47 Глава
Партия стала поединком нервов. Гермиона переняла его тактику, отточив ее до бритвенной остроты.
Взгляд.
Не оценка шаров, а оценка его. Ее карие глаза скользили по его рукам, сжимающим кий, задерживались на напряженной линии губ, опускались ниже пояса – на долю секунды, но достаточно, чтобы его пальцы дрогнули на упоре.
Прикосновения.
Проходя мимо для «оценки угла», ее плечо едва касалось его спины. Пальцы «случайно» задевали его руку, когда брала мел. Легкое дуновение дыхания на шею, пока он целился. Каждое мимолетное соприкосновение – крошечный разряд тока, сбивающий фокус.
Шепот.
Проходя мимо после своего удара, она наклонилась, будто поправить невидимую складку на сукне. Ее губы в сантиметре от его уха. — Ты же помнишь, как я двигала бедрами? Представь это сейчас... — Воздух вышел из его легких со свистом. Следующий шар пролетел мимо цели.
Напоминание о Лиаме.
Когда позиция складывалась в его пользу, она спокойно заметила, рассматривая ногти. — Интересно, Лиам так же нервничает за столом? Или он... увереннее? — Яд ревности капнул на рану. Его кий дрогнул.
Драко боролся. Яростно. Каждая клетка его тела кричала о победе. О том, чтобы загадать свое желание – «настоящее» желание, выжженное в нем ее танцем. Он видел ее уловки, чувствовал их, как удары кинжалом, но не мог не реагировать. Его концентрация была стальной, но трескалась под ее напором. Он выигрывал очко за очком, стиснув зубы, его взгляд метал молнии – ярость, азарт, неутоленную жажду. Его удары были резче, жестче, порой почти грубыми, но не всегда точными. Он гнал шары по траекториям, пытаясь игнорировать ее присутствие-пытку. Он должен был выиграть.
Счет был почти равным. Шаров на столе осталось мало. Гермиона вела, но позиция была сложной. Ее шар – 10-й – лежал у дальнего борта. Луза – под невыгодным углом. Белый – в позиции, требующей идеального винта. Она приникла к столу. Концентрация была абсолютной. Забыты и Драко, и его штаны, и игра в соблазн. Только сукно, кий, шар, луза. Удар! «Тык!». Белый рванулся, ударил по 10-му... Шар покатился, замер на самой губе лузы. Миллиметр. Не упал.
— Прощай, Грейнджер, — голос Драко прозвучал хрипло, но с ледяной ноткой триумфа. Он уже видел свою победу. Его шар – черная 8-ка – лежал идеально. Прямая линия в ближнюю лузу. Детская позиция. — Твой шар на губе (на краю). Мой – в лузе через три секунды. Ты проиграла. Снова. — Он подошел к столу, его тень упала на черный шар. Уверенно. Победно. — Готовься исполнять желание. На этот раз я...
Он не договорил.
Шар на губе лузы – 10-й - Гермионин– дрогнул. Не от сотрясения стола. Не от ветра. А как будто невидимый палец подтолкнул его. Легко. Нежно. Шар качнулся, перевалился через фатальный миллиметр... и бесшумно упал в лузу. «Бульк».
Тишина. Абсолютная. Даже озеро замерло.
Драко застыл с полуоткрытым ртом, кий занесенный для удара не шевельнулся. Его взгляд метнулся от пустого места у борта к лузе, потом – к Гермионе. Его лицо было маской чистого, немого шока. Победа, которую он держал в руках секунду назад, испарилась. В глазах – сначала недоумение, потом медленное нарастание вспышки ярости.
— Ты! — слово вырвалось, как плевок. Он ткнул кием в ее сторону, рука дрожала. — Ты сжульничала! Магия! Ты толкнула его!
Гермиона стояла неподвижно. Ее глаза были широко раскрыты, губы чуть приоткрыты от искреннего изумления. Она видела, как шар «сам» упал. Чувствовала... ничего. Ни всплеска силы, ни шепота заклинания. Только холодок недоумения по спине.
— Нет! — ее голос звучал резко, но без лжи. Только потрясение. — Клянусь, Драко! Я не... я ничего не делала! Я даже не думала! Он просто... упал!
— ВРАНЬЕ! — Он шагнул к столу, впиваясь взглядом в злополучную лузу, потом – в нее. Его лицо исказилось от гнева и неверия. — Ты... ты сделала это! Маленькая читерша! Ты не могла смириться с проигрышем!
— Это не я! — воскликнула она, широко раскрыв глаза. Она даже подняла руки, демонстрируя пустые ладони. — Клянусь! Я даже палочку не доставала! Может, ветер? Или... неровность сукна? — Предложение прозвучало абсурдно, и она это знала.
— Неровность? — он фыркнул с таким презрением, что она едва удержалась от смеха. — После полторы недели тренировок на этом столе? Ты издеваешься?!
— Смотри на меня! — она перебила, шагнув ближе к столу. Ее глаза горели не гневом, а чем-то более сильным – правдой. — Я не колдую! Никогда не жульничала в игре! Это... это что-то другое! Но факт остается фактом! — Она указала пальцем на лузу, где лежал ее шар. — Мой шар в лузе. Твой... – она ткнула пальцем в его черную восьмерку, все еще лежащую на столе, — ...все еще здесь. Ход был мой. Шар забит. Пусть и... призраком. — Она выпрямилась, подбородок дерзко вверх. Взгляд стал стальным. — Технически, Малфой, ты проиграл. И теперь ты исполняешь мое желание.
Они стояли друг напротив друга через зеленый стол. Свет шара над ними тускло мерцал, отбрасывая длинные, искаженные тени. Воздух трещал от невысказанных обвинений, недоверия и... странного, леденящего ощущения чего-то необъяснимого.
Драко смотрел на нее. Его ярость боролась с холодным анализом. Он видел ее реакцию. Видел искреннее изумление. Но шар... шар упал. Сам. Это было невозможно. Если не она... то кто? Или что? Озеро? Лес? Их собственная бешеная энергия, витавшая между ними? Мысль была абсурдной. Но другой не было.
Его взгляд упал на ее шар в лузе. Потом на свой, непобитый. Факты. Формально... она была права. Он проиграл. Его челюсть сжалась так, что заскрипели зубы. Гордость кричала отказаться, назвать это фарсом. Но... правила. Он их установил. Честная игра.
Он медленно поднял на нее глаза. Серые глубины были темны, нечитаемы. Ярость улеглась, сменившись чем-то тяжелым и опасным.
— Технически... — он произнес слово с таким презрением, что оно казалось ядовитым. — Да. — Он отшвырнул кий на песок. Звук был громким в тишине. — Ты выиграла, Грейнджер. Призраком, чудом или жульничеством – неважно. — Он сделал шаг назад, его фигура растворялась в сгущающихся сумерках за кругом света. — Говори. Какое твое... желание?
Он стоял, ожидая удара. Ожидая мести за утренний танец, за свое унижение. Ожидая чего-то жестокого, невозможного, унизительного. Его тело было напряжено как тетива, готовое отразить любой удар. Но в глубине тех глубоких глаз, где только что бушевала ярость, мелькнул иной огонек – азарта? Любопытства? Готовности принять вызов, какой бы он ни был? Гермиона видела это.
Она подняла выигрышный шар с сукна. Ее пальцы сжали гладкую поверхность. Карие глаза, полные холодного торжества, встретили его взгляд – яростный, ожидающий расплаты.
— Желание... — она начала, глядя не на шар, а на него. На его сжатые кулаки, на румянец гнева и смущения на скулах, на все еще заметное, хоть и ослабевшее, напряжение в серых штанах. — ...не будет пошлым, Малфой. Не волнуйся. — Её голос был сладким, затягивающим. — Оно будет... публичным.
Драко нахмурился. «Публичным» звучало в тысячу раз хуже.
— Что? — вырвалось у него, голос хриплый от сдержанных эмоций.
— Оно будет логичным продолжением нашей миссии. Ты же хочешь, чтобы Лиам загорелся мной?
«Нет... но сука, нам это нужно».
— Чтобы я стала его навязчивой идеей у стола и... за его пределами? — Она сделала паузу, ловя его настороженный взгляд. — Завтра, — продолжила она, медленно приближаясь к нему. Ее глаза ловили каждое его микродвижение, — ...мы идем в тот самый клуб. Где играет Лиам. Где ты планировал начать «охоту». — Она сделала паузу, наслаждаясь его нарастающим непониманием. — Ты оденешься... по-джентльменски. Смокинг... Да. Тот самый смокинг, о котором ты ностальгируешь. Холодный аристократ. Наследник Малфоев, даже если замок сгорел. — Ее взгляд скользнул вниз по его телу с преувеличенной оценкой.
Он почувствовал, как жар снова поднимается к лицу. От стыда? Гнева? Или от мысли предстать перед ней, перед миром, в одежде своего мертвого прошлого?
— И? — процедил он сквозь зубы. — Я буду там. В смокинге. Что дальше? Ты хочешь, чтобы я ему поклонился? Или сыграл Шопена с бокалом огненного виски?
Она покачала головой, все так же играя шаром в руке.
— О нет, Драко. Это слишком просто. — Она подошла еще ближе. Достаточно, чтобы он почувствовал тепло ее тела, запах пота и победы. Достаточно, чтобы увидеть, как его зрачки расширились. — Я играю с Лиамом. Как и задумано. Флиртую. Показываю мастерство. Он заинтригован. Возможно, уже считает меня своей... находкой. — Она произнесла это без эмоций, как констатацию факта. — После нашей партии, когда напряжение достигнет пика, когда он будет уверен, что я почти в его руках... — она сделала паузу, наслаждаясь предвкушением в его глазах, — ...появишься ты.
Драко замер. «Появишься ты» прозвучало как закон.
— Я? — вырвалось хрипло. — Зачем? Мы же не должны знать друг друга!
— Именно так, — ее губы тронула ледяная улыбка. — Ты появишься как незнакомец. Но не просто незнакомец. Богатый, самоуверенный, из тех, кто привык брать что хочет. — Ее взгляд снова скользнул по его фигуре с головы до ног, оценивающе. — Ты будешь в том самом смокинге. Безупречный. Опасный. Джентльмен до кончиков лакированных туфель... Увидишь, как он уже смотрит на меня... как на добычу. И ты подойдешь к столу. К нашему столу. — Она подчеркнула «нашему», и Драко почувствовал, как сжимается желудок. — Ты посмотришь на меня. Взглядом, который нельзя будет проигнорировать. Взглядом, полным... интереса. Голода. — Она сделала еще шаг, сокращая дистанцию до минимума. Он чувствовал ее дыхание. — А потом ты посмотришь на него, на Лиама. Вежливо, но с ледяной наглостью аристократа, который выше таких, как он. Холодно. И скажешь...
Она замолчала, заставляя его ждать. Заставляя представлять эту сцену. Его в смокинге. Ее, вероятно, слегка раскрасневшуюся от игры и флирта с другим. Лиама, довольного и властного.
Она положила ему руки на грудь и приподнялась на носочках до самого уха. — Скажи... — ее шепот был обжигающе тихим и интимным, — «Простите, что прерываю. Ваша партнерша... невероятна за столом». — Она наблюдала, как его челюсть напряглась. — «Я не мог не заметить. И я не могу уйти, не предложив...» — она намеренно затянула паузу, — «...сыграть с ней партию. Если вы, конечно, не против «уступить» ее мне на одну игру?». — Гермиона опустила руки и отошла на шаг, оценивая его реакцию.
Тишина. Грохочущая. Драко стоял, побледнев. Он видел всю картину. Гениальную. Беспощадную. И адски болезненную для него.
Он понял. Весь подтекст. Весь ужас ее желания.
Уступить.
Слово повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Всё было кристально ясно и идеально вписывалось в план, но было адом для него.
— Ты... — он попытался найти слова, но голос предательски дрогнул. — Ты хочешь, чтобы я сам разжег в нем еще больший интерес к тебе? Чтобы он почувствовал, что у него есть соперник? Чтобы я публично показал, что ты... что ты... — Он не мог договорить «желанна мной».
— Что я достойна внимания даже таких, как ты? — она закончила за него, подняв подбородок. — Да. Именно. Ты сделаешь меня еще более желанной в его глазах. Ты разожжешь в нем азарт обладания через соперничество. И ты будешь играть роль моего поклонника. — Ее взгляд стал стальным. — Это мое желание. Ты проиграл. Ты исполнишь.
Она бросила шар обратно на стол. Звонкий удар эхом отозвался в его груди.
Драко не двигался. Стоял как вкопанный, лицо – каменная маска, трещащая по швам от бури внутри. Он видел сцену, которую она нарисовала, с леденящей, мучительной четкостью.
Ее смех за столом с Лиамом. Искренний? Притворный? Неважно. Направленный другому. Рука Лиама на ее спине, «поддерживающая» после удара. На том месте, где его пальцы щекотали её полторы недели назад. Взгляд Лиама – наглый, оценивающий, владеющий – скользящий по её телу, по линиям бедер. Взгляд, которым он сам смотрел сегодня на тело, которое сводило его с ума. Его собственная роль. Джентльмен в смокинге. Улыбка – ледяная, вежливая. Поклон – легкий, презрительный. «Разрешите отобрать у вас вашу игрушку, сэр?». Каждое слово будет ножом по его собственному сердцу.
Ярость кипела в нем, кислая и обжигающая. Она предлагала ему стать соучастником своего собственного унижения! Подлить масла в костер своей ревности!
Страх ледяными щупальцами сжимал горло. Страх не выдержать. Страх, что, увидев Лиама рядом с ней, он забудет про смокинг, про план, про крестраж, и просто вобьет кий тому в глотку.
Восхищение – черт возьми, да! – пробивалось сквозь ярость. Это было гениально. Беспощадно. Ее уровень. Она видела его слабость – эту проклятую ревность – и превращала ее в оружие. Оружие против него самого и против их врага.
Желание. Дикое, иррациональное. Не к ней сейчас – хотя ее близость, ее запах пота и победы сводили с ума. Желание сорвать маску. Схватить ее, встряхнуть, закричать: «Ты видишь, что ты делаешь? Ты видишь, во что ты меня превращаешь?!».
Но он не закричал. Не сорвался.
Предвкушение завтрашнего ада смешивалось с ледяной ясностью: ее план был безупречен. Логичен. Смертоносен. Для Лиама. И для него. Он должен будет не просто отдать ее другому. Он должен будет сам подтолкнуть ее в его объятия, разжечь в нем страсть, а потом наблюдать начало этого флирта, притворяясь равнодушным спонсором. И все это – в смокинге, как в костюме для собственной казни. Желание Гермионы оказалось не пошлым. Оно было совершенным орудием психологической пытки, вплетенным в саму ткань их миссии. И самым страшным было то, что он согласится. Потому что это сработает. Потому что крестраж дороже его ревности. И потому что где-то в глубине, этот невыносимый жар был теперь не слабостью, а топливом для охоты. Горьким, обжигающим, но топливом.
Он медленно, очень медленно, поднял голову. Его серые глаза, скрытые льдом или разрушением, сейчас были голыми. В них читалось все: адская смесь чувств, борьба, и – решение.
— Ты... гениальна в своей жестокости, Грейнджер, — голос был хриплым, чужим. Не гневным. Раздавленным. — Это... идеально. — Он коротко, беззвучно рассмеялся, но в этом смехе была невыносимая боль. — Ты берешь мою... слабость. Мою чертову, постыдную, неконтролируемую... — он замялся, не в силах выговорить «ревность», — ...реакцию на тебя. И превращаешь ее в оружие. В приманку для него.
Он сделал шаг к столу. Не к ней. Его взгляд впился в зеленое сукно, будто ища ответа в его переплетениях.
— Ты хочешь, чтобы я сам поднес спичку к бензину, — он говорил тихо, почти монотонно, глядя на стол, а не на нее. — Чтобы я увидел, как он смотрит на тебя. Как его глаза раздевают тебя, ползают по тебе, по этой... — он жестом обозначил ее тело, — ...броне-приманке. Как он, возможно, коснется твоей руки, наклонится, чтобы шепнуть что-то грязное на ухо... И чтобы я ждал. Вежливо улыбался. Пока во мне кипит ад. — Он сжал руку в кулак. — А потом... подошел. Как наглый щенок аристократ, и попросил у него разрешения поиграть с его новой игрушкой. — Он наконец поднял на нее взгляд. В нем была бездонная мука. — Чтобы сделать тебя еще желаннее для него. Чтобы он почувствовал, что у него есть соперник. Что он может потерять тебя, едва получив.
Он резко выпрямился, отбрасывая тень на ее лицо.
— И самое паршивое... — его голос сорвался, он сглотнул ком в горле. — Я понимаю, что это сработает... Это сработает даже, если ты проиграешь. Сработает, потому что ты видела этот... жар во мне. Видела, как я сгораю. И ты используешь это. Не только против него. Против меня самого. Ты запихиваешь меня в этот проклятый смокинг и заставляешь смотреть, как ты ускользаешь к нему, зная, что каждая клетка моего тела кричит «НЕТ!». И зная, что я... — он замолчал, челюсть свело судорогой, — ...что я это сделаю. Ради крестража. Ради... черт возьми, ради чего еще? — Он замолчал, вертя головой, будто в неверии происходящего. — Ты просишь меня поджечь себя, чтобы осветить твой путь к нему, Грейнджер.
Он ждал ее ответа. Ждал оправданий, холодной логики, напоминания о долге.
Но Гермиона стояла неподвижно. Ее лицо в тусклом свете было бледным, каменным. Только в глазах, таких же темных, как у него сейчас, плавала тень боли. Жалость не только к нему. Или к себе. А к ним обоим.
— Потому что это топливо, Малфой, — ее голос прозвучал тихо, но с ледяной четкостью. — Топливо для охоты. Его ревность. Его желание обладать тем, на что претендует другой. И твоя... — она чуть запнулась, — ...твоя ярость от того, что ты должен это терпеть. Что ты должен помогать этому обладанию. — Она сделала шаг к нему, но не для близости. Для контакта взглядом. — Ты думаешь, мне легко? Знать, что его руки могут коснуться меня? Что его дыхание будет на моей коже? И что ты будешь наблюдать? — В ее голосе впервые прорвалась хрипотца, тут же подавленная. — Это ад для нас обоих. Но это сработает. Это заставит его захотеть меня с безумием, которое заставит его ошибиться. Которое заставит его довериться. И это... — она сжала кулаки, — ...это наше оружие. Твоя ревность. Моя... моя способность терпеть его прикосновения. Это цена за крестраж. За конец.
Они смотрели друг на друга, освещенные призрачным шаром. Два полководца в окопе перед самоубийственной атакой. В его глазах бушевала буря – ярость, боль, неверие, и... признание правды. В ее – стальная воля, готовая к боли, и глубокая, запрятанная горечь.
— Ты знаешь, что он захочет большего, чем партия в бильярд, — прошипел он. Не обвинение. Утверждение. Предупреждение.
— Знаю, — ответила она просто. — И ты будешь там. В смокинге. Готовый сыграть свою роль. Чтобы отвлечь. Чтобы спасти, если понадобится. Потому что ты не позволишь ему... — она не договорила, но слова «перейти черту» висели в воздухе. — Потому что крестраж нужен не сломанной Грейнджер.
Молчание снова сгустилось, но теперь оно было другим. Не враждебным. Соучастническим. Они стояли на краю пропасти, которую сами вырыли. И держались за руки, чтобы не упасть.
— Завтра, — наконец выдохнул Драко. Слова были капитуляцией и клятвой одновременно. Он поднял руки, зарывая пальцы в волосы. Движение было медленным, обреченным. — Я прийду. В этом... костюме для клоуна. — Он посмотрел на нее, его глаза все еще были темными, но теперь в них горела тусклая искра принятого вызова. — И буду улыбаться, пока он смотрит на тебя так, будто уже раздел. Буду ждать. Буду просить. А потом... отпущу. — Он сделал паузу. — Но если он тронет тебя так, как не должен... смокинг не помешает мне сломать ему руку. Публично. Со скандалом. И чертов крестраж подождет.
Она не улыбнулась. Кивнула. Один раз. Коротко. Договор. Страшный, необходимый, скрепленный их взаимной болью и взаимной целью.
— Договорились, — сказала она тихо.
***
Луна, холодная и огромная, висела над озером, превращая черную воду в ртутное зеркало. Шар над бильярдным столом еле видимо пульсировал, оставив их в серебристо-голубом сумраке. Они сидели на краю стола, плечом к плечу, ноги свесились над песком. Не касаясь. Но близко. Настолько близко, что Гермиона чувствовала исходящее от него тепло сквозь его футболку и тонкую ткань своей топика. Серебристая куртка и черная кофта, лежали на песке рядом, брошенные щиты.
Молчание было густым, но не неловким. Оно было... уставшим. Наполненным эхом щелчков шаров, несыгранных поцелуев, произнесенных и непроизнесенных угроз, и тяжестью завтрашнего спектакля. Драко смотрел на лунную дорожку на воде, его профиль был резким, отстраненным. Гермиона чувствовала напряжение в его плече под тканью.
— Драко? — ее голос прозвучал тихо, не нарушая тишину, а вплетаясь в нее. Он вздрогнул почти незаметно. — Что это за крестраж? — Она повернула голову, глядя на него. — Ты так и не сказал. Что мы должны выманить у Лиама?
Драко вздохнул. Глубоко. Звук смешался с шелестом камыша. Он подобрал плоский камень, запустил его «блинчиком» по воде, всё еще сидя на столе. Один. Два. Три прыжка. Круги расходились, разбивая лунную дорожку.
— Кольцо, — ответил он. Голос был низким, ровным, но в нем что-то дрогнуло. — Золотое. Массивное. С черным камнем. — Он сделал паузу, его пальцы непроизвольно сжались на колене.
Он замолчал, наблюдая, как последние круги растворяются в темноте. Гермиона ждала, не отворачивая головы.
— Том Реддл... — Драко произнес имя с отвращением, будто выплевывая грязь. — Он украл его. У своего же дяди. Морфуса Певелла. — Короткая, горькая усмешка. — Сумасшедшего. Жившего в руинах их поместья. Говорят, старик и так был не в себе, а после кражи кольца... совсем спятил. Орал по ночам, что «ворон унес солнце». Умер в психушке. — Драко бросил в воду еще один камень. На этот раз он утонул сразу. «Бульк». — Реддл превратил кольцо в крестраж. Вложил в него часть своей гнилой души. Потому что оно было древним. Потому что оно было связано с его кровью. И потому что он мог. — Голос Драко стал жестким. — Он всегда брал то, что хотел. Не гнушаясь ничем.
Лунный свет выхватывал резкую линию его скулы, тень под глазами. Гермиона молчала, но ее плечо чуть сильнее прижалось к его – бессознательный жест поддержки, понимания.
— После... после своего восстания, — продолжил Драко, с трудом подбирая слова, — когда он был слаб, почти призрак, он передал кольцо на хранение Яксли. Самому верному. Самому грубому и тупому псу. — Он стиснул зубы. — Но даже Яксли... даже он не был идиотом до конца. Держать такую вещь при себе? Слишком опасно. Слишком много охотников. И тогда он отдал его племяннику. Лиаму. Любимчику. Единственному, кому доверял хоть чуть-чуть. — Драко повернул голову, впервые за разговор глядя прямо на Гермиону. Его глаза в лунном свете были как выбоины во льду – темные и пустые. — Потому что Лиам был вне подозрений. Богатый магловский щегол. Не замеченный в связях с Пожирателями. Идеальный тайник. А кольцо... кольцо превратилось в дорогую безделушку в его коллекции. Еще один трофей. Он даже не знает, что держит. Знает только, что это фамильная реликвия дяди, доверенная ему на хранение. Что это стоит целое состояние. И что это... красиво. — Последнее слово он выплюнул с презрением.
Гермиона представила: Лиам Яксли. Беззаботный, богатый. Перебирающий драгоценности в сейфе своего особняка. И среди них – черный камень в золоте. Камень, хранящий часть души величайшего Темного Лорда в истории. Не зная. Не ведая. Используя его как символ статуса или залог будущих спекуляций.
— Камень Печали... — прошептала она, вспоминая легенды о кольце Певеллов. — Он же Камень Воскрешения. Или то, что люди принимали за него. — Горечь в голосе была ощутимой. — Он превратил надежду на возвращение утраченного... в сосуд для своей тьмы.
Драко кивнул, коротко и резко.
— Ирония судьбы. Ядовитая, как и все, к чему он прикоснулся. — Он снова посмотрел на воду. — Теперь оно у Лиама. Наверное заперто в самом навороченном магловском сейфе, который можно купить только за фунты. Охраняемое заклятиями, которые Яксли-старший наверняка навесил. И мы должны его достать. — Он замолчал, потом добавил, почти беззвучно. — Твоя роль... она важнее, чем кажется. Ты должна заставить его добровольно открыть этот сейф. Показать кольцо. Хвастаясь. Или... предлагая его как залог в рискованной игре. Без тебя мы... не подберемся близко.
Гермиона почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от страха перед предметом. Не от страха перед Яксли. От тона его голоса. От боли, которую он в себе душил.
Тишина снова накрыла их, но теперь она была наполнена тяжестью открывшейся правды. Не просто крестраж. Не просто опасная работа. Наследие безумия, украденное у сумасшедшего, оскверненное величайшим злом и спрятанное у легкомысленного щегла. И им двоим предстояло пройти этот путь обмана, соблазна и ревности, чтобы добыть его.
Гермиона внезапно встала, отряхнула песок с кофейных леггинсов и повернулась к Драко.
— Сними футболку, — сказала она просто. Без предисловий. Без улыбки.
Он поднял на нее взгляд, брови почти ушли в линию волос. Дикое удивление, смешанное с настороженностью, отразилось на его лице.
— Что? — вырвалось у него, голос хриплый от недавнего напряжения. — Зачем?
— Ну просто сними, — парировала она, делая легкий жест рукой, будто отмахиваясь от глупого вопроса. В ее тоне не было кокетства. Было... решение. Потребность что-то изменить. Сейчас.
Он замер, изучая ее лицо. Искал подвох, насмешку, продолжение их игры. Нашел только непроницаемую решимость и усталость, граничащую с отчаянием. Он посидел еще несколько секунд. Потом, с коротким, почти не слышным выдохом, смесь капитуляции и «черт с тобой», схватил горлышко своей белой, простой футболки и стянул ее через голову. Хлопок ткани. Он положил на то место, где она только что сидела. Его торс в лунном свете был бледным, рельеф мышц, подчеркнутых неделями стресса и тренировок, отбрасывал глубокие тени. Читая шахматная доска, на которой хотелось сыграть партию. Шрамы – старые и новые – белели призрачными линиями на коже. Он сидел, не пытаясь прикрыться, его взгляд все так же вопрошающе впивался в нее.
«Ну? Довольна? Что дальше, безумица?».
— Теперь отвернись, — последовала новая команда.
Драко не шевельнулся. Сидел, уперевшись руками о край стола по обе стороны бедер. Изучающее выражение на его лице сменилось глубокой, искренней растерянностью.
«Что она задумала? Раздеться? Ударить? Броситься в озеро?».
Каждая версия казалась абсурдной и тревожной. Его мозг, привыкший к сложным интригам, отказывался просчитывать этот простой, безумный сценарий.
— Грейнджер... — начал он, голос звучал хрипло от напряжения.
— Просто отвернись, Драко, — она прервала его, и в интонации впервые за вечер прозвучала не терпящая возражений просьба, а не приказ.
Он закатил глаза с выражением «да пошло оно все», но медленно повернулся к лесу, спиной к ней. Плечи были напряжены, спина прямая. Мысли метались.
«Что она задумала? Зачем футболка? Почему нельзя было просто сказать? Или это новый этап пытки перед завтрашним днем?».
— Не оборачивайся! — ее голос донесся резко, предупреждающе.
Он замер, челюсть сжалась до боли.
«Черт возьми, Грейнджер...».
Он слушал. Тишина. Шелест камыша. Потом... шелест ткани. Быстрый, легкий. Сброшенный топ? Леггинсы? Его воображение, подогретое ее танцем и близостью, нарисовало яркие, нежеланные сейчас картины. Челюсть сжалась.
И вот он услышал другой звук. Шелестящий всплеск. Не громкий. Не прыжок. Аккуратный вход в воду. Потом еще один. И еще. Ритмичный.
«Что за...?».
Его терпение лопнуло. Он резко обернулся.
Шок.
На краю бильярдного стола, подсвеченные шаром и лунным светом, лежали аккуратно сложенные топ и леггинсы, на песке её кроссовки. А на берегу, у самой кромки черной, лунной воды, стояла она. В одной его футболке. Белая хлопковая ткань, слишком большая, свисала чуть выше середины бедер, превращаясь в слишком короткое платье. Рыжие волосы тяжело лежали на спине. Босые ноги утопали в холодном песке. Она сделала шаг вперед, в воду. Плечи вздрогнули от первого ледяного прикосновения.
— Ты СУМАСШЕДШАЯ?! — рев сорвался с его губ, громче, чем он планировал. Он вскочил на ноги.
«Черное озеро! Октябрь! Гриндилоу! Глубины! Она с ума сошла!» — мысли неслись вихрем.
— Грейнджер! Немедленно вылезай! Вода ледяная! Тут монстры поджидают дураков! Ты...
Она обернулась, по пояс уже в черной, зеркальной воде. Лунный свет падал на ее лицо – бледное, серьезное. Но в глазах горел огонь. Не безумия. Очищающей дерзости.
— Хватит ныть, Малфой, — ее голос прозвучал четко, перекрывая его панику. Она протянула руку в его сторону, брызги сверкнули в лунном свете. — Иди ко мне.
Он замер. «Иди ко мне». В ледяную воду. В октябре. В озеро, кишащее невесть чем. В его же футболке, которая сейчас облепит ее... Он видел, как ткань на животе уже потемнела от воды, обрисовывая легкую ложбинку. Безумие. Абсолютное.
Он посмотрел на ее руку. На ее лицо. На черную воду, отражающую луну и ее силуэт. Она не шутит.
«Черт. Черт. Черт».
Он стоял на берегу, как истукан. Шок сменился невероятной, дикой смесью ярости, страхом за нее, который сжимал горло сильнее любых слов о крестражах, и... абсолютным непониманием.
«Что с ней? Победа в игре? Разговор о кольце? Завтрашний спектакль? Все это свело ее с ума?».
— Я... я не... — он попытался найти аргумент. Хотя бы один. Но в голове пульсировало. «Гриндилоу. Водяные. Ледяная вода. Ее безумие. Ее ноги в воде. Футболка... моя... на ней...».
Драко зажмурился. «Она сумасшедшая. Абсолютная, безнадежная...». Он глубоко вдохнул ледяной воздух, почувствовав, как он обжигает легкие. «Черт возьми...».
— Боишься, аристократ? — донесся ее голос. Она уже была дальше, глубже, вода колебалась у ее груди под белой, прилипшей тканью футболки.
Это стало последней каплей.
— Боже, да ты совсем... — он пробормотал, закатил глаза к луне – словно взывая к небесам о терпении, немой укор всем богам и глупым гриффиндоркам. Стянул кроссовки и носки. Не снимая серых тренировочных штанов, черт знает, что может быть в воде, и он не собирался показывать все. Шаг.
АДСКИЙ ХОЛОД!
«Сука», — подумал он беззлобно. И пошел вперед. Вода охватила икры, колени, бедра. Холод выл в жилах, выжигал воздух из легких. Он шел к ней, стиснув зубы, стараясь не думать о том, что скрыто под черной гладью воды. Шел к этой безумной, невыносимой, необходимой вспышке жизни посреди их общего кошмара. К ней. В его футболке. В их озере. Под их луной.
Шел к темному силуэту, к безумию, которое манило сильнее любого разума. Вода поднималась по его штанам, тяжелея, цепляясь за кожу. Каждое движение было преодолением. Каждый шаг – безумием.
— Ты... ненормальная... — прошипел он, уже рядом с ней, дрожа всем телом, но не от холода. От адреналина. От ее близости в этом безумном, лунном море. От того, что она стояла тут, в его одежде, улыбаясь, как будто они были на курорте, а не на пороге новой опасной лжи. — Совершенно...
Она рассмеялась. Коротко, звонко. Звук был таким же очищающим, как ледяная вода.
— Зато ты здесь, Малфой, — сказала она, брызнув в него водой. Капли ударили по лицу, холодные и резкие. — Со мной. В аду. Как всегда.
Он не ответил. Просто стоял рядом, ощущая ледяное объятие черной глади и странное тепло, исходящее от нее – от ее безумия, ее смелости, ее жизни. Завтра будет ад. Но сейчас, под холодной луной, в черной воде проклятого озера, с сумасшедшей гриффиндоркой в его футболке, он чувствовал себя... живым. Пугающе, опасно живым. И, возможно, это было единственное, что имело значение перед завтрашней игрой в соблазн и предательство.
Луна поймала ее движение – скольжение в воде, легкое, как тень. Его футболка обвилась вокруг нее темным облаком, обрисовывая бедра, когда она отталкивалась ногами. Гермиона нырнула, исчезла в чернильной глади, оставив лишь круги на поверхности. Потом всплыла уже позади него, в метре, плечи и голова, мокрые волосы, прилипшие к щекам и шее.
— Боишься, что я утащу тебя на дно?— ее голос был шепотом, но разносился по тихой воде с неестественной четкостью. Игривым. Соблазнительным. Русалочьим. Она проплыла ближе, почти касаясь его спины, но не дотрагиваясь. Вода холодила кожу, но ее присутствие, ее энергия излучали странное тепло. — Расслабься. На дне только скелеты твоего высокомерия.
Он стоял по грудь в ледяной жидкости, напряженный, как тетива лука. Но ее голос... ее плавные движения вокруг него, как круги акулы, но без угрозы... что-то отпускало. Мускулы спины под водой разгладились. Дыхание стало глубже, хоть и прерывистым. Он зажмурился, запрокинув голову к луне, позволив воде покачивать его. Ад завтрашнего дня, кольцо, Лиам – все это отступило на мгновение. Осталось только черное зеркало озера, серебристый свет и эта безумная русалка в его одежде, кружащая вокруг него.
— Мое высокомерие слишком крепко костями, чтобы его съели рыбы, — пробормотал он, но без привычной колкости. Скорее устало. Смиренно.
Она рассмеялась – легким, хрустальным звуком. И в этот момент обрызгала его. Нежно. Горстью воды прямо в лицо.
Он фыркнул, отпрянул, открыв глаза. Капли стекали по носу, по щекам, словно по фарфору.
— Грейнджер!..
— Слишком серьезен, Малфой! — крикнула она, уже отплывая ближе к берегу, но тут же обрушила на него целую лавину брызг, работая руками как веслами. Холодные струи хлестнули по груди, лицу. — Разрядись! Завтра тебе понадобится вся твоя поддельная легкость!
Шок. Потом вспышка. Не ярости. Азарта. Дикого, детского, забытого. Ледяная вода ударила в лицо – и смыла последние остатки оцепенения.
— Ты сама напросилась! — рыкнул он и ринулся в атаку. Не плавно. Не грациозно. Резко, как лев. Он загремел по воде, поднимая фонтаны брызг, пытаясь настичь ее ускользающий силуэт.
Он гнал ее по черной глади, мощные гребки рассекали воду. Она ускользала, как угорь, ныряя под него, выныривая с другой стороны, снова обдавая его брызгами. Его футболка на ней вздувалась пузырем, обнажая на миг мокрый край белья, прежде чем снова упасть складками.
Они носились по залитой лунным светом заводи, как дети, забывшие о войне, о крестражах, о завтрашних ролях. Смех Гермионы смешивался с его хриплым «Ага!» и шумом брызг. На мгновение он поймал ее, обхватил сзади, поднял над водой – она вскрикнула, брыкаясь. Он пошатнулся, они грохнулись в воду вместе, взметнув фонтан, и вынырнули, отплевываясь. Она снова брызнула в него и начала отплывать. Он рванулся к ней. Мощные гребки, вода кипела вокруг. Гермиона визгнула и нырнула, как выдра. Его рука схватила лишь скользкий край мокрой футболки, ткань вырвалась. Он увидел мелькнувшие под водой бледные лодыжки – и ухватился. Пальцы впились в холодную кожу. Она вынырнула с воплем, отбиваясь. Обернулась, обхватила его шею мокрыми руками и прижалась всем телом, пытаясь завалить. Ее грудь в мокрой, тонкой ткани футболки – холодная и упругая – на мгновение прижалась к его голой груди. Жесткий мышечный рельеф его торса против мягкой упругости ее тела. Тепло, пробивающее ледяную воду. Искра тока пробежала по нервам сквозь лед. Он ахнул, не от боли. И ушел под воду, утягивая ее за собой. Их ноги сплелись в темноте – его штаны, ее голые бёдра под футболкой. Борьба превратилась в странный, близкий танец в зеленоватой мгле. Он видел ее широко раскрытые глаза, пузырьки воздуха у губ. Его рука скользнула по ее ребрам, пытаясь щекотать, но наткнулась на грудь под футболкой. Она выгнулась, вырвалась, вынырнула, отчаянно хватая воздух. Она отомстила. Вскочила ему на спину, обвив ногами его поясницу под водой. Ее бедра сжали его, пятки уперлись во внутреннюю часть бедер, мокрые предплечья обвили его шею, не душа, но прижимая. — Ну что, Малфой... сдаешься? — кричала она ему в ухо, смеясь и задыхаясь. Он почувствовал ее дыхание, горячее на ледяной коже. И ушел на глубину, пытаясь её сбросить. Ее ноги сжали его еще сильнее, пятки уперлись ему в низ живота. Его руки нашли ее бедра под футболкой, пальцы впились в гладкую, холодную кожу, пытаясь оторвать. Она вскрикнула – не от боли, от неожиданности. Ткань футболки задралась, обнажив поясницу. Он почувствовал голую кожу под пальцами. Взрыв в мозгу. Он отпустил, как ошпаренный. Вода была ледяной иглой, но под кожей пылал пожар. Они вынырнули, фыркая, смеясь сквозь стук зубов, после бессмысленной возни – толчков, брызг, попыток утопить друг друга по-детски. Серебристые дорожки от их движений расходились по чернильной глади.
Гермиона откинула с лица тяжелые, липкие пряди, увидев, как он делает то же самое. Его волосы цвета луны прилипли темными прядями ко лбу и к вискам. В глазах, таких же широких и темных в полутьме, как у нее, все еще плясали отблески недавней ярости, но под ней – что-то иное. Настороженное. Ожидающее. Дыхание рваное, пар клубился над водой. Смех затих, растворившись в тишине озера и их собственных хриплых вдохах. Адреналин бил в виски, но уже не от борьбы.
Сорок метров от берега.
Три метра друг от друга.
Он повернул голову. Она – тоже. Их взгляды столкнулись. Его глаза, как айсберг. Её глаза, как пропасть.
На мгновение замерли, ловя дух. Капли стекали с ресниц Драко, с кончика носа Гермионы. Луна освещала ее лицо – раскрасневшееся, живое, с глазами, темными и огромными в полумраке. Его футболка липла к ней, обрисовывая то, что скрывала днем спортивная форма. Его – напряженную шею с каплями воды, стекающими по острым ключицам, волосы слипшиеся на лбу.
Расстояние сокращалось. Неосознанно. Не по приказу. Не по плану. Тихо, неотвратимо, как лунная дорожка на воде. Они не плыли – их тянуло. Магнитом боли, желания, безумия этой ночи у чертового озера. Ноги не касались дна. Просто еле ощутимое отталкивание от пространства воды.
Три метра. Он видел, как капля скатилась с ее виска на шею, скрылась под воротником его футболки.
Два метра. Она видела, как его взгляд скользнул вниз, к тому месту, где мокрая ткань обтянула ее грудь.
Один метр. Он почувствовал исходящее от нее тепло сквозь ледяную воду. Уловил запах – озеро, ночь, и под ним – ее. Груша. Мед. Что-то неуловимо Грейнджеровское.
Полметра. Ее рука случайно задела его предплечье под водой. Искра. Не от холода. От прикосновения. Она не отдернула. Он не отплыл.
Сантиметры. Их дыхание смешалось. Горячие облачка пара на холодном воздухе сплелись в одно. Он видел каждую каплю на ее ресницах. Видел, как ее зрачки расширились в темноте. Видел легкую дрожь губ – от холода? От чего-то еще? Ее грудь под мокрой тканью почти касалась его груди.
Миллиметры. Они не касались. Почти. Просто вибрировали в этом микроскопическом зазоре, передавая волны тепла, электричества, безумного притяжения. Воздух трепетал. Каждая клетка Драко кричала о близости, о запахе ее мокрых волос и озера, о тепле, исходящем от ее кожи сквозь мокрую ткань его футболки. Он чувствовал ее дыхание – горячее, влажное, прерывистое – на своих губах. Свои губы приоткрылись, невольно, ловя ее выдох. Ее губы ответили – влажные, чуть приоткрытые. Воздух между ними стал густым, сладковато-горьким от озера и чего-то другого, первозданного.
До дрожи. Тело кричало. Нервы пели высокую, вибрирующую ноту. Он видел, как по ее скуле бегут мурашки – не от холода. От этого. От микроскопического миллиметра, отделяющего их губы. От этого обмена дыханием, который был интимнее любого поцелуя. Только губы – в губы, передавая друг другу дыхание. Ее выдох – его вдох. Его выдох – ее вдох. Цикл безумия. Каждое соприкосновение воздушных струй било током ниже живота. Дрожь пробежала по нему – не от холода. От усилия не двинуться. От усилия не сломаться. Они застыли. И произошло касание. Касание основанием нежной кожи губ. Волна возбуждения, тяжелая, сладкая, накатила вниз живота с такой силой, что Драко зажмурился.
Мысли влетели в голову с пулеметной очередью разрывающей череп.
«ПРОКЛЯТОЕ озеро келпи гриндилоу вода лед холод смерть А Я ГОРЮ её губы миллиметр дыхание её дыхание ГОРЯЧЕЕ Завтра Лиам смокинг поклон наблюдать как он смотрит на неё КАК Я НА ЕЁ ГРУДЬ ПОД ТОПОМ нет сейчас ОНА МОЯ бильярд её тело словно ПЛАНЕТАРИЙ она висит на МНЕ как драгоценный КАМЕНЬ КРЕСТРАЖ кольцо Певелл Реддл ПУСТЬ ГОРИТ душа задача провал ЕЁ ГЛАЗА сейчас огромные ЧЁРНЫЕ как бездны втягивают ОНА В МОЕЙ футболке ткань липнет к изгибам БЕДРА ТАЛИЯ Нельзя ОНА плачет Я УМИРАЮ я плачу ОНА ЖИВЕТ устал Я НЕНАВИЖУ ЕЁ ложь НЕЛЬЗЯ перейти черту Я ХОЧУ ЕЁ правда СУКА КАК Я ХОЧУ разрушить всё план АД но ЕЁ ДЫХАНИЕ НА МОИХ ГУБАХ ЭТО ЖИЗНЬ ЭТО ЖАР Война хижина ЖВАЧКА боль мороженое ненависть а СЕЙЧАС ТОЛЬКО ЭТО ДЫХАНИЕ И холод воды И ЖАР ПОД КОЖЕЙ будущее ЧЕРТОВО будущее ОНА сумасшедшая Я сумасшедший мы оба сгорим ЦЕЛУЙ ЕЁ СЕЙЧАС ЖЕ ПОКА ОНА ЗДЕСЬ ПОКА ОНА ДЫШИТ ТВОИМ ВОЗДУХОМ ПОКА ОНА НЕ УШЛА К НЕМУ нельзя НО Я НЕ МОГУ ОСТАНОВИТЬСЯ».
— Я... я не могу остановиться... — Слова вырвались из него хриплым шепотом. Не просьба о разрешении. А признание поражения. Капитуляция перед силой, что тянула его к ней сильнее гравитации, сильнее разума.
Она не моргнула. В её глазах не было страха. Не было игры. Была та же буря. Та же капитуляция.
— Не останавливайся... — прошептала она. Голос тише шелеста воды, но яснее грома в его сознании . Разрешение. Приглашение. Умоление. Прыжок в пропасть вместе.
Он застыл. На грани. Последняя мысль пронеслась, яркая и короткая, как вспышка.
«Я погублю нас обоих. Сожгу все мосты. Предам завтрашний день. Но если я не поцелую ее сейчас... я сдохну. Здесь. В этой ледяной воде. От желания. От неё».
Миллиметр исчез.
И он упал.
В бездну.
Не удар. Не захват. Касание. Легчайшее. Нижней губой о верхнюю. Просто констатация: «Мы здесь. Мы так близко. Мы дышим одним воздухом». Кожа к коже. Холодная, мокрая, потрясающе живая. Потом – сильнее. Нежно. Как первый луч солнца после долгой ночи. Он почувствовал ее вздох – теплый, влажный, прошедший прямо в его раскрытые губы. И ответил своим. Глубже. Потом губы приоткрылись чуть больше. Не для страсти. Для исследования. Для вопроса. Его верхняя губа скользнула по ее нижней – медленно, вопросительно. Ее ответ – легкое движение навстречу, с той же нежностью, с тем же вопрошающим чудом.
Поцелуй.
Губы прижались к ее губам не в яростном натиске, а в нежном, сладком усиленном прикосновении. Как проверка реальности. Как первый глоток воды после пустыни. Не как взрыв, а как прикосновение к чему-то хрупкому и запретному после долгого голода. Это не был поцелуй страсти. Это был поцелуй открытия. Потерянного рая. Почувствовать. Узнать. Сравнить с тысячей украденных взглядов и воображаемых сцен. Холод ее кожи, тепло ее рта, солоноватый вкус озера, груша, пергамент, мед, безнадежность.
Он почувствовал, как она вздрогнула всем телом, не отстраняясь, а прижимаясь. Ближе. Очень близко. Ее руки, холодные, дрожащие, поднялись, коснулись его щек, его мокрых волос, вцепились в плечи.
Поцелуй длился мгновение. Вечность. Время остановилось. Сузилось до точки соприкосновения губ, до смешанного дыхания, до дрожи, пронизывающей их обоих – уже не от холода, а от шока и признания.
Его рука, действуя сама по себе, обвила ее талию под водой, под мокрой футболкой, притягивая на максимум. Ее пальцы уже в его мокрых волосах. Дыхание сплелось воедино – горячее, прерывистое, общее.
Руки сплелись, тела прижались, несмотря на воду, на одежду, на весь мир. Футболка на ней стала не барьером, а еще одним слоем мокрой, скользкой плоти, о которую терся его обнаженное торс.
Завтрашняя игра с Лиамом только что стала в тысячу раз опаснее, сложнее и мучительнее. Потому что теперь, между ними было это. И никакой крестраж не мог затмить его жгучий, соленый, запретный вкус.
Они целовались посреди Черного Озера, под холодной луной, в его мокрой футболке и мокрых штанах, забыв о крестражах, о Лиаме, о завтрашнем спектакле. Забыв обо всем, кроме тепла друг друга в ледяной вселенной. Это было безумие. Это было самоубийство. Это было единственное, что имело смысл прямо сейчас.
И тогда пришел холод.
Не просто озноб от воды. Не ветер с озера. Это было иное. Абсолютное. Как будто сама душа вывернулась наизнанку, обнажившись перед бездонным вакуумом. Он въелся в кожу иглами изо льда, пронзил мышцы, кости, впился в самое нутро. Больше чем холод – отсутствие тепла. Отсутствие жизни.
Гермиона дрогнула, будто сквозь неё прошел разряд тока. Ее губы разомкнулись с резким, хриплым всхлипом, оборвавшим поцелуй. Глаза, секунду назад закрытые, широко распахнулись – не от страсти, а от первобытного ужаса, знакомого слишком хорошо. Она инстинктивно повернула голову назад и вверх, ища источник этого невыносимого, высасывающего душу холода.
Драко почувствовал ее рывок, ледяное вторжение в момент близости, и его собственная ярость смешалась с инстинктивным страхом. Он последовал за ее взглядом.
Небо.
Луна, холодная и ясная минуту назад, теперь казалась затянутой грязной вуалью. Но это была не туча. Это были они.
Фигуры. Темные, разорванные, как клочья гниющей ткани. Парящие высоко, почти у кромки облаков, но их присутствие тянулось вниз, как щупальца холода. Они двигались беззвучно, извиваясь в воздухе с неестественной, отвратительной плавностью. Как огромные, мертвые рыбы в черном аквариуме ночи. Их пустые капюшоны были обращены к земле, к хижине, к ним.
Дементоры.
Не один. Не два. Десятки. Тени скользили по лунному свету, множились, заполняя горизонт зловещим, плывущим строем. Воздух густел с каждой секундой, пропитываясь ледяным отчаянием. Шум озера, шелест камышей – все звуки мира затихали, поглощаемые нарастающим гулом абсолютной тишины и всепроникающего холода. Казалось, сама тьма ожила и поползла с неба.
Шок сковал их обоих. Не просто испуг. Оцепенение. Как у кролика перед удавом. Холод дементоров выедал мысли, оставляя только ледяное, беззвучное «Нет». Футболка на Гермионе прилипла к телу, но теперь она дрожала не от озноба – ее трясло мелкой, неконтролируемой дрожью, зубы стучали. Глаза, огромные и черные от ужаса, были прикованы к небу. Она инстинктивно прижалась к Драко, ища тепла, которого уже не было.
Драко не шевелился. Его рука все еще лежала на ее талии, но пальцы окоченели. Его лицо в лунном свете стало мертвенно-бледным, резче выступили скулы, глаза превратились в две щели, полные чистого, животного узнавания. Он видел их слишком много раз. В Азкабане. В боях. Но никогда столько. Никогда так... целенаправленно. Их курс... они плыли прямо к ним.
Гермиона повернула голову к нему. Медленно. Шея скрипела от холода. Их взгляды встретились в лунном мраке, теперь отравленном нависшей тенью.
В глазах Драко паника. Ярость. Но главное – стремительный, холодный расчет, пробивающийся сквозь шок. Бежать. Сейчас. Куда угодно. Защитить ее. Но бежать было не куда, вокруг только вода. Сорок метров от берега. Да и они не успеют.
В глазах Гермионы ужас. Осознание. И вдруг – жгучий, самоуничтожающий стыд. «Идиотка. Глупая, слепая идиотка».
До нее дошло. Озеро. Черное Озеро. То самое место, где когда-то дементоры нашли Сириуса Блэка. Нашли потому, что он, измученный, отчаявшийся, пришел сюда – к воде, к месту хоть какого-то уединения, хоть какого-то воспоминания. И они почуяли его боль. Как почуяли сейчас их боль. Их страх. Их вспыхнувшую, как факел, но такую хрупкую надежду в этом поцелуе. Они подали сигнал. И кричали о себе без слов.
— Они... нашли нас... — её голос сорвался, хриплый, чуждый. Она была первой, кто смог заговорить, но Драко даже не мог моргнуть.
Над головой нарастал гул. Не звук. Вибрирующая тишина. Давящая, вымораживающая волю. Воздух сгущался, становился вязким, как сироп. Каждый вдох обжигал легкие холодом отчаяния. На водной глади, в ускоренном темпе начали появляться ледяные узоры.
Дементоры спускались, как черные, гнилые парашюты. Плавно. Неумолимо. Прямо к месту, где они находились в воде. К месту их поцелуя. К месту их предательски яркого счастья. Они чувствовали эхо эмоций, витавшее над водой, как кровь в океане для акул.
Они уже были близко. Очень близко.
— Драко... — успела прошептать Гермиона, ледяной ужас сковал горло.
Но было уже поздно.
Первый Дементор, низко пронесся над водой и нырнул. Не в воду. В Драко.
Тот завис в озере, еще храня на губах вкус ее поцелуя, его глаза, широко раскрытые, отражали приближающийся кошмар. Он вскрикнул – не от страха, а от физической боли, когда тварь прошла сквозь него. Ледяные щупальца впились не в тело, а в самую суть. В душу. В воспоминания. В жизнь.
Он взвыл. Звук был нечеловеческим – хриплый, полный невыносимой агонии. Его глаза закатились, тело выгнулось в неестественной судороге. Рука, только что державшая Гермиону, бессильно разжалась. Он не тонул — его подняло. Сила дементора приподняла его тело над водой, удерживая в мертвой хватке. Из его открытого рта вырвалось серебристое сияние – нечеткое, дрожащее, как пламя свечи на сквозняке. Его счастливые воспоминания. Детская улыбка матери? Первый полет на метле? Даже жар ее губ после поцелуя? Все вытягивалось, утекало в бездонную пустоту капюшона.
Он отпустил ее. Прямо посреди ледяного озера, под нависшей стаей Дементоров.
Гермиона вскрикнула, инстинктивно пытаясь схватить его, притянуть к себе. Она захлебнулась ледяной водой, пытаясь удержаться на плаву одной рукой. Беспомощность была удушающей. Но ее пальцы скользнули по мокрой коже. Его будто магнитом притягивало к дементору. Она осталась одна. В ледяной воде, в одной его футболке, лицом к лицу с небесными хищниками. Ужас парализовал сильнее холода. Она видела, как первый Дементор завис над телом Драко, продолжая высасывать из него свет, тепло, надежду. Его лицо стало восковым, мертвенно-бледным.
И тогда пришел второй. Скользнул над водой, как акула. Пустой капюшон оказался в сантиметре от ее лица. Она почувствовала не дыхание – отсутствие дыхания. Вакуум. Вечность холода и отчаяния. Их «поцелуй» был неприкосновением смерти. Лед пронзил ее вены, пополз к сердцу. Не холод октября – холод космоса, вечности, небытия. Она перестала чувствовать воду, свои ноги, свое сердце. Остался только всепоглощающий ужас и ощущение, как что-то важное, жизненно важное, вырывают из ее грудной клетки. Ее тоже подняло над водой. Сила дементора вырвала ее из объятий озера. Она висела в воздухе, в метре от Драко, видя, как из ее собственного рта тянется тонкая, дрожащая струйка серебристого тумана – память о смехе родителей? О смехе друзей в Хогвартсе? О тепле библиотеки? О счастливых воспоминаниях с Драко? Все утекало. Пустота. Нарастающая, леденящая пустота.
Потом... отпустили.
Сила, державшая их над озером, исчезла. Они рухнули в черную воду с головой, как мешки с камнями. Холод обжег, вода хлынула в нос, в рот. Инстинкт выживания. Гермиона отчаянно забила ногами, руками, вытолкнула себя на поверхность. Глоток воздуха! Ледяной, но живительный! Она увидела рядом Драко, который тоже вынырнул, отплевываясь, его лицо было мертвенно-бледным, глаза – безумными от пережитого кошмара. Он едва держался на плаву.
— Палоч... – успел он прохрипеть.
Но было поздно. Третий дементор. Он не стал выбирать. Он накрыл их обоих сразу. Волна отчаяния, в тысячу раз сильнее прежней, сбила их с ног еще до того, как невидимые щупальца впились. Их снова подняло над водой, скрутило в ледяном объятии нежити. Серебристый туман вырывался сразу из двух ртов, сливаясь в жалкую, дрожащую ленту перед жадными капюшонами. Гермиона чувствовала, как уходит память — о запахе книг? О теплом хлебе из пекарни рядом с хижиной? Ощущение его руки на своей? Все замещалось тьмой. Холодной. Беззвучной. Вечной.
Отпустили.
Снова падение в ледяную бездну. Удар о воду. Темнота. Паника. Борьба за воздух. Выныривание. Глоток. На этот раз сил было меньше. Драко захлебывался, его движения стали вялыми. Гермиона чувствовала, как тяжелеют ее собственные конечности. Пустота внутри росла, выедая волю.
И снова... тени над водой. Новые капюшоны. Развернутые. Готовые.
Они вынырнули, глаза, полые от ужаса, встретились на долю секунды. В них не было мысли, только животный страх и вопрошание: «Почему?».
Цикл ада повторялся. Подъем. Высасывание души. Серебристые клочья воспоминаний, утекающие в небытие. Падение. Утопление. Выныривание. Отчаянный глоток воздуха, смешанного с предсмертным хрипом. С каждым разом сил оставалось меньше. С каждым глотком воздуха в легкие входило больше ледяной безнадежности. Вода казалась гуще, чернее. Сопротивляться было все тяжелее. Они больше не кричали. Только хрипели, захлебывались и снова поднимались в воздух навстречу капюшонам, теряя по кусочку себя, по последнему теплому воспоминанию, превращаясь в пустые, дрожащие оболочки в ледяной воде под безмолвным, мертвым небом.
В один из кратких моментов выныривания, когда рот Драко судорожно ловил воздух, а взгляд упал на темный берег, где лежали палочки – их единственное спасение – в его заледеневшем мозгу мелькнула мысль, острая и ясная, как обломок стекла.
«Кровь».
Библиотека. Тот случайный ритуал переплетения книг. Порез. Их кровь, смешавшаяся на древнем пергаменте. Его кровь в ее жилах — не его кровь, а того Драко. Но он тоже Драко, хоть и из будущего. И это тоже его кровь. Его проклятье.
Их ищут. Не просто его. Ищут их. Потому что его двойник применил Непростительное к Монтегю. Круциатус. За то, что тот посмел... прикоснуться к ней. Загнал того урода в безумие. И теперь Министерство, Азкабан... они ищут Драко Малфоя. А нашли его кровь. В ней. Они тронули ее. Из-за него. Из-за его крови в ее жилах. Из-за его поступка. Теперь охотники знали не только его лицо. Они знали его слабость. Его метку. Ее.
Он нырнул. Не вверх за воздухом. Вниз. Глубоко. В черную, ледяную тьму озера. Прочь от световых пятен луны, прочь от дементоров, кружащих над местом, где он только что был. Его тело горело от недостатка кислорода, но адреналин и ярость – ярость за нее, за себя, за того Драко, за несправедливость – гнали вперед. Он плыл под водой, отчаянно работая онемевшими ногами и руками, ориентируясь по тусклому свету их магического шара над столом. К берегу. К палочке.
Над водой, лишенная его поддержки, физической и магической (смешение крови работало в обе стороны), Гермиона слабела быстрее. Очередной вдох дементора вырвал из нее остатки детской радости от первого полета на метле. Она упала в воду, не успев набрать воздух. Вынырнула, захлебываясь, кашляя ледяной жижей. Глаза, полные паники и предательской слезы, метнулись туда, где он исчез. Пустота. «Он бросил? Нет... не мог...». Но дементор уже плыл к ней, капюшон развернут, бездна вдоха раскрывалась. Она зажмурилась, ожидая, как последние теплые воспоминания – его поцелуй, после бешеных детских догонялок – будут вырваны навсегда.
Драко с усилием бежал на берег на ослабевших ногах. Вода цеплялась за штаны, тянула вниз, как руки утопленников. Он выкарабкался, мокрый, дрожащий не от холода, а от всепоглощающего страха. Руки нащупали палочку, валявшуюся рядом с кофтой. Его оружие. Его проклятие.
Он вскочил, рванул к озеру по колено. Ум лихорадочно искал формулу, силу, что угодно, чтобы спасти ее. Но в груди — только ЛЕД. Лед страха, лед воспоминаний. Лед его прошлого. Лицо, искаженное гримасой усилия и нечеловеческой ярости, было обращено к небу, к подступающим теням. Безнадежная мука сковала горло. Палочка в дрожащей руке была бесполезным прутиком. Он не мог вызвать Патронус. Проклятие крови, клеймо Пожирателя – они навсегда отрезали его от этого чистого, защитного света.
Перед ним разворачивалась картина АДА.
Черная вода. Гермиона, в его огромной футболке, превратившейся в мокрый саван, снова исчезла под поверхностью. Пузыри воздуха, как предсмертный хрип, всплывали там, где только что было ее лицо. Холод смерти. Дементоры, как гнилые плоды, сорванные ветром, скользили над самой водой. Их гнилостное дыхание уже тянуло к месту, где она всплыла секунду назад – бледная, с синеватыми губами, закрытыми глазами и нехваткой воздуха. Их капюшоны поворачивались в ее сторону. Щупальца отчаяния протягивались к ее теплу, к ее свету, к ее душе.
Варианты метались в голове, как пойманные мухи.
Броситься вглубь. Нырнуть за ней. Вырвать из ледяных рук дементоров. Но что он сможет сделать голыми руками против существ, питающихся душой? Он утонет вместе с ней. Или вынырнет пустым.
Стрелять темными заклятиями. «Экспеллиармус»! На дементора? Бесполезно. «Круциатус»!? Смешно. «Авада Кедавра»? Против бестелесной тени? Сама мысль была абсурдна. И опасна. Зеленый свет в ночи привлечет кого угодно.
Кричать. Звать на помощь. Кого? Озеро было безлюдным. А если кто и придет... Это мог быть кто угодно. Враг. Свидетель. Лишняя угроза.
Выбор между двумя смертями.
Она захлебнется. Холодная, жестокая, физическая смерть. Тело найдут позже. Или не найдут вовсе. Черное озеро не отдает своих жертв.
Они доберутся до нее. Душа будет вырвана. Останется пустая оболочка, дышащая, но мертвая. Хуже смерти.
«Что хуже?». Мысль пронзила мозг, как ледяная игла. «Быть трупом или пустым сосудом? Для нее? Для меня? НЕТ! АБСУРД. АБСУРД. ЕБАНЫЙ АБСУРД. Я НЕ МОГУ. Я НЕ МОГУ ПОТЕРЯТЬ ЕЁ СНОВА БЛЯТЬ! НЕТ! БЛЯТЬ!».
Его рука с палочкой дернулась вверх – инстинктивный жест, лишенный цели. Бессилие. Горькое, унизительное, разъедающее. Он был Малфой! Он владел темной магией, перед которой трепетали! А сейчас не мог спасти любимую девушку от собственной глупости!
— НЫРЯЙ! – дикий вопль сорвался с его губ. Безумный, отчаянный приказ. — ЕСЛИ ОНИ БЛИЗКО — ВНИЗ! В ЛЕДЯНУЮ ТЬМУ! ДАЙ МНЕ ВРЕМЯ! — Но время на что? Он видел, как ее глаза, полные немого укора и паники, мелькнули перед тем, когда она снова ушла под воду, спасаясь от щупалец. Это было хуже пыток Круциатусом.
Логика была чудовищной. Гнилой. Но в панике, под ледяным ветром отчаяния, исходящим от дементоров, она показалась... единственной соломинкой. Решение. Оно пришло не из разума. Из той самой темной бездны, что когда-то привела его к Темному Лорду. Из отчаяния, похожего на бешенство. Безумное. Самоубийственное.
Его рука, вскинутая с палочкой, задрожала. Не от холода. От внутренней битвы. От невозможности выбора. Оба варианта – смерть. В лучшем случае – смерть тела. В худшем – смерть ее.
Выбор? Какого черта выбор?! Он знал, что оба варианта – смерть. Утонуть? Или лишиться души, стать пустой? Что хуже? Для нее? Для него? Его рука дрожала так, что палочка вот-вот выпадет. Вода, казалось, впитывала его панику, его бессилие, делая их гуще, тяжелее.
— Нет... НЕТ! — хриплый вопль сорвался с его губ, неразборчивый, полный животного отчаяния.
Не думая, только чувствуя дикую, неконтролируемую потребность действовать, он рванул палочку вниз, собрав всю ярость, весь страх, всю нерастраченную магию, что клокотала в нем. Не для света. Для силы. Грубой, неконтролируемой силы.
Он сделал это. Почти машинально. Движимый чистейшим, животным инстинктом.
— ВИНГАРДИУМ ЛЕВИОСА! — проревел он, и заклинание рванулось из палочки золотым лучом дикой энергии. Оно ударило не в дементоров. Оно ударило в воду перед тонущей Гермионой. А потом рванул палочкой – вверх! Резко! С бешеной силой! Не заклинание. Инстинкт. Желание вырвать ее оттуда!
Эффект был мгновенным и чудовищным. Черная вода вздыбилась. Не волной. Столбом. Мощным, искаженным силой вихрем, подхватившим ее тело, как щепку. Его футболка взметнулась, обнажая бледные, мурашками покрытые ноги, живот. Ее отбросило выше дементоров. На четыре, пять метра в ледяной ночной воздух. Как тряпичную куклу. Высоко. Ее тело в мокрой, облепившей футболке описало дугу в лунном свете. Руки и ноги безвольно раскинулись. Голова запрокинута. Она не кричала. Не дышала? Или уже не могла?
Он поднял ее над водой. Прямо к ним.
Дементоры замерли. Их безликие капюшоны повернулись к неожиданному дару, поднесенному самой тьмой. Тепло. Жизнь. Страх. Все, что они жаждали, было выставлено перед ними, поднятое на серебряном блюде магии самого Пожирателя Смерти.
Они набросились. Не медленно, не томно. С жадностью голодных псов, увидевших кусок мяса. Десятки черных, развевающихся теней ринулись к зависшему в воздухе телу. Они облепили ее сверху, как смола, как черная паутина. Образовали клубящийся, леденящий душу полу-шар тьмы, в центре которого ее бледное лицо с беззвучно открытым ртом. Щупальца холода и отчаяния впивались не в кожу, а сквозь нее, прямо в душу.
Драко замер. Сердце остановилось. Мир сузился до этой черной тьмы в небе. До немого крика в его собственной груди.
И тогда он увидел.
Как свет от её тела – тот самый, яростный, гриффиндорский свет, что злил и притягивал его – начал гаснуть. Затягиваться серой пеленой небытия. Он не спас ее. Он подал ее дементорам на блюдечке. Своим безумием. Своей темной силой. Своей неспособностью быть чем-то иным, кроме как тем, кем его сделали. Видел, как из её губ, вышла голубая светящаяся сфера. Она не плыла к небу, как в сказках. Она вытекала. Медленно. Мучительно. Как кровь из смертельной раны, направляясь в черную пасть окружающей ее тьмы.
Вид этого угасающего света, этой последней, хрупкой искры ее – ее упрямства, ее ума, ее безумной смелости, бросившейся в ледяное озеро, – стал последним ударом.
По щеке Драко, смешиваясь с ледяной озерной водой, покатилась слеза. Горячая. Соленая. Первая. Потом вторая. Он не всхлипывал. Не рыдал. Он стоял, сжав палочку до боли, глядя в небо, где погасал последний свет Гермионы Грейнджер, и слезы текли сами, тихие свидетели абсолютного краха. Его магия, его темная сила, его отчаянный рывок... все, что он сделал, лишь поднесло ее к пасти тьмы.
Он проиграл. Не партию. Все. Единственное, что светилось в его проклятом мире, угасало на его глазах, и он был бессилен остановить это. Бессилен даже упасть на колени. Он мог только стоять в ледяной воде и смотреть. И чувствовать, как внутри умирает что-то последнее, что еще могло плакать.
И тогда случилось.
На другом берегу, будто из самой густой тени под старыми ивами, возникла точка. Маленькая, дрожащая, как светлячок в тумане. Светло - голубая.
Драко замер, не веря глазам. Слезы искажали зрение. Что это? Галюцинация? Последний проблеск сознания перед тем, как дементоры доберутся и до него?
Точка росла. Не просто увеличивалась – пульсировала, набирая силу с каждым ударом его бешеного сердца. Она вытянулась, сформировала очертания... зверька? Маленького, стремительного, сотканного из чистого, леденящего света. Он не успел разглядеть – Ласка? Лиса? Хорёк? Существо было слишком призрачным, слишком не от мира сего. Оно излучало холодный серебристый свет патронуса. Лед жизни, лед ярости, лед неистребимой воли.
Зверек рванул с места.
Не бежал по воде – мчался по воздуху, оставляя за собой голубой светящийся шлейф, как падающая звезда. Он проносился сквозь стаю дементоров, не атакуя, а сжигая их своим присутствием. Он несся к висящей в ледяном плену Гермионе – прямое, неудержимое пламя надежды.
И исчез.
Не растворился. А ворвался ей в грудь. В самое сердце. В то место, откуда только что вытягивались сияющие нити ее души.
Она услышала собственный стон – слабый, умирающий. Силы покидали тело. Футболка Драко, мокрая и тяжелая, тянула вниз. Черное озеро ждало. Но она висела в воздухе, а дементоры висели над ней, высасывая последние искры жизни, последние обрывки счастливых воспоминаний – запах книг в Хогвартсе, смех Рона, тепло солнечного дня на трибуне квиддича... Драко... любимый Драко. И настоящий и будущий. Все тускнело, замещалось ледяным мраком.
И в этот миг абсолютной тьмы, где-то в глубине ее замерзающего сознания, слабо, как отголосок из другого мира, вспыхнул крошечный голубой свет. Слабый. Теплый. Как далекая звезда. Ее Патронус? Или просто последняя вспышка угасающего мозга? Она не знала. Знала только, что надо держаться. За этот свет. За его имя. За крестраж. За что угодно. Но держаться.
На миг все замерло. Дементоры застыли в своих позах. Драко перестал дышать. Даже вода, казалось, перестала шелестеть. Тело Гермионы вздрогнуло в воздухе. Сначала слабо. Потом сильнее. И тогда...
Она засветилась изнутри.
Не яркой вспышкой. Мягким, теплым свечением. Сначала – слабая, еле видимая пульсация в центре груди, где мгновение назад вытягивалась душа. Как уголь, раздуваемый ветром. Пульсация усилилась. Забилась. Сильнее. Ярче.
Свет разлился по ее телу под мокрой футболкой – по рукам, ногам, шее. Он проступил сквозь ткань, превращая белую футболку в сияющий саван. А потом...
Он прорвался наружу.
Не мягким сиянием. Взрывом. Полупрозрачные, голубые, яростные, кричащие лучи света вырвались изо всех ее ран – видимых и невидимых. Из ее открытого рта вырвался не крик, а слепящий луч чистого серебра, ударивший в ближайшего дементора. Из каждого пореза, каждой царапины – вырвались сгустки живой, ослепительной энергии. Это был не просто свет. Это была жизнь. Возвращенная. Усиленная. Взрывная. Из царапины на щеке, оставленной льдиной. Из синяка на коленке. Из ладоней после порезов на вечеринке и после разреза, перед тем, как войти в пещеру. Из укуса на ключице во время похоти Монтегю. Из плеча, после полученной раны на тренировке по заклинаниям с Драко. Из порванной души, которую только что клевали дементоры. Свет был не защитой. Он был оружием возмездия. Светлой молнией, ледяной бурей.
Дементоры, облепившие ее, взорвались. Не в клочья – в клубы черного, шипящего пара. Их леденящий холод был сметен волной животворящего тепла, исходившего от тела Гермионы. Их беззвучные крики слились в один леденящий визг вселенной. Их отшвыривало от эпицентра светом, как сухие листья в урагане, их формы расплывались, таяли, развеивались этим ярким пожаром жизни. Свет не просто отбросил тьму. Он растворил ее. Он залил пространство вокруг Гермионы – воду, воздух – ослепительным, теплым, невероятно чистым сиянием. Черное озеро на миг стало серебряным морем. Лунный свет поблек перед этим внутренним солнцем, рожденным в глубинах ее души. Холод рассеялся, сменяясь волной невыносимого жара, исходящего от её тела.
Свет начал медленно угасать, втягиваясь обратно в ее тело, как отлив. Но ореол тепла и невероятного, чудесного спокойствия остался. Дементоры исчезли. Тьма отступила. Над озером снова сияли звезды, казавшиеся теперь ярче.
Драко стоял по колено в ледяной воде, палочка все еще бессильно поднята к небу. Слезы текли по его лицу, но теперь это были слезы потрясения, немыслимого облегчения и благоговейного ужаса перед увиденным чудом. Он только что видел, как сама жизнь вырвала любимую душу из пасти смерти. И это зрелище навсегда изменило его собственную, темную душу.
Магическая капля воды, удерживавшая Гермиону, рассеялась с тихим «пшшш». Она рухнула в озеро, но уже не в центр стаи дементоров. Вокруг была только черная вода, да редкие, жалкие клочья черного тлена, быстро растворяющиеся в ночи. И тишина. Оглушительная, звенящая тишина после апокалипсиса.
Драко обессилено опустил палочку. Слезы еще текли по лицу, но в глазах не было осознания. Только шок. Глубокий, всепоглощающий. Он видел свет. Видел, как дементоры испарились. Видел, как Гермиона снова погрузилась в воду, теперь уже безмолвно и неподвижно.
«Что это было? Патронус? Но чей? Как?».
Его мысли путались, разбиваясь о стену непонимания.
Его тело сдвинулось раньше разума. Он рванул вперед, забыв и о холоде, и о страхе, и о магии. Просто плыл. Изо всех сил. К тому месту, где она исчезла под черной гладью. Единственная мысль, пробивающаяся сквозь шок: «Добраться. Схватить. Вытащить. Не отпускать. Никогда».
Тело Гермионы медленно погружалось в черную бездну. Последние пузыри воздуха серебристыми слезами уходили к лунному свету. Глоток, выхваченный у стихии перед падением, горел в легких огнем, но сил выплыть не было. Только ледяная тяжесть, обнимающая кости.
«НЕ ВДЫХАЙ!» — голос Драко ворвался в ее череп, как раскаленный нож. Не звук. Прямая воля, вбитая в мозг через Легилименс. Хриплая, разорванная паникой команда. — «ДЕРЖИСЬ! НЕ ВДЫХАЙ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!».
Она судорожно сжала губы. Горло спазмировало. Инстинкт требовал раскрыть рот, втянуть жидкую смерть, лишь бы прекратить невыносимое жжение в груди. Темнота сгущалась по краям зрения.
«Я ПЛЫВУ! СЕЙЧАС! ДЕРЖИСЬ!» — снова вбил он. Его мысленный крик был отчаянным. Мысленный голос дрожал. Сквозь Легилименс просачивался его животный страх — не за крестраж, не за миссию. За нее. За ту самую Гермиону, которая уже раз чуть не ушла на дно в его жизни. И этот страх был страшнее дементоров. Потому что он знал – если она вдохнет сейчас, он не успеет. Не успеет снова.
Ее пальцы судорожно сжались в воде. Ноги попытались сделать толчок, но лишь бессильно дрогнули. Сознание уплывало. Жжение в легких перешло в тупую, всепоглощающую боль. Темнота звала. «Так тихо... Так легко... Просто открыть рот...».
«ГЕРМИОНА! НЕТ!» — его мысленный вопль был как удар хлыстом. — «СМОТРИ НА МЕНЯ! В ГЛАЗА! Я ТВОЙ ЯКОРЬ! ДЕРЖИСЬ ЗА МЕНЯ!».
Сквозь толщу воды, мутную от взбаламученного ила, она увидела. Не глазами. Душой. Его ледяные глаза, огромные от ужаса, его руку, протянутую сквозь тьму, плывущую к ней сквозь ледяную бездну. Якорь. Ее якорь в этом хаосе.
Она из последних сил укусила себя за губу изнутри. Боль. Резкая, ясная. На миг отогнала тьму. «Не вдыхать. Держаться. За его глаза. За его руку».
Он плыл как безумный, стихия воды, цепляясь за его одежду, замедляя каждый взмах. Его рука вытянутая вперед, дрожала, связь Легилименса то и дело рвалась, наполняя его паникой, его немым рыком ярости на себя, на озеро, на ее безумие. Каждую долю секунды он ждал – вот она вдохнет. Вот она обмякнет. Вот он опоздает. Снова.
«почти...» – пронеслось в ее сознании, слабо, как шепот. Не его голос. Ее собственный. Теряющий нить. «...почти... доплыл...».
Ее губы приоткрылись навстречу ледяной воде. Вдох. Не воздух – черная, обжигающая холодом жижа хлынула в горло.
Смерть.
Но вместо воды – тепло?
Губы. Грубые, солевые. Плотно прижатые к ее. Выдох. Струя пузырей мелькнула перед глазами. Потом – вдувание. Не воздух. Его дыхание. Густое, влажное, с привкусом озера, мяты и чего-то невыразимо его. Углекислый газ, яд для легких... но в ее умирающем теле он стал чистейшим кислородом.
Вдох. Ее легкие, готовые разорваться от воды, расширились. Но не воды. Ни боли. Облегчение. Жизнь, влитая обратно.
Она открыла глаза. В сантиметре – его лицо. Искаженное усилием, бледное, с безумной концентрацией в глазах. Его руки – одна на ее затылке, прижимала к нему, другая – зажимала ей нос. Железно.
Выдох. Ее собственный углекислый газ вырвался из легких, перейдя в его рот. Его грудь вздымалась – вдох ее отработанного воздуха.
Вдувание. Снова его дыхание. Жизнь.
Они дышали друг в друга. Замкнутый круг спасения. Его выдох – ее вдох. Ее выдох – его вдох. Цикл за циклом. Вода была их миром. Его глаза – единственной реальностью. В них – паника, сжатая в ледяной фокус. Ни мысли о дементорах, о кольце, о завтра. Только сейчас. Только дыхание. Только она не должна умереть.
Вдох. Его жизнь вливалась в нее. Выдох. Ее жизнь возвращалась к нему. Она почувствовала дрожь в его руке, сжимающей ее затылок. Не от холода. От ужаса повторения. От памяти о том, как он уже терял ее. Как вода уже забирала ее однажды.
Он начал двигаться. Толчок ногами. Вверх. Тянул ее с собой. Не прерывая цикла. Губы не отрывались. Дыхание не прерывалось. Каждое движение вверх давалось мучительно. Темнота сгущалась. Давление нарастало. Но ритм дыхания оставался якорем.
Вдох. Его губы, шершавые от холода, плотнее прижались к ее. Выдох. Она чувствовала, как его грудная клетка расширяется, принимая ее отравленный воздух.
Свет. Тусклый. Где-то выше. Луна.
Он пнул сильнее. Отчаяние придало сил. Разорвал поверхность.
Вдох. Настоящий воздух. Ледяной, резкий, обжигающий легкие после их странного симбиоза. Он оторвал губы от ее, задыхаясь, кашляя. Рука все еще держала ее голову над водой.
— Дыши! — хриплый вопль вырвался из его пересохшего горла. — Грейнджер, ДЫШИ!
Она вдохнула. Полной грудью. Воздух. Не его дыхание. Воздух. Кислород. С криком, с кашлем, с хрипом. Живая.
Они барахтались на месте, цепляясь друг за друга. Он обхватил ее тело, прижимая к себе так, как будто хотел вдавить в себя. Его дрожь была теперь и от холода, и от дикой разрядки адреналина. Слезы текли по его лицу без стыда, смешиваясь с водой озера.
— Прости меня... прошу прости... — он бормотал в ее мокрые волосы, захлебываясь словами и кашлем. Он просил прощения за двоих. За того Драко и за себя. И за всю эту обезумевшую, абсурдную, смертельную ситуацию.
Она не отвечала. Только прижималась к его мокрой груди, слушая бешеный стук его сердца – громовой, живой ритм. Они дышали. Вместе. Просто дышали. И этого было достаточно. На сейчас.