49 Глава
Клуб «HOYO London» гудел, как крышесносный паровоз. Воздух был густым коктейлем из пота, дешевого парфюма и сладкого дыма. Лазерные ножи прожекторов хаотично резали темноту, выхватывая из толпы то вспотевшие лица с безумным блеском в глазах, то взметнувшиеся руки, то мелькающие бедра в искрящихся коротких юбках. Бит пульсировал сквозь пол, отдаваясь в груди глухими ударами, а разноцветные стробоскопы выбивали из реальности доли секунды, превращая танец в серию нелепых, застывших поз.
И посреди этого магловского хаоса — он.
Драко Малфой. Откинувшись на бархатном диване, он медленно вращает стакан с янтарным виски. Его черный смокинг, идеально сидящий по фигуре, с иголочки отшитый где-то в дорогом лондонском ателье, кричит диссонансом. Он здесь – как павлин в курятнике, как алмаз в угольной шахте. Он не вписывался. Ни капли. Но именно эта чуждость, эта ледяная, отстраненная элегантность делала его магнитом для взглядов. Женские глаза скользили по его высокой фигуре, задерживались на острых скулах, бледной коже, светлых волнах, небрежно откинутых со лба. Он был сексуален не вопреки, а благодаря этому диссонансу – опасный, недоступный аристократ в логове плебеев. На него косились все, кто заходил, но никто не решался подойти. Аура неприступности была почти осязаема.
Длинные пальцы обхватили стекло. Не магловскую рюмку, а тяжелый стакан для виски. Золотисто-янтарная жидкость колыхалась внутри, улавливая вспышки синих и красных лучей. Виски обжигает горло, но Драко не морщится. Вкус — лишь слабое отвлечение. Еще один глоток. И под вой синтезатора, басов и визг толпы его сознание провалилось не в сон, а в прошлое. Сюда же. В этот самый клуб, пару лет назад, только тогда все казалось... проще? Или просто безответственнее?
Он смотрит сквозь толпу, сквозь время. В тот самый угол у бара... Где стояли они. Он и Забини. Школьные годы. Казалось, целая вечность назад. До войны. До крови. До бесконечного чувства вины.
Тот же липкий воздух, тот же оглушительный грохот, а тревога еще не поселилась в костях навсегда. Рядом — Забини. Блейз, неуклюжий, уже изрядно навеселе, раскачивался в такт музыке, брызгая виски. Его громовой смех заглушал даже басы. Они напивались. Забини – громко, с размахом, с хриплым смехом и широкими жестами. Драко – тише, мрачнее, пытаясь заглушить страх, вину и гнетущее предчувствие.
«Ну же, Малфой, взгляни на ту девчонку! Горячая штучка! Или вон ту в кожаном? Я б ее...». — Забини подмигивал, его рука тяжело ложилась Драко на плечо, пахло дорогим парфюмом и виски.
Драко делал глоток, и холодное стекло бокала прижалось ко лбу. Нет, он не был девственником. К тому времени уже нет. Были девушки. В основном в Слизерине, из подходящих семей. Были и магловские, вроде тех, что приводил Забини сюда, в этот клуб. Были мимолетные связи в переулках Хогсмида, потаенные встречи в пустых классных комнатах. Попытки забыться. Попытки заглушить навязчивый образ, который преследовал его днем и ночью. Образ копны непослушных каштановых волос, умных карих глаз, насмешливого изгиба губ, когда она ловила его на ошибке в заклинании.
Каждая новая девушка, каждый поцелуй, каждое прикосновение – все это было попыткой стереть ее. Заменить. Забыть. Но это лишь делало хуже. В чужих глазах он искал ее огонь и не находил. В чужих прикосновениях не чувствовал той электрической искры, что пробегала по спине, когда они спорили на уроках. В чужих голосах не слышал ее звонкого, уверенного тона. Он пытался забыться в виски, в танцах, в чужих объятиях, а просыпался с еще более острым чувством пустоты и еще более ярким воспоминанием о ней. О той, которая даже не подозревала, какое место занимает в его сердце. О той, которая была недосягаема за баррикадой вражды, крови и его собственного малодушия.
«Да ладно тебе, Драко!» — орал Блейз прямо в ухо, хлопая того по плечу так, что стакан в руке Драко вздрогнул. — «Посмотри на нее! Полный улет! Говорю тебе, сегодня твой вечер!». — Он кивал в сторону какой-то рыжеволосой девчонки в мини-юбке, которая активно виляла бедрами в метре от них.
«Ну же, Малфой! Хватит киснуть! Вон, смотри, блондиночка на тебя пялится. Или брюнетка в топике? Возьми себе уже хоть какую-нибудь малышку!» — голос Блейза, густой, вечно подвыпивший и нарочито веселый, звучал в его памяти так же ясно, как грохочущая сейчас музыка. Темнокожий парень был его пропуском в этот странный магловский мир, его буфером. Забини знал места, Забини умел доставать местную отраву, Забини хохотал громче всех, швырялся дурацкими шутками про маглов, их «забавные штучки» и неизменно, как заведенный, пытался подкатить к какой-нибудь девчонке — или подкатить девчонку к Драко. Его цель была проста и примитивна: напиться и переспать. Чем больше, тем лучше. Простое физическое удовольствие как способ забыться. Блейз всегда был таким. Его миссией в этих магловских вылазках было непременно устроить Драко. Найти ему пару на ночь. Сам Забини преуспевал в этом без труда, его грубая сила и простодушие почему-то привлекали определенный тип. И он искренне не понимал, почему его друг, с его-то внешностью и деньгами, не пользуется моментом.
«Отвяжись, Блейз» — отмахивался тогда Драко, делая глоток виски. Тогда он пил его из бравады, а не из горечи. — «Неинтересно».
«Неинтересно?!». — Забини фыркал, подмигивая. — «Да ты что, слепой? Или слишком привередливый, принц? Может, тебе и принцессу магловскую найти?». — Он заливался своим громоподобным хохотом, довольный собственной шуткой. — «Лови момент, дружище! Завтра Снейп с его зельями, а сегодня... сегодня рай!».
Забини кидал шутки, подталкивал, подмигивал, наливал еще. Он был прост, как дубина, и так же надежен в своем буйном веселье. Но Драко... Драко просто стоял. Он смотрел на мельтешащие тела, на яркие краски волос, на нарочитую сексуальность нарядов.
Драко отхлебнул виски. Он всегда отмахивался от друга. С раздражением, с презрением, иногда с усталой усмешкой. Забини не понимал. Не мог понять. Как можно было быть здесь, в этом шуме, среди этих чужих запахов и криков, и не хотеть этого – простого, грубого, временного забвения в объятиях случайной девушки?
Потому что Драко хотел только одного. Даже тогда. Особенно тогда.
Все его мысли, даже в пьяном угаре, даже под грохот магловской музыки, даже когда Забини орал ему что-то на ухо, упираясь лбом в его висок, — все они неизбежно сползали к ней. К каскаду непослушных каштановых волос. К умным, слишком умным карим глазам, которые видели его насквозь. К яростному, непоколебимому духу, который он так отчаянно пытался сломать и которым так же отчаянно восхищался. К легкой улыбке, которая доставалась Гриффиндорскому дураку Поттеру или нищему Уизли, но никогда – ему. К ее имени, которое обжигало губы сильнее самого крепкого виски.
Гермиона.
Она была его навязчивой идеей. Его проклятием. Его несбыточной, невозможной, запретной мечтой. В то время как Забини искал забвения в объятиях незнакомок, Драко искал забвения от мыслей о ней. Он хотел только ее. Думал только о ней. Даже здесь, в этом магловском аду, под аккомпанемент идиотских шуток Забини, его мысли кружились вокруг нее. Ее язвительных замечаний на уроках, ее упрямого поднятого подбородка, когда она парировала его насмешки, ее невероятного, раздражающего ума. Он хотел сорвать с нее этот нахальный гриффиндорский галстук, запустить пальцы в эти дикие кудри, заставить замолчать ее навечно, прервав её рот своим поцелуем. Хотел доказать ей... Что? Что он лучше Поттера? Умнее ее? Что она должна смотреть на него?
Желание было острым и таким же болезненным. Потому что он знал – она презирает его. Для нее он был всего лишь «гадким мальчишкой Малфоем». И это знание жгло изнутри сильнее любого искры.
«Она была войной», — подумал он с новой, горькой ясностью, навеянной алкоголем и тоской. Война, которую он проиграл еще до того, как она началась. Война за ее внимание, за ее уважение... за ее любовь. И эта война продолжалась в нем до сих пор, тихая и разрушительная, даже когда внешний мир пока тихо стоит.
Он поймал на себе пристальный взгляд брюнетки в блестящем топе. Она улыбнулась, явно приглашая. В ее глазах читался знакомый огонек — интерес к экзотике, к опасности, которую он олицетворял здесь и сейчас.
Драко медленно поднял руку, поймав взгляд официанта. Тот подошел.
— Еще один. Двойной. Без льда, — его голос, холодный и четкий, легко пробил шум. Официант кивнул.
Драко откинулся на спинку, его серо-океанские глаза скользнули по танцполу, но не видели ни брюнетку, ни стробоскопы, ни мельтешащие тела. Он видел карие глаза, полные презрения и ума. Видел библиотеку Хогвартса. Видел себя юного, злого, запутавшегося, который пришел в этот клуб, чтобы забыться, но нашел здесь только одно – навязчивое, неистребимое воспоминание о ней.
Он снова поднес стакан к губам. Горечь виски смешалась с гораздо более старой, знакомой горечью на дне души. Ничего не изменилось. Даже после всего. Даже здесь. Забини давно не было рядом. Но призраки и одна навязчивая мысль остались. Он все еще хотел только одну. Все еще думал только о Грейнджер. И это было его самым большим поражением и самой сладкой, самой мучительной тайной.
Мир, до этого момента представлявшийся Драко Малфою скучным фоном разрозненных звуков и запахов парфюма, внезапно сузился до туннеля. Сквозь мерцающую дымку дыма и перелива света от хрустальных люстр, она возникла неожиданно – острый, неотразимый штрих на размытом полотне толпы. Не просто фигура, а силуэт, узнаваемый инстинктивно, на уровне позвоночника, даже прежде чем сознание успело прочертить знакомые линии.
Время споткнулось, сжалось в комок. Его собственное дыхание стало неровным, прерывистым, как у спринтера на финише. Мысли вдруг рассыпались на осколки, хаотично мелькая: Алая шпилька... Шелк... Запах... Ее запах... Вся его отлаженная Малфоевская броня дала трещину, и сквозь нее хлынул поток чистой, нефильтрованной реакции.
Взгляд, словно притянутый магнитом, упал вниз. Туда, где острый кончик шпильки цвета спелой вишни, цвета запретного плода, впивался в холодную мраморную плитку с вызывающей агрессией. Этот крошечный алый кинжал казался символом ее присутствия – опасным, неотвратимым, вонзающимся в реальность. Он зафиксировал этот образ: яркая точка на темном фоне, маяк, отмечающий начало восхождения.
Плавно, почти против воли, его взгляд пополз вверх по линии ноги. Лодыжки. Невероятно узкие, хрупкие, как будто выточенные из слоновой кости рукой мастера-ювелира. Они были изяществом, той самой невесомой грацией, что приписывают мифическим созданиям.
Выше.
Икры. Не просто стройные, а подтянутые, с четким рельефом мышц под тонкой, почти прозрачной кожей. Сила, замаскированная под изящество. Сила бегуна, бойца, охотницы. Они говорили о выносливости, о способности удерживать позицию или, наоборот, стремительно уйти, оставляя лишь воспоминание о напряженной плоти. Это была не просто анатомия; это был вызов его восприятию.
Выше.
Колени. Кажущиеся хрупкими, почти уязвимыми изгибами. Но он знал. Знание, выжженное в памяти прикосновением. Он помнил, как подушечками пальцев, едва касаясь внутренней стороны колена, он ощущал внезапную, предательскую дрожь, пробегавшую по ее телу, как электрический разряд. Знание было оружием и соблазном одновременно. Он знал ее слабое место.
Выше.
Бедра. Узкий, соблазнительный изгиб, ведущий в тайну. Упругие, обещающие сопротивление и податливость. И снова – знание, но теперь окрашенное в темные тона желания. Он представлял, с какой силой, с какой животной властностью они могли сомкнуться, зажав, лишив дыхания, так что даже чистокровность не спасет. Это была сила, способная сокрушить его мир.
Выше.
И тут он споткнулся. Взгляд замер, зациклился на плавной линии, ведущей от бедер к талии. Тепло разлилось по его животу, сжало горло. Громкий, сухой щелчок сглотнутого комка. Он резко, почти грубо прочистил горло, пытаясь вернуть контроль, отвести взгляд. Но это было предательством собственного тела. Он заставил себя идти дальше, выше, словно поднимаясь по незримой лестнице соблазна.
Выше.
Талия. Идеальный изгиб песочных часов, где время, казалось, замирало. Шелк платья облегал ее с такой точностью, что казалось продолжением кожи. И этот изгиб... он манил. Манил ладонями охватить, притянуть, перевернуть — перевернуть все с ног на голову, саму логику их вражды. Взгляд, словно ослушавшись приказа, самопроизвольно рванулся вниз, к началу восхождения, к бедрам, снова ощутив их запретную мощь. Низкий, внутренний стон вырвался из него, почти неосознанный: «Да, сука...». Признание ее власти, ее искусно созданного образа.
Выше.
Плоский животик, напряженный под тонкой тканью. Он чувствовал его. Чувствовал, как под его пристальным, тяжелым взглядом там, глубоко внутри, должна зарождаться та же предательская дрожь, что и в коленях. Взгляд был осязаем, как прикосновение, и она, эта проклятая Грейнджер, несомненно, ощущала его жар на своей коже.
Выше.
Грудь. Не огромная, не кричащая, но... совершенная в своей форме, в том, как она поднималась с каждым вдохом под свисающими складками платья. Ровно настолько, чтобы заполнить ладонь, чтобы оставить пространство для воображения, но не для разочарования. «Черт возьми, идеальная» — мысль пронеслась с обезоруживающей искренностью, сметая привычную иронию.
Выше.
Ключицы. Резкие, четкие дуги, выступающие под кожей, как скульптурные изгибы. Они напомнили ему остроту ее ума – такой же режущей, неумолимой, способной разбирать аргументы на атомы. И парадоксально — эти острые костяшки были невероятно соблазнительны. Он представлял, как его губы скользят по этим хрупким мостикам, как язык ощущает их рельеф.
Выше.
Шея. Длинная, изящная, бледная, как старинный пергамент, ожидающий надписи. На ней пульсировала тонкая жилка. И этот участок кожи... он кричал о своей уязвимости и притягательности. Идеальное место для укуса. Не поцелуя, не ласки, а именно укуса – отметины, владения, смеси боли и наслаждения. Желание впиться зубами в эту бледность было почти физическим.
Выше.
Подбородок. Заостренный, упрямый, привыкший задорно вздергиваться в момент спора, когда ее карие глаза загорались огнем несогласия. Он знал этот жест. Знакомое раздражение смешалось с новым, острым влечением к этой самой дерзости.
Выше.
Губы. Вот они. Алые, как те самые шпильки, как спелая клубника, запретная и сладкая. Влажные, будто только что лизнутые кончиком языка. Слегка приоткрытые, обнажающие белизну зубов – дразнящий намек на дыхание, на возможность. Они были полны немого обещания и вызова одновременно. Сосредоточение всей ее опасной притягательности.
Выше.
Волосы. Каскад каштановых, теплых оттенков, рассыпавшийся по плечам и спине. Не убранные в тугой хвост, как обычно в тренировках, а свободные, живые, переливающиеся под светом. Шелковое проклятие, опутавшее его. И тут же – навязчивый, яркий образ: эти волосы растрепанными, но не от ветра или небрежности, а «иначе». Растрепанные его руками, в пылу, на белой простыне, спутанные и влажные от пота.
Выше.
Ресницы. Темные вееры, прикрывающие то, что он боялся и жаждал увидеть больше всего. Он знал, какие глаза скрываются за ними – умные, проницательные, всевидящие. Но сейчас он чувствовал лишь их жар. Физический жар, исходящий от ее взгляда, даже сквозь барьер ресниц. — «Черт побери, почему они такие горячие?» — недоумение смешалось с предвкушением.
И вот – Взгляд. Ресницы поднялись. Золотисто-карие глаза. Не просто карие, а с вкраплениями расплавленного золота, как дорогой выдержанный виски в его бокале. Но это были не глаза библиотечной зануды. Они горели. Горели осознанным огнем, насмешкой, вызовом. В них читался немой, но острый вопрос: «Ну что, Малфой? Выдохся? Не выдерживаешь темпа?» — Он замер. Весь мир сузился до этих двух пылающих очагов.
Время остановилось. Он был пойман. Она знала, что он смотрит, что его взгляд, как физическая ладонь, скользил по ней снизу вверх, задерживаясь, смакуя. И на ее губах – не улыбка, а лишь едва заметный, коварный изгиб. Микроскопическое движение уголков губ, говорящее громче любого смеха. Она видит, его взгляд. И кажется, ей это чертовски нравится. Его внутренний мир рухнул в одно слово, вырванное из самой глубины: «Блять».
Он машинально поднес бокал к губам, отхлебнул. Огонь виски обжег горло, но это было ничто по сравнению с тем жаром, что пульсировал низом живота, сковывая мышцы, затуманивая разум. — «Грейнджер». — Фамилия ударила, как поражение. И это проклятое платье! Не просто наряд, а орудие пытки, сшитое, казалось, демонами соблазна специально для того, чтобы довести его до безумия. Шелк, облегающий каждый изгиб, вырез, подчеркивающий линию, цвет – все кричало о ее осознанной власти. «Черт возьми... Грейнджер» — мысль была полна ярости и восхищения. Но наружу вырвался лишь резкий, презрительный щелчок языком – жалкая попытка сохранить фасад.
Ее взгляд был воплощением немого вопроса: «Ты смотришь, Малфой? Ловишь каждую деталь? Поддаешься?». — Он сжал челюсти так, что заболели скулы. Внутри бушевало: «Да, черт возьми, смотрю! Смотрю и не могу оторваться!». — И самое отвратительное, самое унизительное – она знала. Знала и наслаждалась этим знанием. Она читала его как открытую книгу.
И тогда она сдвинулась с места. Не резко, а с убийственной неспешностью. Поворот корпуса — прямой вызов. Алые шпильки мягко оттолкнулись от плитки. Не шагнула – поплыла. С грацией кошки, уверенной в своей силе и притягательности. Каждое движение бедер было отдельным предложением, отдельным стихом в поэме соблазна. Ближе. Ее запах – не просто духи, а смесь чего-то теплого и чисто ее — становился сильнее. Еще ближе. Он мог разглядеть мельчайшие детали на шелке, игру света на ее коже. Слишком близко. Граница личного пространства была грубо нарушена. И – Стоп. Резкая остановка в шаге от него.
Пауза. Ее губы приоткрылись, обнажая белизну зубов. Она что-то говорит. Но слова не долетели. В его ушах стоял оглушительный гул — бешеная дробь крови в висках, заглушавшая все. Ее голос пробился сквозь шум.
— Ты слушаешь, Малфой?
Он сглотнул, ощущая песок в горле. Его взгляд был прикован. Не к глазам, не выше. Он застрял где-то на уровне ее шеи, ключиц, того места, где пульсировала жилка. Он физически не мог. Не выше. Не может оторваться. Не хочет.
Заставить себя поднять взгляд было подвигом. Медленно, преодолевая невидимое сопротивление, он поднял глаза от бледной кожи шеи к ее пылающему взгляду. Голос, когда он заговорил, был чужим – низким, хриплым, изодранным, будто его протащили по колючей проволоке.
—Да, Грейнджер. — Пауза, тяжелая, как свинец. — Все еще слушаю.
«Хотя черт возьми, нет! Я ничего не слышу, кроме стука собственного сердца!».
Ее улыбка расцвела во всю силу. Но это была не улыбка невинности. Это был оскал хищницы, тщательно замаскированный под любезность. Глаза оставались холодными, оценивающими.
— Я спрашивала, как тебе мое платье?
Удар ниже пояса. Вопрос о тряпке, когда между ними стояла стена напряжения толщиной в атом. Его взгляд, словно сорвавшись с поводка, снова рванул вниз, к шелку, облегающему ее грудь, талию, бедра. Разум отчаянно цеплялся за соломинку.
«Гипноз. Это должен быть гипноз. Иначе как объяснить эту потерю контроля?».
Слова давились. Язык прилип к сухому небу.
— Оно... — хрип. Пауза. — Отвлекает.
Признание, вырванное с корнем. Искреннее до боли. Ее ответ был ударом милосердия и новой пыткой одновременно.
— Надеюсь. — Легко, игриво. И ее пальцы – длинные, изящные – медленно, демонстративно скользнули вниз по шелку платья, очерчивая линию бедра, подчеркивая каждый проклятый изгиб, на который он только что смотрел. — Это была цель. — Цель достигнута. Снайперский выстрел в самое сердце его самообладания.
Тишина повисла густая, звонкая, наполненная жаром, исходившим от них обоих. В висках стучало, как молот.
«Она играет. Осознанно, расчетливо. И я... я проигрываю. Прямо сейчас. На глазах».
Этот осознанный проигрыш был невыносим. Он вынужден был отвести взгляд первым. Сломаться. Уставился куда-то в сторону, в толпу, не видя ничего. В голове крутилась одна безумная мысль.
«Какого дьявола она сделала с собой?».
Ее смех — звонкий, победный, как бой курантов, — пробился сквозь гул. Он не выдержал. Повернул голову. Бросил последний, быстрый взгляд. И попал прямо в сети ее торжествующего взгляда. В слегка прищуренных глазах читалось все.
«Попался».
Он поднес бокал к губам, сделал медленный, глубокий глоток огненного виски. Не отрывая глаз от ее горящих золотом искрами глаз. Мысли рвались в клочья, логика горела. Осталось только горькое, яростное признание.
«Да, блять. Попался».
И тогда она сделала это. Медленно, с преувеличенной небрежностью, кончик ее розового языка скользнул по влажной алости нижней губы. Движение было настолько откровенным, настолько намеренным, что у него перехватило дыхание. Резкий вдох.
«О, Гребаный Мерлин...» — молитва и проклятие в одном флаконе. И его взгляд, уже не контролируемый вовсе, сорвался вниз. К шелку на ее груди, который слегка трепетал от учащенного дыхания. Значит, не только он чувствует напряжение. Ниже. К талии — этому узкому изгибу, который он мог бы обхватить двумя ладонями, притянуть к себе вплотную. Ниже. К бедрам, снова к бедрам, этим омутам греха, обещавшим безумие.
«Это просто пиздец» — финальная констатация абсурда и мощи ситуации. Взгляд остановился. Он выдохнул, будто пробежал марафон.
Она повернулась. Мгновение — и он увидел изгиб голой спины, плавно уходящий под шелк, намек на мягкость лопаток, уязвимость позвоночника. Последний подарок. Последний удар. И... ушла. В толпу, унося с собой запах, тепло, напряжение. А он остался. С ртом, полным пепла. С пульсом, колотящим, как барабанная дробь. И с одной четкой, холодной мыслью, выкристаллизовавшейся на фоне хаоса.
«Игра начиналась, Грейнджер. Ты только что сделала первый ход». — Но партия далека от завершения.
Она сделала пару шагов и остановилась. Оглянулась через плечо. Не быстро, а с убийственной неспешностью. И ее взгляд... он был физически ощутим. Медленный, тягучий,, он начал свой путь сверху вниз по нему. Теперь она была оценщиком. Он — объектом.
Ее взгляд скользнул по его взъерошенным, потерявшим мальфойскую безупречность платиновым прядям. Да, он нервно проводил рукой, и она это видела.
Ниже.
Задержалась на его губах — слегка приоткрытых, обнажающих краешек зубов. Он даже не заметил этого предательства жеста.
Ниже.
Шея. Адамово яблоко, которое судорожно дергалось с каждым глотком воздуха. Пульс, бешено стучащий под кожей — живое свидетельство его состояния.
Ниже.
Распахнутый воротник рубашки, обнажающий резкую линию ключицы. Ее взгляд будто спрашивал: «Дышать стало труднее, Малфой?».
Ниже.
Грудная клетка, слишком заметно поднимавшаяся и опускавшаяся – учащенное, сбитое дыхание, удержать которое он был не в силах.
Ниже.
Торс, напряженный как камень, будто он замер в ожидании удара. Неподвижный, как шахматная фигура в момент раздумий.
Ниже.
Пальцы, вцепившиеся в бокал с такой силой, что хрусталь жалобно хрустел под давлением, грозя рассыпаться.
И... ниже.
Туда, где плотная ткань брюк не могла скрыть очевидного, предательского отклика его тела на нее, на всю эту игру. Интерес. Наглый, неуместный, неоспоримый.
Она улыбнулась. Но это была не улыбка умницы Грейнджер. Это была улыбка удовлетворенная тем, что она увидела, тем, что вызвала. И в следующее мгновение — исчезла. Повернулась и ушла. А он... Перелом. Что-то щелкнуло внутри. Пассивное наблюдение кончилось. Включился инстинкт. Примитивный, мощный. Охота. Он сорвался с места, как пружина, отбросив осторожность, этикет, все условности.
Он пробивался сквозь толпу, видя только ее спину. Почти догнал. Она почувствовала. Замедлила шаг, почти обернулась. Ее голос донесся, обволакивающий, как мед, но с ледяной остротой лезвия.
— Что-то не так, Малфой?
Он не удостоил ответом. Просто медленно, с вызовом поднял бокал, пригубил виски, не отрывая от нее горящего взгляда. Его глаза снова бежали по ней, как навязчивая мелодия: вниз – к изгибу спины, вниз – к бедрам, вверх – к затылку, вверх – к ее профилю. Оценка. Владение взглядом. И только потом, когда пауза стала невыносимой, он ответил.
— Всё идеально, Грейнджер. — Не комплимент, а скрытая угроза.
Она смеётся. Он идет. Шаг. Три. Пять. Она не отступает. Он наклоняется, шепчет на ухо,
— Но платье — лишнее. — Её дыхание срывается. И она идет дальше. И он уже движется за ней, сквозь толпу, не сводя глаз с изгиба её спины, с того, как платье ласкает каждую линию. Она знает. Чувствует его шаги, ускоряет темп — игра в кошки-мышки, и он больше не кот.
Узкий коридор. Полумрак. Воздух густой от ее духов, смешанных с его собственными эмоциями — яростью от потери контроля и всепоглощающим желанием. Она остановилась. Повернулась к нему лицом. Расстояние — один выпал, один поцелуй, один удар. Глаза. Темные теперь, глубокие, как колодцы, полные знания.
«Ну, Малфой? Дальше что?».
Его осенило, как удар. Он думал, что ведет игру, манипулирует. Но нет. Она меняла правила, расставляла ловушки с самого момента, как он увидел алую шпильку. Он сделал шаг вперед — агрессивный, властный. Она — шаг назад, легкий, уклончивый. Кошки-мышки. Границы стирались. А кто добыча? Вопрос открытый.
Вызов повис в воздухе, как статический заряд перед грозой. Он ответил голосом, где хриплость боролась с низким тембром.
— Ты специально... так одета?
Ее смех прозвенел, как удар хрустальных бокалов – чистый, радостный, насмешливый.
— А ты специально так смотришь?
Пауза. Электрическая. Расстояние между ними снова сократилось магнитом. Его рука инстинктивно потянулась к ее талии — схватить, притянуть, прекратить эту пытку. Но она была быстрее. Ловкий полуповорот — и его ладонь схватила лишь воздух, пропитанный жаром ее тела. Ее шепот коснулся его уха, теплый и колкий.
— Не так быстро, Малфой. — Ее палец легонько коснулся его воротника, поправив несуществующую складку. — Ты же любишь... сложности. — Он усмехнулся, коротко, беззвучно. — О, Грейнджер...
Их дыхание сплелось в едином горячем облаке. И в этот момент, когда казалось, что плотина вот-вот рухнет... она растворилась. Скользнула в толпу, как тень. Оставила после себя лишь шлейф духов, жгучий как перец, и обещание в последнем брошенном взгляде – обещание продолжения. Он стоял, наблюдая, как она исчезает, поглощенная людьми. Хаос в голове улегся, уступив место холодной, алмазной ясности.
«Игра продолжается».
Это была не просто игра. Это была война. Война воли, желания, нервов. И Драко Малфой был намерен победить.
Хрусталь бокала выскользнул из его пальцев со звонким гулом. На гладкой поверхности остались влажные, расплывчатые отпечатки и осколки стекла.
Шаг.
Он не просто двинулся. Он ринулся. Плотная толпа, этот гулкий человеческий муравейник, инстинктивно расступилась перед ним, словно почувствовав исходящую волну неукротимой воли. Это было преследование. Целенаправленное, яростное, с фокусировкой хищника, уловившего запах крови. Плечи, спины, локти — всё отскакивало от его стального напора, от его взгляда, устремленного сквозь пелену тел к одной цели.
И вот он – как щелчок бича по воздуху. Переливчатый, невероятно звонкий смех, сорвавшийся из-за массивной мраморной колонны. Он вибрировал в воздухе, дразнящий и насмешливый. Звук, который мгновенно притягивал, как магнит, и одновременно жёг, как пощечина. Он знал этот смех. Он преследовал его.
Его взгляд, метнувшийся к источнику звука, на мгновение задержался на огромном зеркале в золоченой раме. И там, в мерцающей глубине, он увидел её отражение. Спину. Голую, гладкую, залитую мягким светом люстр, открытую до самой линии поясницы, где начинался таинственный изгиб. Тонкие, едва заметные шелковые лямки платья. Лямки, которые так и просятся, чтобы их развязали зубами. Мысль ударила с такой физической силой, что он ощутил, как челюсти непроизвольно сжались, представив шелк, рвущийся под острым клыком.
Она обернулась. Не вся, лишь голову, через плечо. И их взгляды скрестились в зеркале – его, горящий яростью и желанием, и её... Глаза, бурлящие, как шампанское в бокале. Золотисто-карие, искрящиеся, полные живого, неукротимого огня. В них не было страха. Была азартная игра. Игра на грани.
Это не нужно было озвучивать. Каждый изгиб ее тела кричал об этом. Плавный поворот корпуса, едва заметное движение бедра, когда она отталкивалась от пола, сама постановка ног на этих алых шпильках — всё было немым, но оглушительным вызовом: «Догони, если сможешь, Малфой. Попробуй взять то, что так явно манит». И этот вызов бил током по его нервам.
Реакция была мгновенной, животной. Шаг превратился в стремительный бросок. Он уже не пробивался сквозь толпу – он рассекал её. Одежда мелькала, возмущенные возгласы терялись в гуле, оставался только туннель зрения, ведущий к ней.
Алая вспышка платья — и она растворилась в темном прямоугольнике открытой двери, ведущей на ночную террасу. Дверь захлопнулась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Вызов был принят. Ловушка захлопнулась. Для кого?
Он вырвался на террасу. Ночь обрушилась на него — влажная, прохладная, пахнущая мокрым камнем. Она обволакивала кожу ледяными пальцами. Но между ними, в этом шатком пространстве, где она стояла, облокотившись о перила, висел лишь один жар. Плотный, осязаемый. Жар дыхания, жар взглядов, жар невысказанных слов и несовершенных действий. Холод ночи отступал перед этим вулканическим полем.
Он сделал шаг вперед. Голос его был тихим, но каждое слово падало с весом гири. Опасный, режущий, но невероятно соблазнительный.
— Бегать от меня — плохая идея, Грейнджер.
Она не дрогнула. Ее пальцы, длинные и изящные, скользнули по холодному мрамору перил. Намеренно медленно. Смакуя движение, растягивая мгновение. Голос её был спокоен, почти мечтателен, но в нем звенела та же сталь, что и в его.
— А кто сказал, что я бегу? — Пауза. Легкий наклон головы. — Может, я просто веду.
Расстояние сократилось до критического. Один шаг. Дистанция поцелуя. Дистанция удара. Он был так близко, что видел, как свет луны ложится на ее кожу.
Профиль. Резкий, как вырезанный ножом из слоновой кости. С высоким лбом, прямым, слегка надменным носом, упрямо поднятым подбородком. И это сочетание надменности, хрупкости, интеллекта и чувственности было невероятно сексуальным. Она казалась статуей, ожившей в лунном свете, чтобы соблазнить и уничтожить.
Он подошел сзади, обхватив перила по бокам от неё и наклонился. Его дыхание, горячее и неровное, коснулось ее шеи, завитка уха. Шепот был низким, вибрирующим от сдерживаемой силы.
— Ты играешь с огнём.
Она резко повернулась. Стремительно, как змея. Так, что их тела едва не столкнулись. Грудь едва соприкасалась. Микроскопический зазор, где ткань его рубашки почти касалась шелка ее платья. Этот мимолетный жгучий контакт. Ее глаза, теперь прямо перед его, горели тем же опасным огнем.
— А ты... слишком уверен в своей победе. — Она напомнила ему, что в этой игре нет гарантий, что она – не добыча, а равный игрок.
Теперь между их лицами было пространство в один вздох. Он чувствовал тепло ее кожи, запах ее духов, смешанный с собственным возбуждением. Воздух сгустился, стал вязким, как сироп. Каждый вдох был пыткой и наслаждением.
Она чувствовала. Как его грудная клетка напряглась, как дыхание стало прерывистым, сбивчивым, потерявшим привычный холодный ритм. Это был звук его потери контроля, и она ловила каждый его сбой.
А он? Он чувствовал сквозь тонкий шелк платья, сквозь этот ничтожный зазор, как её сердце бьётся. Часто, яростно. Но ритм был знаком. Не от страха. От возбуждения. От азарта. От того же безумия, что пожирало его. Их сердца бились в унисон – бешеный барабанный бой перед прыжком в бездну.
Внезапно. Без предупреждения. Без полутонов. Ее пальцы, прохладные и сильные, впились в его платиновые волосы, сжимая пряди у самых корней. Не ласка. Захват. Утверждение власти. Притягивание.
Его реакция была мгновенной, рефлекторной. Ладонь — широкая, горячая, влажная от напряжения — прижалась к её шее. Для обладания. Он ощутил под пальцами хрупкость костей, пульсацию жилы, тепло кожи. Точка баланса. Точка уязвимости и силы.
Тогда и случилось. Взрыв. Невидимый, но сокрушительной силы. Все барьеры рухнули. Все слова стали прахом. Осталось только чистое, нефильтрованное желание, вырвавшееся на свободу с ревом.
Губы нашли губы не в поцелуе, а в столкновении. Зубы стукнулись, оставив на губах вкус железа и соли. Языки сплелись не в ласковом танце, а в яростной борьбе за господство, за дыхание, за душу. Всё было слишком грубо, чтобы притворяться нежностью. Рваные движения, резкие вдохи, стоны, рожденные не от удовольствия, а от невыносимой отчаянной потребности. Остановиться было невозможно. Физически. Мысленно. Они были звеньями одной цепи, раскаленной добела.
Она кусает его нижнюю губу — резко, больно, с вызовом. Ответный рык вырвался из его груди. Он прижал ее всем весом к холодным, неподатливым перилам, пытаясь сломить, подчинить, вобрать в себя. Их тела слились в одном неистовом порыве — изгибы и плоскости, напряжение мышц и податливость кожи, шелк и лен, смешались в единую, задыхающуюся массу жажды. Руки искали опору, цеплялись, впивались. Бедра притирались к бедрам, стирая границы, нащупывая ритм. Один порыв. Хаотичный, всепоглощающий, стирающий все на свете.
Но вдруг. Как ледяная вода на раскаленные угли. Резкий, навязчивый, неумолимый звонок мобильного телефона, прорвавшийся сквозь туман их страсти. Он играл где-то за колонной на террасе, настойчивый и чуждый. Реальность ворвалась грубо, без спроса.
Она отстранилась. Резко. Как будто ошпаренная. Дыхание ее было прерывистым, грудь высоко поднималась под растянутым шелком. Помада была смазана. Половина ее осталась на его губах. В ее глазах еще бушевал огонь, но уже сквозил холодок возвращающегося расчета.
— Доигрались. — Один слог. Голос её был хриплым от недавнего напряжения, от сдавленных стонов. Но в глазах... в глазах светилось торжество. Торжество игрока, который сделал ход и выиграл время. Торжество девушки, знающей свою силу и только что доказавшей ее на практике. Она сорвала его с цепи. И теперь отступала, оставляя его на краю.
Она поправляет платье. Движения быстрые, отточенные, но не до конца уверенные. Шелк ложится на тело, скрывая следы его рук, его прикосновений. Но её пальцы, эти ловкие, сильные пальцы, дрожали. Совсем чуть-чуть. Микроскопическая, предательская вибрация, выдававшая колоссальное внутреннее напряжение, адреналин, еще не утихший в крови.
Его рука, быстрее мысли, он ловит её запястье. Крепко, как капкан. Его голос – низкий, хриплый, пропитанный невыносимой фрустрацией.
— Это не конец.
Она высвобождается. Ловким, выученным движением, используя рычаг. Но перед тем, как отойти, она наклоняется. Ее губы, все еще теплые, все еще влажные и ее смазанные помадой, оставляют поцелуй на его щеке. Нежный? Нет. Собственнический. Отмеченный. Голос ее звучал дразняще, игриво, но с ледяной сталью внутри.
— Конечно нет. — Улыбка. — Просто... продолжение следует. — Отсрочка. Новая глава в их бесконечной дуэли.
И она уходит. Снова.
Она растворилась в море тел, как капля ртути в огне, оставив лишь вибрацию в воздухе и шлейф нестерпимого желания. Но это был не уход поражения. Это был маневр. Тактическое отступление в гущу людского моря, где ее алый шелк стал знаменем, за которым он был обречен следовать. И он снова следует за ней. Инстинкт глубже разума, зов плоти громче голоса рассудка. Драко Малфой стал тенью, преследователем, одержимым единственной целью в этом хаосе.
Мир сузился до туннеля. Басы, бившие в грудь как молоты, крики, смех, мелькающие под стробоскопами лица — все это превратилось в шумовой фон, в размытое пятно цвета и движения. Единственная фокусная точка, единственный смысл в этом безумии — она. Гермиона Грейнджер в своем алом проклятии. Ее силуэт выжигался на его сетчатке, как негатив на солнце. Все остальное было пеплом.
Он ловил проблески ее движения сквозь толпу. Ее походка... Она не шла, она скользила. Легкая, невесомая, будто едва касаясь пола кончиками тех самых алых шпилек. В этом скольжении была какая-то дразнящая, почти детская невинность. Но контраст с тем, что было между ними секунду назад, с тем, что бушевало в нем сейчас, делал эту легкость невыносимой провокацией. Она парила над адом, который сама же и разожгла.
Контраст был оглушительным. Если она – легкое дуновение, то он – ураган. Он пробирается тараном. Плечи напряжены, локти выставлены, взгляд – узкая щель ярости и желания. Извинения? Вежливость? Не в его словаре. Отец учил брать то, что хочешь, сокрушая препятствия. И сейчас Люциус Малфой, пусть и незримо, был здесь, в каждой грубой линии сына, в каждом агрессивном движении.
На миг он потерял ее. Сердце сжалось льдом. Паника? Нет, ярость. И тогда – вспышка. Мелькнувший шёлк её платья. Алый. Цвет страсти, предупреждения, свежей раны. Как бурлящая кровь в его жилах. Этот цвет был его собственным пульсом, выплеснувшимся наружу и облекшимся в форму ее тела.
Шаг. Решительный, мощный, сметающий все на пути. Он врезался в танцующую пару. Тела отлетели в стороны с возмущенным вскриком. Его даже не дрогнуло. Взгляд прикован к алой цели. Даже не извинившись. Извиняются слабаки. Он шел за своим.
Еще шаг. Сокращая дистанцию. Преграда — чье-то плечо, загородившее обзор. Его пальцы впились в ткань, в плоть под ней, с силой, не терпящей возражений. Резкий толчок —отбрасывая помеху в сторону. Человек споткнулся, потеряв ритм. Драко уже не видел его. Он был радаром, настроенным на один частоту — алый шелк.
И внезапно, как удар молнии в темноте – она. Не убегающий силуэт, а цельная, осязаемая реальность перед ним. Стоящая в самом сердце пульсирующего хаоса. Не скрывающаяся. Ждущая?
Она не смотрела на него. Не сразу. Ее тело говорило за нее. Её бёдра двигаются в такт музыке. Но это было не просто движение. Это был язык. Чувственный, гипнотический, намеренно замедленный ритм покачивания, волна, идущая от самой сердцевины. Слишком чувственно, чтобы это было просто танцем. Это было приглашение? Насмешка? И то, и другое.
Руки над головой — поза полной уязвимости и одновременно триумфа. Глаза закрыты — будто погружена в себя, в музыку, игнорируя его, его ярость, его преследование. Она отдаётся ритму. Отдается этому моменту, этому танцу, этому... ему? Или просто наслаждается своей властью? Драко чувствует, как сжимаются его челюсти. Стальные тиски боли и желания. Звук скрежета зубов, заглушаемый музыкой. Он был зрителем ее откровения, и это бесило, сводило с ума, возбуждало до боли.
— Это... нечестно.
Слова сорвались с губ, хриплые, почти бессознательные, больше для себя, чем для нее. «Это... нечестно». Использовать тело как оружие. Заманивать и отступать. Терзать. Но слова были лишь слабым эхом того, что сделало его тело. Пока он бормотал, пальцы уже впились в её бёдра. Не ладонью, а именно пальцами – цепко, жадно, с силой, передающей всю его фрустрацию и голод. Шелк смялся под его хваткой, а под ним – упругая, живая плоть, которую он так отчаянно хотел почувствовать.
Она открыла глаза. Повернула голову. Ее губы изогнулись в той самой острой, хищной улыбке, что сводила его с ума.
— А разве я обещала играть честно? — Её смех короткий, победный, звонкий потерялся в музыке, но он его услышал. Услышал каждую нотку торжества. И тогда она сделала это.
Она не вырвалась. Не оттолкнула. Она вела его телом. Стала дирижером этого безумного дуэта. Каждый изгиб спины, каждый толчок бедром назад, к нему, к его впившимся пальцам — был провокацией. Расчетливой, точной, безжалостной. Она использовала его хватку как точку опоры, чтобы усилить движение, глубже вогнать клинок его желания.
Она ответила движением бёдер. Целенаправленным, мощным, посылающим волну через ее тело прямо в его. Медленным. Нарочито затянутым, чтобы он прочувствовал каждую микросекунду. Развратным. Не эротичным, не чувственным, а именно развратным в своей откровенной, наглой демонстрации силы и власти над его реакцией. Это был танец, превращенный в акт агрессивного соблазна.
На миг все остановилось. Музыка, толпа, время. Он замер. Парализованный этим движением, этой волной греха, прокатившейся от ее бедер через его руки прямо в самый низ живота. Его дыхание застряло в горле. Мышцы окаменели. В глазах – чистая, немота животного шока.
Волна достигла пика. Её ягодицы прижались к его напряжённости. Полный, недвусмысленный контакт. Шелк платья против плотной ткани его брюк. Жар, жесткость, абсолютная очевидность его состояния. И в этот миг тишины внутри него она услышала, как его дыхание сорвалось. Резкий, прерывистый звук, вырвавшийся помимо воли. Признание поражения. Физиологический крик тела, попавшего в ловушку.
Она прижалась спиной к его телу и занесла руку назад, чтобы взять его за затылок, и притянуть к себе. Ее голос прозвучал прямо у него над ухом, теплый, влажный, сладкий. — Малфой... — протяжно, с мнимой заботой, — ...кажется, у тебя проблема... — Насмешка, обернутая в фальшивое сочувствие. Она знала. Чувствовала всем своим существом ту «проблему», к которой только что прижалась. И наслаждалась своей властью над ней. Над ним.
Пауза кончилась. Она отпустила его шею и снова двинулась. Но теперь это было не продолжение танца. Это было оружие. Медленно, решительно, втираясь бедрами назад, усиливая давление, осознанно. Целясь. Увеличивая трение. Доводя до предела. Это был не ответ на музыку. Это был ответ ему. Физический удар по его самоконтролю. Она начала медленно опускаться вниз, в присед, делая трение своими ягодицами, переходя на голую спину. Его руки соскользнули с её бедер, на талию, слегка приподняв платье. Она все опускалась, а он вел кончиками пальцев по её ребрам, по поднятым кверху рукам. Она начала подниматься также медленно, также втираясь в его упругость.
Рефлекс. Животная реакция на вызов. Его руки скользнули, с её талии ниже, к самым основам, к тому месту, откуда исходила эта разрушительная сила. Он вцепились в её косточки, над которыми чувствовалось нижнее белье. Пальцы, как когти, впились в шелк и плоть под ним, сжимая так, что останутся синяки. Боль как ответ на боль. Метка как доказательство обладания, даже временного. Это был не жест желания, а жест владения и возмездия. Ты причиняешь мне боль желанием? Я причиню тебе боль хваткой.
Его голос прорвался сквозь стиснутые зубы, хриплый, лишенный всякой галантности, голос дракона. — Ты сама напросилась. — Оправдание агрессии. Обвинение. И действие — он прижал её ещё ближе. Полностью стерев границу между ними. Давая почувствовать весь свой аппетит. Весь объем, всю жесткость, всю неистовую готовность его тела. «Ты хотела знать масштаб «проблемы»? Вот он. Во всей своей устрашающей, неотрицаемой полноте».
Мир сузился до точки соприкосновения их тел. Музыка гремела — оглушительно, бешено, – но в его ушах был только её стон. Короткий, непроизвольный, вырвавшийся в тот миг, когда он вдавил её в себя. Мгновение абсолютной тишины в ее движении, когда волна от его демонстрации накрыла ее. Когда она поняла, насколько он готов. Не просто возбужден, а готов. К краю, к действию, к тому, чтобы сорваться с цепи ее игр. Этот стон – не звук удовольствия, а звук осознания его силы, которую она разбудила, и которая теперь грозила поглотить ее саму. И в этом звуке – начало конца ее тотального контроля.
Он замер. От резкого, болезненного щелчка в мозгу. Его руки, сжимавшие ее бедра с силой, оставлявшей синяки, внезапно ослабели, не отпуская, но застыв. Голод в его глазах, секунду назад пожиравший ее, сменился ледяной, пронзительной ясностью. Ясностью, от которой по спине побежали мурашки. Его взгляд, еще секунду назад туманный от желания, стал острым, как бритва, пронзая ее насквозь. В нем не было ни капли прежнего пыла, только холодная сталь цели.
Она вздрогнула, не от его хватки, а от этого переключения. Ее собственная маска соблазна треснула, обнажив мгновение растерянности, почти паники.
Драко резко, почти отталкивая, развернул ее лицом к себе. Его движение было грубым, лишенным прежней чувственности. Он схватил её за руку и потащил сквозь толпу. Она бежала за ним, еле поднимая ноги на высоких тонких шпильках, не понимая, что происходит.
Они вылетели за черный служебный выход, в переулок, пахнущий мусором и дождем. Воздух ударил ледяным шоком после адского пекла танцпола. Гермиона едва успела вдохнуть, как ее спиной резко прижали к грубой кирпичной стене. Не поцелуем, не лаской — жестким захватом.
— Работа, Грейнджер, — его голос был хриплым, дыхание пахло виски и яростью. Его глаза, еще пару секунду назад пылавшие неконтролируемым голодом, теперь были узкими щелями льда. — Вспомни, ради чего этот цирк.
Ее собственное дыхание сбилось, но не от желания. От резкости. От пронзительного удара реальности. План. Лиам Яксли. Кольцо. Крестраж. Весь этот огненный танец, эта игра на грани... всего лишь спектакль. Приманка. Для того, кто даже не подозревал, что стал мишенью.
— Я... — она попыталась выпрямиться, но его предплечье, прижимавшее ее плечо к стене, было недвижимо. — Помню.
Взгляд Драко скользнул по ее лицу – по разгоряченной коже, по слегка припухшим губам, по глазам, где еще не погасли искры их только что безумного противостояния. В его взгляде мелькнуло что-то темное, почти яростное. Неудовлетворенность? Гнев на себя? На нее? На проклятую необходимость?
— И ты будешь флиртовать. С Яксли. — Он произнес это не как констатацию, а как обвинение. Горькое и резкое. Его пальцы непроизвольно сжали ее плечо чуть сильнее. — А я... буду смотреть. С «интересом». — Последнее слово он выплюнул, как отраву.
Она дернулась, пытаясь освободиться не столько от физической хватки, сколько от этого взгляда, от этой интонации.
— Так надо, Малфой! Это план!
Он резко отдернул руку. План. Да. Его гениальный план. Использовать ее как приманку. А её план использовать его – как раздражитель. Подлить масла в огонь ревности племянника Пожирателя смерти. Какая ирония. Он хотел зарычать. Выругаться. Разбить что-нибудь.
— Трансгрессируем. Сейчас. — Его голос потерял всякую эмоцию. Стал плоским, механическим. Он схватил ее не за руку, а за предплечье, крепко, почти болезненно. — Не дыши. Не двигайся.
Он не дал ей времени на ответ, на протест. Мир вокруг сжался, вывернулся наизнанку в знакомом, но всегда отвратительном вихре давления и темноты. Кирпичная стена исчезла, сменившись ощущением падения в бездну. Запах мусора и дождя перебился резким ароматом дорогой кожи, сигарного дыма и полировки дерева.
Они материализовались в глубокой тени арочного прохода, ведущего к неприметной, но массивной дубовой двери с вывеской из темного металла: «КИИ & ДРАКОНЫ». Тихий стук бильярдных шаров доносился из-за двери. Свет здесь был приглушенным, дорогим. Полная противоположность адскому клубу, который они только что покинули.
Драко отпустил ее руку так резко, будто она была раскаленным железом. Он не смотрел на нее. Его взгляд был прикован к двери, за которой, возможно уже был Лиам Яксли. Человек, с которым Гермиона должна была сыграть. И флиртовать.
— Приведи себя в порядок, — бросил он сквозь зубы, поправляя манжету рубашки с резким движением. На его лице не было ничего, кроме ледяной маски аристократического безразличия. Но напряжение в челюсти, в скулах выдавало бурю. — Через три минуты заходи.
Он толкнул тяжелую дверь, не оглядываясь. Запах сигар, кожи и дорогого виски стал сильнее. Игра началась по-настоящему.
Туалетная комната была капсулой тишины и дорогой прохлады после адского грохота клуба и ледяного вихря трансгрессии. Гермиона щелкнула замком кабинки, прислонилась к прохладной деревянной двери и зажмурилась. Тошнота, липкая и предательская, подкатила к горлу. Не от трансгрессии – от ужаса перед тем, что сейчас начнется.
Она дышала. Глубоко. Медленно. Вдох через нос. Выдох через рот. — «Считай». — Но цифры путались, превращаясь в образы: Лиам Яксли. План — четкий, как диаграмма. Она выигрывает у него партию. Флиртует. Позволяет ему вести себя в полумрак приватной зоны. Драко подходит. Просит ее сыграть. Смотрит на нее с тем самым... «интересом». Разжигает ревность в Яксли, который славится своей вспыльчивой собственнической натурой. Хаос. Суматоха. Снова Лиам. Драко. Драко, который будет это видеть.
Вот где тошнота сжала горло тисками. Она оттолкнулась от двери, подошла к массивной мраморной раковине. В огромном зеркале отразилось призрачное лицо. Макияж, нанесенный с расчетом на приглушенный свет клуба и бильярдных залов, теперь казался немного театральным. Ярче. Грубее. Алые губы — оружие флирта — напоминали рану.
Она видела его в переулке. Видела ту ярость, ту боль, что пылали в его глазах, когда он напоминал ей о «работе». Чувствовала, как его пальцы впивались в ее плечо — не как в клубе, от желания, а от бессильной злобы на необходимость. Видела, как ледяная маска сползла на его лицо, когда он сказал: «Буду смотреть. С «интересом».
Он будет смотреть. Он должен. Это часть плана. Но понимание этого не облегчало тяжесть в груди. Она представила его ревность. Не наигранную для Яксли. Настоящую. Дикую, темную, магическую по своей разрушительной силе. Ту, что чуть не разорвала его в клубе, когда она прижалась к нему. Теперь он должен вызвать ее в себе искусственно, глядя на то, что будет сводить его с ума по-настоящему. Это было безумие. Пытка.
— Боже... — шепот сорвался с ее губ. Она намочила ладонь под струей ледяной воды, прижала его ко лбу, потом к задней стороне шеи. Дрожь пробежала по спине. Страх был двояким: перед Яксли, перед возможностью провала... и перед тем, что они делают с Драко. С собой.
«Соберись, Гермиона. Вспомни для чего этого все. Вспомни будущее, которого уже нет. Вспомни Волан-Де-Морта. Вспомни того Драко. Родителей. Друзей. Всех. Всё ради них. Это все ради них!».
И она вспомнила, прокрутив три сотни раз картинки в своей голове.
«Три минуты», — прошипел его голос в памяти. Время вышло.
Гермиона глубоко вдохнула, расправила плечи. Отражение в зеркале казалось чужим — красивой, холодной маской, за которой пряталась дрожь и тошнота. И мысль, пульсирующая как открытая рана: «Выдержит ли он? Выдержу ли я, видя его боль?».
Она повернулась от зеркала, ее каблуки четко щелкнули по кафельному полу. Дверь туалета открылась. Волна теплого воздуха, пропитанного табаком, кожей и азартом, встретила ее.
И застыла.
«Кии & Драконы» был царством дерева, сукна и приглушенного света. Высокие потолки тонули в полумраке, озаряемые лишь зелеными абажурами ламп над изумрудным сукном бильярдных столов. За ними двигались фигуры – мужские фигуры. Молодые и не очень, в строгих костюмах или дорогих свитерах, но все без исключения – мужчины. Черный, серый, темно-синий, белые рубашки. Монохромное, серьезное, пахнущее деньгами и властью пространство.
Она была ярким пятном. Алый шелк её платья вспыхнул в полумраке, как сигнальный огонь. Золотисто-карие глаза, подведенные тушью, казались огромными. Каштановые волны, рассыпанные по плечам. Шпильки, отмеряли тишину на паркете.
Все взгляды перевели на неё.
Разговоры оборвались на полуслове. Стук шаров замер. Шест, занесенный для удара, завис в воздухе. Десятки пар глаз – любопытных, оценивающих, восхищенных, наглых, враждебных – уставились на нее. Тяжелые, мужские взгляды, сканирующие каждый изгиб, каждый блик на шелке.
Гермиона застыла у порога. Она почувствовала себя голой. Застрявшей в ловушке внезапной тишины и всеобщего внимания. Ее только что собранное спокойствие рассыпалось в прах. Ноги будто вросли в дорогой ковер. Под этим градом взглядов она снова почувствовала тошноту, жар, жгучую потребность развернуться и бежать. Ее сердце колотилось где-то в горле. «Я не могу. Я не смогу».
И тогда в ее сознание, резко и без спроса, ворвался чужой, холодный и абсолютно четкий голос.
«Не опускай глаз. Дыши».
Драко. Легилименция. Он видел ее панику, ее ступор. И вмешался. Жестко.
Гермиона чуть не вскрикнула от боли вторжения, но инстинкт и тренировки взяли верх. Она вдохнула, выпрямила спину. Маска уверенности снова скользнула на лицо, хотя внутри все еще трепетало.
«Свободный стол. Третий слева. У колонны. Иди». — Команда. Без права на обсуждение. Внутренний голос, не оставляющий места для ее страха.
Ее взгляд, почти против воли, метнулся в указанном направлении. Да, стол у массивной каменной колонны. Идеальное место. Видно весь зал. Видно... его.
«Сейчас. Спокойно. Ты здесь главная. Они – фон».
Главная? Она чувствовала себя букашкой под лупой. Но его голос, этот ледяной, неумолимый голос в голове, стал якорем. Она заставила ноги двинуться. Не быстро, не медленно. Плавно. Через этот лес мужских взглядов. Алый шелк шуршал, единственный громкий звук в внезапно притихшем зале. Она чувствовала каждый взгляд на своей коже, как физическое прикосновение. Но она шла. Голова чуть приподнята. Взгляд устремлен вперед, к тому столу. — «Я здесь главная. Они – фон». — Она повторяла это как мантру, заимствуя его железную уверенность.
И лишь, когда дошла она позволила себе скользнуть взглядом к барной стойке.
Он сидел там.
Драко Малфой. Откинувшись на спинку высокого барного стула. Одна нога вытянута, другая согнута в колене, упертая в подставку. В длинных, элегантных пальцах – низкий бокал с янтарной жидкостью. Он не смотрел на нее. Казалось, полностью погружен в созерцание содержимого бокала или игры за дальним столом. Его профиль был резким, как гравюра: высокий лоб, прямой нос, упрямый подбородок. Платиновые волосы, чуть тронутые приглушенным светом, идеально уложены. Безупречный темный костюм сливался с полумраком. Внешнее спокойствие. Полное, абсолютное.
Но Гермиона, только что ощутившая бурю его воли у себя в голове, видела напряжение. Оно читалось в слишком жесткой линии его челюсти. В том, как он слишком неподвижно держал бокал, будто боялся, что любое движение выдаст дрожь. В едва уловимой тени под скулой. Он был статуей из льда, но внутри бушевал вулкан. И он заставил себя не смотреть на нее. Пока.
«Играй сама. Тренируйся».
Гермиона замерла у стола, кий в руке внезапно показался непомерно тяжелым. Воздух в бильярдном зале, пропитанный дымом и мужскими голосами, сгустился. Она чувствовала взгляды – не столько любопытные, сколько оценивающие, как на товар на аукционе. Но к ней никто не подходил. Барьер из негласных правил или, возможно, невидимая тень Малфоя у бара, чей холодный профиль она ловила краем глаза? Она сосредоточилась на шаре, пытаясь заглушить тревогу, гудящую в висках.
Щелчок. Белый шар катился, толкая все шары по углам. Гермиона едва успела выровнять дыхание, сосредоточившись на бильярдном шаре перед собой. Шум приглушенных голосов, стук шаров, скрежет мела – все это сливалось в монотонный гул, сквозь который она ясно чувствовала взгляды. Меньше, чем при входе, но все равно – тяжелые, оценивающие, как пальцы, скользящие по шелку ее платья. Она сделала еще один удар кием, стараясь, чтобы рука не дрожала. Просто тренировка. Просто приманка, ждущая своего часа. Слава Мерлину, никто не решался подойти. Пока.
И вдруг – взрыв в сознании.
Резкий, болезненный, как удар током. Чистая, невербальная команда, ворвавшаяся прямо в центр ее мыслей, сметая все на своем пути.
«БЕРЕГИСЬ».
Инстинкт заставил ее вздрогнуть, кий едва не выпал. Она не успела понять, откуда угроза, не успела оглянуться.
— Одинокая фея в царстве драконов? — прозвучало прямо у нее за спиной. Голос был бархатистым, с легкой хрипотцой, слишком близким.
Гермиона резко обернулась, сердце бешено заколотилось о ребра. От неожиданности она сделала шаг назад, едва споткнувшись. Потеряв равновесие, она инстинктивно вскинула руки – и чуть не опрокинулась на зеленое сукно. Но мужская рука молниеносно обвила ее талию. Сильная, уверенная. Она не просто остановила падение – она притянула ее вперед, к источнику голоса, к твердой, теплой мужской груди. Слишком близко. На мгновение она почувствовала запах дорогого виски, сигарет, кожи и чего-то неуловимо опасного.
— Осторожно, красавица, — тот же голос, теперь с оттенком насмешки. — Бильярдный стол – не самое мягкое место для приземления.
Гермиона запрокинула голову обратно, все еще пытаясь перевести дух от испуга и внезапной близости. И увидела его.
Лиама Яксли.
Он был именно таким, каким она его представляла: высокий парень, с волосами цвета ворона, с четко выбритой прической полубокс, и пронзительными, холодными голубыми глазами, которые сейчас смотрели на нее с явным интересом и... удовлетворением от эффекта, который произвел. В уголках губ играла легкая, уверенная улыбка. Он выглядел пафосным, со смазливым личиком, которое можно было приписать к парням с модельной внешностью.
Гермиона замерла, словно кролик перед удавом. Пальцы Лиама, обхватившие ее талию через тонкий шелк платья, горели, как раскаленные. Его прикосновение было твердым, властным, не оставляющим сомнений – отпускать он не собирается.
Он был одет безупречно – темный костюм, дорогая рубашка без галстука, расстегнутая пара верхних пуговиц. В его присутствии чувствовалась опасная энергия, тщательно закамуфлированная под светское обаяние.
Его рука все еще лежала у нее на талии. Слишком долго. Тепло его ладони сквозь тонкий шелк платья казалось обжигающим. Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки – не от страха, а от острого осознания игры, которая началась здесь и сейчас. И от жгучего, почти физического ощущения взгляда Драко, который, она знала, должен был буравить их со стороны бара. Лиам не спешил убирать руку. Его пронзительные глаза изучали ее лицо, задерживаясь на слегка приоткрытых от волнения губах.
— Простите, что напугал, — его голос был бархатистым, как дорогой коньяк, но с отчетливой стальной прожилкой. Голос человека, привыкшего, что его слушают. И боятся. — Просто не мог пройти мимо такой... изысканной картины. Одинокая фея среди грубых столов и шаров.
Он не отпускал ее, позволяя взгляду – тяжелому, оценивающему, как у коллекционера, – скользнуть по ее лицу, шее, открытым плечам, груди. Гермиона почувствовала, как по спине вновь пробежала волна мурашек. «Он видит добычу» — пронеслось у нее в голове. — «И считает ее легкой».
«Так докажи обратное» — внезапно влетел голос Драко.
— Я... — Гермиона заставила себя сделать шаг назад, выскользнув из его хватки, но не слишком резко. Игра началась. Флирт. Втереться в доверие. Она подняла на него взгляд, заставив губы дрогнуть в смущенной полуулыбке, надеясь, что испуг может сойти за восхищение. — Простите. Вы меня... застали врасплох. — Она сделала вид, что поправляет платье на талии, где еще чувствовалось тепло его пальцев. Драко видит это. Он видит все.
— Лиам Яксли, — он слегка склонил голову, его взгляд скользнул от ее лица вниз, к кию, который она все еще сжимала как оружие, а затем снова вернулся к ее глазам. — И позвольте заметить, врасплох застать такую красоту – редкая удача.
— Вэнди Скай, — сказала она первое попавшееся в голову имя и фамилию. — Я... просто тренировалась. Не хотела мешать игрокам.
— Вэнди... — он протянул ее выдуманное имя, смакуя, как вино. — Прекрасное имя для столь же прекрасного видения. Мешать? — Он усмехнулся, коротко и сухо. — Твоё присутствие здесь – не помеха, леди Скай. Это... освежает атмосферу. Заведение явно нуждалось в такой искре. — Интересно, а когда они успели перейти на «ты»? И где же его та заядлая интеллигенция? Но раз так тому и быть, она будет играть на его же правах.
Его взгляд скользнул к ее кию, который она все еще сжимала как оружие. — Хотя, судя по твоей стойке... — он слегка покачал головой, и в его глазах мелькнуло снисходительное веселье, — ты играешь нечасто. Или никогда?
Гермиона почувствовала, как горит лицо. От стыда? От гнева? От его наглого панибратства? Она ненавидела чувствовать себя неумехой.
Она бросила самый быстрый, едва заметный взгляд в сторону бара. Драко сидел неподвижно. Стакан с темной жидкостью замер в его руке. Его поза была расслабленной, аристократически небрежной, но взгляд... Он смотрел прямо на Лиама. Нет, не просто смотрел. ЖЕГ. Взгляд был тяжелым, налитым свинцом, полным того самого «интереса», который был прописан в плане. Интереса холодного, опасного, хищного. Взглядом, который говорил: «Она моя. Тронь – и пожалеешь». Никакой игры. Чистая, неконтролируемая угроза. Она вернула взгляд.
— Я... скорее пыталась не скучать, чем играть. — Она жестом кивнула на неудачно закатившийся шар. — Компания... была бы кстати. — Она снова бросила быстрый, едва заметный взгляд в сторону бара. И знала: он видел, как рука Яксли лежала на ее талии. Видел ее улыбку. Видел начало их игры. И теперь его роль – разжечь огонь ревности. Самый опасный этап плана скоро начнется.
Яксли, казалось, почувствовал этот взгляд на себе. Он медленно повернул голову, его голубые глаза встретились со стальными серыми глазами Драко через зал. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах мелькнуло... понимание? Азарт? Он улыбнулся Драко, коротко, вежливо, как деловому партнеру, но без тени тепла. Затем снова повернулся к Гермионе, Лиам улыбнулся шире, обнажив самые белоснежные зубы на свете, его голубые глаза блеснули. Голос стал чуть тише, интимнее.
— Тогда, Вэнди, — он протянул руку к кию, который она все еще сжимала, его пальцы слегка коснулись ее пальцев, забирая снаряд. — Позволь показать тебе, что настоящая игра только начинается.
И пространство вокруг них сжалось до зеленого сукна стола, двух пар глаз — голубых и карих, полных скрытых намерений, – и ледяного, невидимого, но невыносимо осязаемого взгляда со стороны бара. Поле битвы было обозначено. Фигуры расставлены. Оставалось сделать первый ход.
Лиам Яксли отошел, чтобы занять позицию для удара. Его движение было плавным, хищным – не просто шаг, а вторжение в ее пространство. Он наклонился так близко, что запах дорогого виски и кожи смешался с теплом его дыхания на ее щеке. Шепот был низким, вибрирующим, как гул подземного толчка, предназначенный только для нее, но несущий в себе лезвие.
— Предупреждаю, красавица... — его губы почти коснулись мочки ее уха, — Я играю грубо. Жестко. И не уступлю... даже такой очаровательной малышке.
Слова ударили не только по слуху. Они несли подтекст – обещание не просто победы в игре, а доминирования. Подавления. Это была не просто декларация стиля игры. Это был намек на правила, далекие от бильярдного этикета. На обещание давления, где границы будут размыты. Его взгляд, оценивающий, наглый, скользнувший вниз по ее фигуре, довершал посыл: «Ты – игрушка. И я сломаю тебя, если захочу».
Драко все это слышал. Сквозь тоннель легилименции, пробитый в ее сознание, слова Яксли ворвались в его разум с кристальной ясностью. И с ними – волна ее мгновенной реакции: ледяной спазм страха по спине, резкий прилив крови к лицу, сжатие кулаков у шёлкового платья. Он ощутил ее испуг, ее возмущение, ее унижение от этого «малышка». Его пальцы, сжимавшие бокал у бара, побелели. В висках застучал яростный молот. «Грубо. Жестко». Образы, которые эти слова рождали в его собственном разуме, были кровавыми. Он видел, как рука Яксли все еще виртуально лежит на ее талии, слышал этот влажный шепот в ее ухе. Мысль о том, что этот выродок посмел так говорить с ней, так на нее смотреть, так угрожать подтекстом... Стакан в его руке дрогнул, хрусталь тонко запел под давлением. Он сидел неподвижно, лицо – безупречная маска скучающего аристократа, но внутри бушевал ад. Каждая клетка его тела требовала действия – схватить, оттащить, сломать руку уроду. Но план. Проклятый план.
Гермиона не отпрянула. Она вдохнула – глубоко, почти незаметно, наполняя легкие воздухом вместо крика. Глаза, еще секунду назад широкие от испуга, сузились. Взгляд, брошенный Лиаму, утратил нарочитую невинность. В нем вспыхнул огонек – не страха, а вызова. Холодного, острого. Она даже не шевельнулась, позволив его близости висеть в воздухе как оскорбление, которое она предпочла проигнорировать. Ее губы тронула улыбка. Не смущенная, не подобострастная. Уверенная. Дерзкая.
— Я и не сомневалась... Лиам, — ее голос прозвучал четко, без тени дрожи, перекрывая гул зала. Он был как звон хрусталя – чистый и режущий. — И поверь, — она намеренно сделала паузу, глядя ему прямо в дымчато-голобые, чуть удивленные глаза, — слабину давать я тоже не собираюсь.
Ответ был идеален. Достаточно дерзкий, чтобы заинтересовать и подогреть азарт самовлюбленного мужчины, но и четко обозначающий границы. Вежливый, но с стальным стержнем внутри. Отказ играть роль испуганной «малышки». Заявление о своей силе. И вызов, брошенный прямо в лицо.
Яксли замер на долю секунды. Его полуулыбка сползла, сменившись проблеском неподдельного интереса, смешанного с раздражением. Она не сломалась. Она ответила. Его пальцы сжали кий чуть крепче. Глаза пронзили ее оценивающим, уже менее игривым и более расчетливым взглядом.
— Охотно верю, — прозвучало наконец, с новой ноткой в голосе – уважения? Или просто азарта к более сложной добыче? — Тогда покажи, на что способна... Вэнди. — Он произнес ее ненастоящее имя с нажимом, как бы присваивая.
Он отошел к столу, его спина была напряжена. Игра только что перешла на новый уровень. Из легкого флирта она превращалась в дуэль.
Драко наблюдал. Он видел ее стойкость, слышал ее ответ. Гордость? Да. Но она была отравлена ядом ревности и бешенства. Он назвал ее «малышкой». Он дышит на нее. Он смотрит на нее как на вещь. И она отвечает. Ее смелость восхищала и бесила одновременно. Он видел, как Яксли теперь смотрит на нее – не просто как на красивую диковинку, а как на противника. На «желанного» противника. Этот взгляд обжигал Драко. Его роль «ревнивого наблюдателя» перестала быть игрой. Это стало его реальностью. Жгучей, невыносимой. Он поднял бокал к губам, делая глоток виски. Огонь напитка не смог перебить горечь на языке. Он должен был смотреть. С интересом. Интерес пылал в нем, как адское пламя, пожирая изнутри.
— Это обещает быть... незабываемой партией, да?
Лиам наклонился над столом, его движение было мощным, лишенным излишней эстетики. Грубо. Жестко. Как он и обещал. Он прицелился, кий скользнул между пальцев. Щелчок раздался громко, сухо. Шары рванулись по сукну, сталкиваясь с жестокой силой. Первый выстрел в их дуэли был сделан. И Драко Малфой, сидящий в тени бара, чувствовал, как с каждым ударом шаров сжимается тисками его собственная ярость. План работал. И это было хуже любого провала.
Гермиона стояла неподвижно, другой кий уже вертикально в руке, как посох. Она чувствовала на себе два жгучих взгляда. Один – дымчато-голубой, оценивающий, полный хищного интереса, скользящий по ней открыто, как будто она уже была его добычей. Другой – невидимый, но осязаемый, как раскаленный нож между лопаток. Ледяной, яростный, невыносимо интенсивный. Взгляд Драко. Он слышал ее ответ. Он видел, как Яксли смотрит на нее. И эта тихая, сдержанная ярость, передаваемая через легилименцию, была громче любого крика. Она знала: каждое ее движение, каждое слово, каждый взгляд, брошенный Яксли, теперь будут пропущены через призму его бешенства. Игра с огнем достигла точки кипения.