том мире, где я жила раньше. И, что самое странное, я воспринимала Малфоя, моего мучителя, как данность. Я уже не испытывала такого дикого дискомфорта, как в начале. Да, я по—прежнему боюсь его, ненавижу, но я привыкла к этим эмоциям. Все поменялось местами. Для меня стало вполне естественным испытывать неприязнь, как раньше я испытывала благожелательность; ненависть стала таким же трепетным чувством, почти как любовь, которую я испытывала к близким; страх стал моей второй сущность, так как некогда – бесстрашие...

Поглощенная размышлениями, я не заметила, как наступил рассвет. Накрапывал дождь. Сгущающиеся тучи давили на меня серостью, словно Малфоя было мало. У него такие же глаза — цветом, как грозовое небо. И мне так же зябко под его взглядами.

Мы шли молча. И, если быть честной, меня это вполне устраивало. Постепенно поля сменялись лесом. Зловещим, дремучим, пугающим своей угрюмостью. И ужасно труднопроходимым. Думаю, мы забрели на территорию «Темного царства», о котором упоминала Анеля. Через пару километров мы карабкались через чернеющие заросли, местами посохшие и оттого больнее царапающие и беспощадно впивающиеся в тело при неосмотрительном движении. Послышался треск моего рвущегося платья. В стоящей здесь зловещей тишине этот звук казался неимоверно гулким. Малфой повернулся, и я едва не наткнулась на него, пытаясь освободить платье из плена веток.

— Грейнджер, от тебя слишком много шума, — недовольно проговорил Малфой, одним резким движением оторвав лоскут ткани из моего платья. – Может, его лучше снять, если оно тебе так мешает?

Меня передернуло от его пахабной ухмылки и взгляда, заскользившего по открывшейся взору моей ноге.

— Малфой, — процедила я сквозь зубы, пытаясь что—то сделать с безнадежно испорченной одеждой.

Блондин оскалился. Развернулся и принялся вновь прокладывать путь. Постепенно я стала испытывать неприятные чувства. Точнее, тошноту и головную боль, которые лишь усиливались. Желудок скручивало как от Круцио. Мозг, казалось, выворачивало наружу.

В следующее мгновение я упала на колени, и не сдерживая рвотных позывов, опорожнила свой желудок. Малфой выглядел удивленным.

— Какого... — он запнулся; удивление сменилось гневом.

Его бледное лицо заострилось. Я, стоя на четвереньках, вытирала рот рукой и смотрела на него. Руки предательски задрожали. Он догадался.

— Твою мать! Грейнджер! Когда я вернусь, я распну тебя, грязнокровная мразь! Ты стала хранителем, стерва! И ты чувствуешь этот херов осколок! Вот почему я нашел тебя, а не артефакт! Что ж, Грейнджер, тем лучше. Я буду использовать тебя. Хоть какая—то польза будет от тебя, никчемное подобие ведьмы! Вставай, мать твою! Живо!

Он резко схватил меня за руку и одним мощным рывком поднял на ноги. Я, пошатываясь, искала опору. В глазах потемнело. Оцарапала кожу о жесткую кору дерева. Дыхание сперло. Я хватала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.

— Малфой... меня это убьет, — простонала я, снова опускаясь наземь. – Я не смогу близко подойти к артефакту...

— Сделай так, чтобы смогла, — прорычал парень, снова поднимая меня на ноги, но в этот раз намертво вцепившись в мою талию и прижав к себе. – Ты наделена древней силой, грязнокровка! Если бы не могла ее контролировать, друид ни за что не наделил бы тебя ею. Так что не пытайся лгать и изворачиваться!

— Малфой... я не могу... мне... плохо... — я задохнулась от новых рвотных позывов, согнувшись пополам.

— Грейнджер, я и так предпочел артефакт тебе. Второго раза не будет, — зашипел блондин. – Соберись, и обуздай магию, жалкое отребье!

Малфой фактически тащил меня на себе. Я пыталась вырываться, но движения казались мне слишком медленными. Словно я окунулась в вязкую жижу, сковывающую каждое, даже незначительное, движение. Вскоре я повисла на парне, чувствуя, как силы покидают меня. Моя жизнь вытекала из меня, вместе с беззвучными мольбами о пощаде. И снова я стояла перед выбором: умереть или жить. И я снова выбираю жизнь. Смысл умирать ради благого дела, если Малфой все равно найдет артефакт? В этом я была уверена. Он прокопает каждый миллиметр земли, если будет нужно. Он сравняет это место с землей, но не остановиться, пока не достигнет цели.

Я расслабилась, отдаваясь на милость разрывающим меня ощущениям. В тот момент я думала, что умерла. Конвульсивно дернувшись, я затихла. Меня поглотило нечто, тихое и умиротворяющее. Я увидела себя со стороны. Малфой положил меня на землю, придерживая голову и напряженно вглядываясь в мое побледневшее лицо.

— Грейнджер... Ты не можешь так сдохнуть... Только не так... — зашептал Малфой; его длинные пальцы скользнули к моему лицу, убирая со лба отросшую челку. – Грейнджер... Очнись... Ты можешь, я знаю...

Я с какой—то спокойной отрешенностью смотрела на нас. Что—то было необъяснимое в этой картине. Склонившийся Малфой, нашептывающий слова, не имеющие смысла, и водящий дрожащими пальцами по моему лицу; я, распластавшаяся на земле, мертвенно бледная и кажущаяся такой хрупкой, изломанной, словно надоевшая кукла...

Я почувствовала, что начинаю растворяться. Болезненный вдох наполнил мои легкие; я захрипела, хватаясь за Малфоя.

— Грейнджер, — выдохнул парень, сильно сжимая меня за плечи.

Он поднял меня, придерживая. Я расцепила руки, стараясь удержать равновесие. Развернулась и зашагала вперед, к артефакту. Я шла, ведомая неизвестностью, приятно разлившейся по телу и заполняющей меня до краев. Казалось, ветки сами гнулись в стороны, облегчая мне путь.

Порой я сама себя не понимала. Я находилась в болезненной эйфории, поглощающей меня всю.

Вскоре мы вышли к небольшой хижинке. Я остановилась на мгновение. Затем, пригнувшись, вошла внутрь. Малфой скользнул следом, выставив вперед волшебную палочку. Обошел меня, встав впереди. Я выглядывала из—за его широкой спины, встав на носочки.

Освещение было скудным, исходящим из пары свечек, расположенных по углам. Посередине была наложена куча сухих веток, на которой восседал голый тощий старец. Его длинная седая борода, заплетенная в косу, к низу закублилась. Он был лысым. Его глаза были прикрытыми, тонкие губы сжались в подобие улыбки. Он вытянул вперед иссохшиеся руки, с ногтями, имеющими заостренную форму.

— Я ждал тебя, хранитель. И тебя, заблудший маг, — голос старика удивил – он не принадлежал человеку его возраста. Слишком много в нем было жизни. А этого старца она почти покинула.

— Я пришел за артефактом, — сказал Малфой, не опуская палочки.

— Я знаю, — проговорил старик, открывая глаза; я вздрогнула, когда увидела, что у него нет зрачков.

Его глаза зловеще белели на фоне пожелтевшей кожи.

— Хранитель знает, где он, — старик сложил руки.

Я отчетливо чувствовала его взгляд на себе. Думаю, он был прозорливей, чем у многих зрячих. И так же знала, что осколок камня находиться под стариком.

— Вам нужно убить меня, чтобы заполучить его, — проскрипел старик; его голос теперь стал таким, каким и должен быть у людей преклонного возраста.

— Так тому и быть, — сказал Малфой; я мгновенно повисла на его руке с палочкой.

— Грейнджер, — рыкнул парень, с силой отдирая мою руку и больно сжимая ее, так, что я повалилась на пол, кусая губы от боли. – Разве ты не видишь, что он жаждет смерти также, как ты хочешь свободы?.. Авада Кедавра!

Старик издал подобие смешка и затих. Никогда не забуду его предсмертный смех. В нем выражалось облегчение и радость одновременно. Мерлин, разве можно радоваться смерти?..

*gaudete in morte – радоваться смерти.