46 Глава
Солнце играло на зеленом сукне, но Гермиона ловила себя на том, что смотрит не на шары. Ее взгляд, будто против воли, скользил по фигуре Драко, обтянутой новыми спортивными штанами. Светло-серые. Свободные. Технически.
«Технически».
Пока он стоял прямо, демонстрируя стойку, ткань ниспадала мягкими складками. Но стоило ему наклониться над столом, сделать выпад, упереться рукой в сукно для сложного удара — ткань предательски облегала. Очерчивала каждую линию мощных бедер. Каждый напряженный изгиб ягодиц. И «там», в месте сгиба, где ткань натягивалась сильнее всего... возникала тень. Намек. Обещание. Форма, не оставляющая сомнений в том, что скрыто под тонким хлопком.
Она пыталась сфокусироваться. На шаре номер «9». На углу лузы. На силе удара. Но ее глаза снова и снова бежали «туда». Когда он обошел стол, демонстрируя рикошет, и свет упал на него сбоку — силуэт стал откровенным. Четким. Она резко отвела взгляд, почувствовав, как жар разливается по щекам, по шее, под облегающим топом. «Не смотри. Не смотри. Это не профессионально».
— Твой ход, Грейнджер, — его голос прозвучал слишком близко. Он остановился напротив нее, через стол. Рука с кием оперлась о борт. Штаны, вроде бы свободные на бедрах, снова предательски подчеркнули... рельеф. — Сосредоточься. Как я учил. Намерение. Контроль. — В его глазах, скользнувших по ее лицу, мелькнуло что-то — острое, понимающее. Он знал. Знал, куда она смотрела. Знал, что отвлекается. И, кажется, получал от этого садистское удовольствие.
Она кивнула, слишком резко, схватив кий. Наклонилась к столу, стараясь уткнуть взгляд в белый шар. Но периферией зрения ловила движение. Он отошел, чтобы дать ей пространство, и сел на край поваленного бревна. Развалился. Широко расставил ноги, откинувшись назад на руки. И в этой позе расслабленной власти... «все» стало еще очевиднее. Ткань натянулась, обрисовывая твердый, недвусмысленный бугор на внутренней поверхности бедра. Солнце освещало его почти навязчиво.
Гермиона дернула кием. Удар был резким, небрежным. Белый шар пролетел мимо цели, глухо стукнулся о борт и замер. Провал.
— Намерение, Грейнджер, — напомнил он, не вставая. Голос был ровным, но в нем слышался скрытый смех. — Похоже, что-то... отвлекает?
Она выпрямилась, сжимая кий до скрипа под ладонью. Глаза, полные ярости и смущения, впились в него.
— Твои штаны отвлекают! — выпалила она, не думая. Сразу пожалела. Но отступать было некуда. — Они... они не такие уж свободные, как ты думаешь! Особенно когда ты... сидишь вот так!
Он поднял бровь. Медленно. Слишком медленно. Взгляд его скользнул вниз, по своей фигуре, будто впервые видя то, что так явно притягивало ее взгляд. Потом поднялся на нее. Серые-голубые глаза стали темными, непроницаемыми. Уголки губ дрогнули в подобии улыбке, но в ней не было веселья. Было что-то... хищное.
— Мои штаны? — он повторил с преувеличенным непониманием. Потом встал. Медленно. Нарочито плавно. Подошел к ней, сокращая дистанцию шаг за шагом. Каждый шаг заставлял ткань двигаться, обрисовывая мускулы бедер, напряжение в паху. — Интересно. Я думал, мы тренируем бильярд. Учимся бить по шарам. А не глазеть на тренера. — Он остановился в шаге. Его рост навис над ней. Запах — сосна, озеро, мята, пот, его кожа — ударил в голову. — Но если уж они так мешают концентрации... — Его голос упал до хриплого шепота. Он наклонился чуть ближе, так что его губы оказались рядом с ее ухом, — ...может, дело не в штанах, а в том, что под ними? И в том, как ты на это смотришь?
Она замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала его тепло. Видела каждую складку, каждую тень на проклятых серых штанах, которые теперь казались ей врагом номер один. Он был прав. Это было не про ткань. Это было про «него». Про то напряжение, что висело между ними с самого утра, с той щекотки, с этих прикосновений. Про то, как ее тело реагировало на его близость, на его силу, на этот немой вызов.
— Я смотрю... на технику, — выдохнула она, пытаясь отступить, но стол был сзади.
— Лжешь, — он парировал мгновенно. Его палец — не касаясь ее — указал на ее собственные леггинсы, облегающие бедра как вторая кожа. — Твоя «техника» тоже не оставляет много для воображения, Грейнджер. И я... — он сделал паузу, его взгляд, тяжелый и оценивающий, прошелся по ее фигуре от шеи до щиколоток и обратно, задерживаясь на изгибах, — ...я смотрю. Постоянно. Так что мы квиты.
Он отступил. Взял мел. Потер наконечник кия с преувеличенной тщательностью, его глаза все еще прикованы к ней.
— Теперь, — его голос снова стал инструкторски-резким, но в нем звенела сталь и обещание, — давай попробуем еще раз. Удар с винтом. И постарайся смотреть на шар. А не на то, как мои штаны натягиваются, когда я показываю тебе, как это делается. Потому что если ты промажешь снова... — он наклонился к столу, демонстративно вытягиваясь в стойке, и ткань на бедрах и между ног снова натянулась, обрисовывая все без стыда, — ...я решу, что ты делаешь это специально. Чтобы меня отвлечь. И тогда... — он посмотрел на нее через стол, и в его глазах вспыхнул знакомый, опасный огонь, — ...я придумаю, как наказать тебя за это. Куда более... эффективно, чем щекотка.
Гермиона сглотнула. Взяла кий. Пальцы дрожали. Она наклонилась к столу, упираясь рукой в сукно, стараясь сфокусироваться на белом шаре. Но в голове гудело. Она чувствовала его взгляд на своей спине, на бедрах, на изгибе поясницы. И знала — он не смотрит на технику. Он смотрит на нее. Так же, как она — на него. Игра в бильярд превратилась в игру на нервах. И проиграть в ней было страшнее, чем промахнуться по лузе.
***
Трек: Alone — Patricia Lalor
Неделя пролетела в вихре зеленого сукна и летящих шаров. Дни — сливались в череду напряженных тренировок у Черного озера, где эхо щелчков кия смешивалось с криками водяных существ и их собственным, все более азартным смехом. Ночи – переходили в шепот стратегий над потрескивающим камином в хижине. Тренировки были жестокими, изматывающими, почти военными. Драко наблюдал, и внутри него росло что-то странное, теплое и колючее одновременно – гордость.
Ученица, Превзошедшая Учителя. Почти. Он и не предполагал, что ее острый ум и невероятная воля к победе так легко трансформируются в бильярдное мастерство. Он удивлялся. Чертовски удивлялся. Скорость, с которой её мозг впитывал теорию и практику. Она впитывала его уроки, как губка. От неуклюжих тычков Гермиона перешла к сложнейшим ударам с винтом, контролируя белый шар с хирургической точностью. Он показывал комбинацию раз в три – она повторяла ее с первого или второго раза. Ее способность предвидеть траектории, просчитывать рикошеты на несколько ходов вперед, была пугающей. — Это же просто геометрия и физика, Малфой, ничего сложного, – парировала она на его изумленный взгляд, пряча довольную улыбку. Он ловил себя на том, что замирает, наблюдая, как ее тонкие пальцы уверенно натирают мел на наконечнике кия, как ее взгляд заостряется, вычисляя угол, как ее тело плавно наклоняется, превращаясь в единую линию силы и грации перед ударом. И внутри пело: «Это моя ученица. Моя Грейнджер».
Через три дня она уже обыгрывала его в простые «Восьмерки». Через пять – ставила сложные «лузные» комбинации, заставляя его свистеть сквозь зубы. Ее природная магия концентрации, та самая, что разгадывала руны в библиотеке, теперь фокусировалась на зеленом сукне, превращая его в шахматную доску.
— Чертовски точный удар, Грейнджер, — бросил он как-то сквозь зубы, когда ее шар, описав немыслимую дугу с обратным винтом, чисто вкатился в угловую лузу, обойдя блок. Он не сказал «горжусь». Но это висело в воздухе – в его прищуренных глазах, в легком кивке. Она лишь хмыкнула, вытирая мел с пальцев, но уголок губ дрогнул. Победа. Маленькая. Над столом. Над ним.
«Случайности и напряжения». Близость у стола стала их новой нормой. И каждый раз она была заряжена электричеством. — Поправлю стойку. — Его рука на ее пояснице, чтобы выровнять положение бедер. Пальцы едва касались кофейной ткани над чувствительным изгибом. Она замирала, дыхание сбивалось, но не отодвигалась. — Так лучше? – спрашивал он хрипло, чувствуя, как под его ладонью дрожит каждый мускул. — Лучше, – выдыхала она, не оборачиваясь. Тепло от его руки прожигало ткань.
«Совместный удар». Повторение утренних сцен «рука на руке» для сложного прыжкового удара. Его грудь прижималась к ее спине, его дыхание смешивалось с ее в области виска. Он чувствовал каждый ее вдох, каждый микроскопический вздох. — Концентрируйся, Грейнджер, на шаре, а не на моем дыхании, – шептал он, и ее ухо краснело. Шар летел точно в лузу, но кто теперь считал?
«Промах с последствиями». Она с размаху била по шару, промахивалась, теряла равновесие. Он инстинктивно ловил ее за талию, притягивая к себе, чтобы она не упала на стол. Ее спина оказалась прижата к его груди, его руки обхватили ее чуть ниже груди. Миг абсолютной тишины. Только стук двух сердец и шелест ветра. — Я... я справлюсь, – пролепетала она, вырываясь, лицо пунцовое. Он отпрянул, как от огня, бормоча что-то о «неуклюжести» и «нужно держать локоть».
«Смех сквозь напряжение». Были и моменты чистого, снимающего напряжение смеха. Белый шар в озере. Она с таким азартом замахивалась для мощного удара, что белый шар вылетел со стола, пролетел над их головами и с громким «бульк!» исчез в Черном озере. Они замерли, глядя на расходящиеся круги, потом перевели взгляд друг на друга. И разразились хохотом. Драко смеялся до слез, держась за стол, а Гермиона, тщетно пытаясь сохранить серьезность, в итоге прислонилась к нему, давясь смехом. Пришлось наколдовать новый шар.
«Мастер Подколов». Он начал комментировать ее удары в стиле занудного спортивного диктора: — И Грейнджер замахивается... О, какой изящный изгиб спины! Шансы на попадание... ну, скажем, один к десяти! — Она отвечала, не отрываясь от стола, но с улыбкой: — Заткнись, Малфой, или твой кий следующей ночью обнаружит себя в интересном месте. —Их словесные дуэли стали еще одним слоем игры.
«Бой Мелками». Однажды, разгоряченные спором о силе удара, они устроили дуэль... мелками. Синими кубиками. Стреляли друг в друга, прятались за столом, пока оба не оказались перемазаны синей пылью с головы до ног. Гермиона, поймав его метким выстрелом в лоб, торжествующе вскочила на стол, к его ужасу на сукно: — Попался, Слизеринец! — Он, стирая мел со лба, не смог сдержать широкой улыбки: — Это война, Гриффиндорка.
«Перфекционизм vs. Нетерпение». Гермиона могла десять минут прицеливаться в один шар, выверяя миллиметры, пока Драко не начинал метаться вокруг стола, как голодный волк. — Грейнджер, это не артефакт майя, который нужно измерить! Бей уже! — его рычание стало привычным саундтреком. Ее ответ был убийственно спокоен: — Точность, Малфой. Или ты хочешь, чтобы я «примерно» попала Лиаму в эго?
«Язык кия». Она начала придумывать свои термины. «Удар печенкой» —неудачный, от борта, «заклятие ленивого Слизеринца» —когда шар едва катится, «Гриффиндорский напор» — мощный, но не всегда точный удар. Драко сначала морщился, потом невольно ухмылялся, а к концу недели и сам ловил себя на том, что говорит: — Сделай ему «Гриффиндорский напор» прямо в угол!
Один раз, отрабатывая удар с моста, когда кий лежит на перекрещенных пальцах над мешающим шаром, она так сосредоточилась, что не заметила, как кончик ее языка высунулся из уголка рта. Драко фыркнул. Она вздрогнула, язык мгновенно спрятался, а шар улетел в кусты.
— Концентрация – это хорошо, Грейнджер,— процедил он, подавляя смех. — Но не стоит слизывать мел с сукна. Это невкусно. — Она покраснела до корней волос и швырнула в него мелком. Он ловко уклонился, и синий кубик угодил прямиком в лоб нарисованному на дереве грустному троллю – их импровизированной мишени для стресса. После этого «тролль с синим глазом» стал их молчаливым талисманом.
«Ты пахнешь победой». Однажды, после особенно удачной серии ударов, она сияла. Капли пота блестели на шее. Он, подавая ей воду, не удержался: — Ты пахнешь мелом, сосной и... победой, Грейнджер. — Она лишь удивленно моргнула, вытерла лоб рукавом и сказала: — Спасибо? Пахну работой. А теперь поставь шары, хочу отработать тот рикошет.
Он видел ее усталость. Видел, как к вечеру темнеют круги под глазами, как дрожат руки от напряжения. Видел, как она, вернувшись в хижину, заваливалась на кровать, не в силах снять кроссовки. Он молча подошел, опустился на колени и развязал ей шнурки сам. Она даже не протестовала, лишь пробормотала: — Спасибо, Малфой... — и уснула через минуту, натянув его куртку вместо одеяла. Он сидел на полу у кровати, слушая ее ровное дыхание, и что-то теплое и колючее сжимало ему горло. Нежность? Вина?
Был голод. Не только ее – его тоже. Они забывали поесть, увлеченные игрой. Однажды он принес на берег корзину с настоящими сэндвичами, не подгоревшими тостами! Они ели молча, сидя на поваленном дереве, смотря на озеро, крошки падали на колени. Он заметил, как она с наслаждением жует кусок сыра, как прикрывает глаза от солнца. Простое удовольствие. Он запомнил этот момент. Как запомнил, как она, устав, прислонилась к нему плечом, пока они смотрели на закат, окрашивающий воду в багрянец – ни на секунду не задумавшись, что это может значить. Он не шевелился, боясь спугнуть хрупкое перемирие усталости.
За эту неделю он тысячу раз ловил себя на том, как его взгляд задерживается. Он учил, поправлял, стоял близко – и его глаза, вопреки всем усилиям, скользили туда, куда не следовало. На каплю пота, скатывающейся по ее шее в вырез топа. На том, как кофейная ткань натягивается на ее ягодице, когда она наклоняется для сложного удара. На влажных прядях волос, прилипших к виску. На сосредоточенном, яростном блеске в ее глазах, когда она загоняла очередной сложный шар. Гордость боролась с ревнивой яростью при мысли, что он, Лиам Яксли, скоро тоже это увидит. Что чьи-то чужие глаза будут скользить по этим линиям, которые Драко изучил до мельчайших деталей за эти семь дней. Он видел, как она расцветает в этой игре, обретая новую, опасную уверенность. И эта уверенность делала ее невыносимо сексуальной. Он ловил ее взгляд на себе – быстрый, оценивающий, когда он демонстрировал сложный удар, когда смеялся, когда вытирал пот со лба. В ее глазах читалось не только уважение к его мастерству, но и что-то еще... любопытство? Да. Но и признание его как мужчины. И стоило ему попытаться поймать этот взгляд, она тут же отводила глаза, сосредотачиваясь на шарах.
Гермиона научилась не просто бить, а мыслить столом, как живым существом. И Драко ловил себя на том, что наблюдает не за ученицей, а за мастером в процессе становления. Гордость – острая, неожиданная – кольнула его под ребро, когда на седьмой день она обыграла его в короткую партию «на восьмую лузу». Чисто, холодно, без права на реванш.
***
Удар! Кий метнулся вперед. Чисто, сильно. Биток рванулся, врезался в треугольник. Шары разлетелись с гулким стуком, покатились по зеленому полю, сталкиваясь, закатываясь в лузы по углам. Не все. Но несколько – да. Твердый шар номер «5» чисто ушел в дальний угол.
— Неплохо, — признал Драко, подходя к другому краю стола. Его голос был ровным, но внутри все пело от этого зрелища – ее сосредоточенности, ее мощи. — Все отлично, как и в другие разы. Но Яксли не впечатлит. Ему нужно шоу. — Он наклонился, его пальцы легли на край стола рядом с ее рукой. Не касаясь. — Он любит риск. Сложные дуги. Неочевидные удары. — Его взгляд поднялся, встретился с ее карим. Серый лед и коричневый огонь. — Покажи ему, что ты не просто можешь выиграть. Ты можешь унизить. Сделать то, что он считает невозможным.
Он указал на стол. Желтый шар номер «1» стоял у самого борта. Между ним и битком – два других шара, перекрывающих прямую линию. Казалось бы, тупик.
— Рикошет, — сказал Драко просто. — От двух бортов. В угол.
Гермиона нахмурилась. Подошла, оценила угол. Слишком острый. Почти невозможный. Она покачала головой.
— Шанс один из ста.
— А ты сделай так, чтобы он стал сто из ста, — в его голосе прозвучала старая, знакомая издёвка, но теперь в ней был вызов. Доверие. — Сила не только в мышцах, Грейнджер. В голове. И в желании видеть, как его спесь разбивается вдребезги. Представь его лицо. И бей.
Он видел, как ее челюсть сжалась. Как эти карие прекрасные, его любимые глаза загорелись знакомым огнем упрямства. Она снова заняла стойку. Ниже. Тверже. Ее взгляд скользил от битка к шару, к бортам, вычисляя траекторию, силу удара, точку соприкосновения. Мир сузился до зеленого сукна и желтого шара-мишени. Драко затаил дыхание. Он видел не только игрока. Он видел ее – ту самую, что держалась бойцом в Малфой-Мэноре, при пытках его ненормальной тётушки Беллатрисы. Ту, что могла невозможное сделать реальностью силой воли и острого ума. Хотя она и сама об этом не знала. Это была другая Гермиона. В другом времени и с другой жизнью.
Удар! Кий коснулся битка не в центр, а высоко и сбоку, придав ему дикое вращение. Биток рванулся, ударился о ближний борт под острым углом, отскочил к дальнему борту, затем – чисто, невероятно – каснулся желтого шара и мягко загнал его в указанную Драко лузу. Чисто. Элегантно. Унизительно для любого, кто сомневался.
Тишина. Только плеск воды у песка. Гермиона выпрямилась. Не улыбалась. Но в ее глазах горел холодный, безжалостный триумф. Она перевела взгляд с лузы на Драко.
— Как его лицо? — спросила она тихо. Голос был ледяным. Опасным.
Драко не смог сдержать оскала. Гордого, дикого, одобряющего. Его сердце бешено колотилось не от страха за нее, а от восхищения.
— Бледнее лунного света, Грейнджер, — ответил он, подходя ближе. Их плечи почти соприкоснулись у стола. Он смотрел на шары, но чувствовал только ее – ее жар, ее победу, ее неукротимую силу. — Гораздо бледнее. Продолжаем. Пока не научишься делать это с закрытыми глазами. И с улыбкой на лице. Чтобы он даже не понял, что его уже уничтожили.
Луна скользнула из-за туч, осветив стол, озеро и двух фигур у воды. Один – в черном, с лицом, застывшим в маске холодной решимости, но с огнем в серых глазах. Другая – в кофейном, сжимающая кий как оружие мести, готовая учиться искусству обольщения и унижения на зеленом поле боя, подернутом магическим туманом. Игра только начиналась. И ставки только возрастали.
В обшей сложности прошло полторы недели и Гермиона нависла грозой за столом. Ее стойка – уверенная и элегантная. Взгляд – холодный, расчетливый, как у хищницы. Удар – точный, порой беспощадный. Она уже не просто училась. Она играла. И вкладывала в каждый удар ту самую ярость, о которой он говорил в первый день. Ярость против Лиама. Против войны. Против судьбы, загнавшей ее в эту кофейную броню. Против судьбы, что разделила её на настоящее и будущее. Она играла так, что могла дать Драко серьезную фору. И когда она обыграла его в решающей партии чистым, элегантным камбэком, поставив последний черный шар с невероятным винтом, она не закричала от победы. Она просто выпрямилась, встретила его взгляд своим – горящим, торжествующим, невероятно живым – и сказала тихо, но так, что каждое слово отозвалось в нем гулким эхом:
— Ну что, Малфой? Готов представить свою лучшую ученицу этому... Лиаму? Думаешь, его сердце разобьется вдребезги с первого же удара?
Он смотрел на нее – сияющую, уверенную, неотразимую в своем кофейном облегающем костюме победительницы, с синим мелом на пальцах и вызовом в глазах. Уважение захлестнуло его с новой силой, смешавшись с адреналином, страхом и темной, неукротимой жаждой, которую он уже не мог отрицать. Гордость? Да. Безусловно. Но и страх. Потому что он выпустил на поле боя не просто ученицу. Он выпустил оружие невероятной силы и красоты. И это оружие больше не принадлежало только ему. Оно шло к другому. Игра на озере заканчивалась. Пора было выходить на настоящий стол. Где ставки были не очки, а их жизни, души, победа над Темным Лордом и светлое будущее.
— Готов, Грейнджер, – ответил он, его голос звучал низко и опасно. – Готов наблюдать, как ты разобьешь его вдребезги. И не только за столом. — В его глазах горело обещание: «А потом... потом мы разберемся с тем, что между нами». — Но эти слова остались невысказанными, повиснув в воздухе, как следующий, самый важный удар.
***
Солнце клонилось к вершинам сосен, окрашивая озеро в медовые тона. Последняя партия. Стол стоял как алтарь, шары – жертвоприношение. Драко чистил наконечник кия, взгляд скользнул по ее фигуре в кофейных леггинсах – они казались вторым слоем кожи в этом свете.
— Скучно, — произнес он небрежно, будто размышлял вслух. — Играем на желание? Победитель загадывает. Проигравший исполняет. Без споров. Без границ.
Он видел, как она замерла. Кий в ее руке стал чуть жестче. Карие глаза сузились, сканируя его лицо на предмет ловушки.
— Желание? — повторила она осторожно. —Какое?
— Любое.
— Какие границы? — голос ровный, но в нем звенела сталь.
— Никаких. — Он улыбнулся. Оскал волка. — Хочешь – мои воспоминания о первом поцелуе. Хочешь – могу изобразить Снейпа в роли девушки. Или... — пауза, взгляд утяжелился, — ...чтобы я отдал всё своё наследство тебе. Всё в твоей власти, Грейнджер. Если выиграешь. — Он усмехнулся, уголок губ дернулся. — Тренировка закончена. Это проверка. На прочность. На умение не отвлекаться... на отвлекающие маневры.
Она оценила его взглядом. Долгим, пристальным. Потом кивнула. Один резкий кивок.
— Идет. Ломайся.
Он улыбнулся по-волчьи. Игра началась.
Он разбил пирамиду не просто мощно, а с изящным винтом. Не для победы. Для игры в другую игру. Шары разлетелись не хаотично, а словно по его воле. Красный чисто вкатился в дальнюю лузу. Он выпрямился, медленно вытирая кий, его взгляд скользнул по ее фигуре – от стоп в кроссовках до затянутого в хвост пучка волос.
Ее первый удар. Чистый, мощный. Зеленый шар умчался в лузу. Она выпрямилась, бросая ему вызов взглядом. «Твой ход, Малфой».
Его ответ. Он обошел стол неспешно, кий лег на сукно рядом с ее бедром. Не касаясь. Просто близко. — Хорошо... для разминки, — шепотом, теплым дыханием у ее уха. Она не дрогнула, но мышцы спины под топом напряглись. Он ударил. Мимо. Нарочно? Шар остановился в неудобной позиции для нее.
Ее второй подход. Она наклонилась, ища угол. Ткань обтянула линию бедра, изгиб спины стал воплощением геометрии желания. Он стоял сзади, наблюдая. Его диверсия: — Помнишь, как ты взвизгнула утром? Когда я нашел то место под лопаткой? — Его голос был бархатом и лезвием. Ее кий дрогнул. Удар пришелся не по центру. Шар отскочил от лузы. Ошибка.
Его ход. Он подошел вплотную. Не к шару. К ней. Его рука легла на стол рядом с ее упорной рукой, пальцы почти касались ее пальцев. — Концентрация, Грейнджер. Или ты уже представляешь, какое желание загадаешь? — Он ударил легко, забив простой шар. Его плечо коснулось ее плеча. Тепло, вспышка. Она отшатнулась.
— Прекрати! — вырвалось у нее. Но в голосе был не только гнев. Было напряжение. Волнение. Гермиона закусила губу. Ярость придала сил. Она забила два шара подряд, чисто, жестоко. Она выпрямилась, бросая ему вызов взглядом.
— Прекратить что? — Он сделал невинное лицо, забивая еще один шар. — Любоваться мастерством партнера?
— Отвлекаешь, — бросила она сквозь зубы.
Она пыталась собраться. Щеки горели. Он видел пульс на ее шее. Она прицелилась в сложный шар с винтом. Удар. В яблочко.
— Лучше, — он кивнул, но подошел к столу для своего хода слишком близко к ней. Его рука легла на край стола рядом с ее бедром. Пальцы в сантиметре от кофейного трикотажа. — Но не идеально. Ты дрожишь, Грейнджер. От злости? Или от... чего-то еще?
Она не ответила. Отступила. Ее щеки горели. Он не стал забивать легкий шар. Он поставил сложную позицию. Потом медленно, нарочито обходя стол, прошел мимо нее. Его рука случайно задела ее поясницу. Легко. Мимоходом. Как утром. Она втянула воздух. Он услышал. Улыбнулся про себя. Забил шар.
Ей нужно было отыграться. Она целилась в желтый шар. Собралась. Мир сузился до зеленого сукна, белого шара, цели... И до него. Он стоял в стороне. Но она чувствовала его взгляд. Как он скользит по ее ногам, замершим в стойке, по напряженным икрам, по линии талии. Как будто раздевал взглядом. Ее пальцы вспотели на кие. Удар! Сильнее, чем нужно. Шар пролетел мимо лузы. Ошибка.
Он готовился к своему удару. Наклонился над столом. Кофта задралась, обнажив полоску кожи на пояснице и низ натянутых штанов. Мышцы спины напряглись под тканью, играя четким рельефом при движении кия. Он знал, что она смотрит. Задержался в позе на лишнюю секунду, демонстрируя силу, контроль, эту... физическую уверенность. Удар был чистым, шар влетел в лузу с глухим стуком. Он выпрямился, ловя ее взгляд. Не улыбнулся. Просто провел рукой по влажному от пота затылку, откидывая прядь со лба. Жест был небрежным, но откровенно мужским.
— Лиам, — произнес он вдруг, пока она прицеливалась в критически важный синий шар. Голос был ровным, но имя прозвучало как нож. — Он любит, когда партнер делает такие... рискованные удары в углу. Говорят, считает это пикантным.
Ее рука дрогнула. Микроскопически. Но шар вместо чистой траектории ударил о край лузы и отскочил. Осечка.
— Пикантно? — она выпрямилась, пытаясь скрыть дрожь в голосе под маской сарказма. — Надеюсь, ему понравится вкус поражения.
— О, он любит сложные вкусы, — парировал Драко, его глаза поймали ее взгляд и не отпускали. — Как и я.
Он обошел стол. Ни слова. Ни взгляда на нее. Только на шары. Его стойка – воплощение холодной концентрации, которую он же в нее вложил. Кий плавно скользнул вперед. «Тык!». Белый ударил по коричневому. Тот покатился по чистой линии, рикошетом от борта... и вкатился в угловую лузу с глухим «бульком».
Она вела партию, отыгрываясь. Два точных удара подряд. Но стол был ее территорией, а он – захватчик. Когда она наклонялась для удара, он уже был рядом. Подошел в плотную. Наклонился, убирая мокрую прядь с её шеи. Его губы оказались в сантиметре от ее уха. Дыхание обожгло кожу. — Я хочу, — прошептал он так медленно и тихо, что слова слились с водной гладью, но врезались в сознание острее крика, — ...чтобы ты помнила каждый промах. Помнила, как легко отвлечься. И глядя в глаза Лиаму Яксли, ты сделала все, чтобы не проиграть ему. Все, Грейнджер. Потому что его желание... будет куда опаснее моего. — Ее рука дернулась. Винт не сработал. Шар пролетел мимо лузы. Критическая ошибка. Стол открыт для его финального удара.
— Готова исполнять желание, малышка? — он подошел к столу. Его голос был низким, победным. Он наклонился, прицеливаясь в простой удар, который поставит черный шар в выгодную позицию. Удар. Шар «булькнул» в лузу. Он выпрямился. Поставил кий на стол. Медленно поднял на неё взгляд. В ледяных глазах – не просто торжество. Был голод. Игра в кошки-мышки закончилась. Он поймал. Победа.
Она стояла, сжимая кий так, что костяшки побелели. Дыхание сбилось. Не только от злости за проигрыш. От его близости. От наглости. От этого... ощущения, что он не просто выиграл партию. Он выиграл ее внимание, ее реакцию, ее дрожь. Она проиграла его психологии. Его умению найти трещину в ее броне и ударить точно туда. Его... знанию ее.
— Ты проиграла.
— Что ты хочешь? — ее голос был хриплым шепотом, едва слышным над озером. Он подошел к ней. Близко. Так близко, что она видела мельчайшие прожилки в его глубоководных глазах, тлеющих в сумерках. Видела напряжение в его челюсти. Чувствовала жар, исходящий от его тела. Он сказал это так легко, будто просил передать соль:
— Станцуй для меня.
Она застыла, будто шар, замерший на краю лузы. Кофейные леггинсы вдруг стали невыносимо тесными, топ — слишком тонким. Шок сменился волной жара, поднимавшейся от шеи к щекам. Танец? Ему? Посреди этого проклятого озера, после полторы недели адских тренировок и игры на нервах?
— Ты... с ума сошел? — выдохнула она, голос сорвался на хрипоту.
Его оскал был ответом. Победителя. Хищника, получившего право на добычу.
— Честная игра. Ты проиграла. Я хочу танец. — Он медленно наклонился, едва прикоснувшись кончика носа, не отводя своих глаз от её безумного взгляда, и прошептал прямо в губы. — Танцуй, Грейнджер. Для меня. Прямо здесь. И прямо сейчас.
Она сжала кулаки, краска стыда и ярости залила щёки. Потом что-то щёлкнуло в её взгляде. Опасное. Принятое. Гермиона резко выдохнула. Взгляд ее метнулся к бильярдному столу – массивному, темному, с идеально гладким сукном. Решение созрело мгновенно, отчаянное и дерзкое. Она шагнула к столу, уперлась ладонями в упругий резиновый борт и, с легким усилием, взобралась на него. Кроссовки мягко стукнули по зеленому полю. Она встала посреди стола, выше его, очерченная последними наступающими сумерками. Посмотрела на него сверху вниз.
— Надеюсь, ты не ожидаешь стриптиза, Малфой, — бросила она, и в голосе звенели стальные нотки, прикрывающие дрожь.
Он рассмеялся – низко, глухо, не отводя горящего взгляда.
— Я был бы не против, — парировал он, и в его глазах мелькнуло что-то темное, опасное, что заставило ее сердце бешено колотиться.
Она покачала головой, сжав кулаки. Воздух был густым, неподвижным.
— И как танцевать без музыки? — спросила она, разводя руками в немом вопросе.
Драко не ответил. Он выхватил палочку. Быстрое, элегантное движение – не к столу, а в сторону. Воздух завибрировал, сгустился. На песке перед ним материализовалось старое магловское транзисторное радио в кожаном чехле – винтажная вещица, явно из коллекции Малфоев. Он ткнул палочкой в батарейный отсек, шепнул заклинание. Радио вздрогнуло, циферблат засветился теплым желтым светом, и из динамика полились не треск и шипение, а чистый, томный звук. Lana Del Rey - Young And Beautiful. Медленный, чувственный бит, меланхоличный вокал, навивающий тоску по чему-то безвозвратно утерянному. Он зарядил его не электричеством, а чистой магией, чтобы звук лился беспрерывно, заполняя пространство у озера.
— Лучше? — спросил он и не дожидаясь ответа, развернулся, отошёл на пару шагов к кромке песка и... сел. Не на камень, не на бревно. На сырой, вечерний песок. Слегка подогнул колени, положив на них локти, и сгорбившись, сделал кулаками блок. Поза была неожиданно... уязвимой. Лишь бывший аристократ, наблюдающий за представлением. Но взгляд – горящий, неотрывный – выдавал истинный интерес.
Ещё один взмах палочки – и над столом, прямо над головой Гермионы, вспыхнул свет. Не яркий шар, а призрачная сфера, излучающая мягкий, тусклый полу-золотистый свет. Он подсвечивал её снизу, отбрасывая длинные, соблазнительные тени, подчёркивая каждый изгиб в кофейном трикотаже, игру света на коже шеи и рук. Атмосфера изменилась мгновенно: интимная, тайная, почти запретная.
Драко откинулся назад, упершись локтями в песок. Поза расслабленная, но напряжение в плечах выдавало его. Победная улыбка вернулась на губы – самодовольная, ожидающая. Он ждал нелепости. Стеснительных подпрыгиваний. Неуклюжих движений человека, поставленного в дурацкое положение. Школьных движений под медленную музыку. Может, даже смешной попытки изобразить что-то «сексуальное», что закончится крахом и его язвительным комментарием. Он был готов усмехаться.
Но он не был готов к следующему.
Гермиона закрыла глаза на мгновение. Вдох. Выдох. Она вслушалась в музыку. В гулкий бас, в шепчущий вокал, в пульсирующий ритм. Музыка проникла внутрь, смешалась с адреналином проигрыша, с яростью к нему, к Лиаму, ко всему миру. С чем-то еще... темным и горячим, что клокотало где-то глубоко с момента их бега по Лондону.
И она начала.
Не сразу. Сначала – едва заметное, плавное покачивание бедрами. В такт томному вокалу. Не резкое, не вызывающее. Гипнотическое. Волна, идущая изнутри. Руки медленно поднялись, словно сами собой. Пальцы одной руки скользнули по шее – медленно, чувственно – к основанию черепа. Заплелись в рыжих волосах, слегка задирая их, обнажая шею, подсвеченную золотистым шаром. Линия челюсти, ямочка у ключицы...
Драко замер. Улыбка медленно сползла с его лица, разбиваясь о каменную маску абсолютного шока.
Она сделала шаг по сукну стола. Не шаг – плыла. Другая рука описала плавную дугу в воздухе. Потом – волна животом. Медленная, чувственная, как дыхание спящего зверя. Мышцы пресса играли под тканью топа, волна плавно перекатилась вниз, к бедрам, заставив их снова плавно качнуться. Это не был стриптиз. Это была эротика, закутанная в сдержанность. Абсолютная, убийственная сексуальность, исходящая не от обнажения, а от каждого сдержанного, совершенного движения. От контроля. От осознания своей силы.
Шок.
Он был оглушающим. Глубоким, как удар в солнечное сплетение. Он ожидал жалкости. Стеснения. Своего триумфа над ее смущением. Вместо этого... она стала богиней. Хищной, осознающей каждую каплю своей власти. Этот танец не был нелепым – он был идеальным оружием. Она использовала все, что он в нее вложил за полторы недели: контроль, грацию, железную волю – и обратила против него. Это был не танец проигравшей. Это был триумф. Ее триумф. Над ним. И осознание этого било по самолюбию очень больно. Он чувствовал себя дураком. Одураченным зрителем, которого она заставила жаждать.
Жар.
Драко чувствовал его повсюду. Под кожей – липкий, растекающийся. В груди – сжимающий, как раскаленные тиски. Внизу живота – тяжелый, пульсирующий, невыносимый. Это не было просто возбуждением. Это был пожар, разожженный каждым ее движением, каждым изгибом бедра под тусклым светом шара. Он сидел на песке, но казалось, плавился. Кофта прилипла к торсу, не от влаги – от этого внутреннего пламени.
Гермиона поймала его взгляд. В её глазах мелькнуло что-то – не стыд, нет. Вызов. Смущение было глубоко внутри, но она его душила. Она перекрутилась на столе, спиной к нему на мгновение, подчеркнув линию талии, изгиб ягодиц в облегающих леггинсах. Потом – полуоборот, присед на корточки, один миг – и снова в рост, рука, скользящая вдоль бедра. Её движения были гипнотическими, завораживающими. Она касалась себя – легонько, кончиками пальцев по плечу, по предплечью, по линии ключицы – как будто проверяя границы собственного тела, дразня невидимого зрителя.
В один момент, во время особенно плавного поворота, когда её бедра описывали восьмёрку, она пожала плечами. Легко, почти небрежно. Взгляд, брошенный в его сторону, говорил яснее слов: «Ты сам этого хотел, Малфой. Доволен?».
Драко резко закусил нижнюю губу. Боль, резкая и ясная, ненадолго вернула его к реальности. Он отвёл глаза. Резко. В сторону темнеющего озера. На секунду. Две. Но сила, тянущая его взгляд обратно, к тому тусклому свету и танцующей в нём богине мести и соблазна, была непреодолима. Он вернул взгляд. С ещё большей жадностью. С ещё большей жаждой. Его глаза горели в полутьме, как угли. Поза на песке больше не казалась расслабленной. Каждая мышца была напряжена до предела. Он дышал ртом, неглубоко, как будто воздуха не хватало.
Возбуждение.
Оно билось в нем диким, примитивным ритмом, заглушая магловскую музыку. Каждый нерв был натянут как струна, вибрируя от ее вида. Когда ее пальцы скользнули по шее, его собственные руки впились в песок до боли. Когда волна перекатилась с живота на бедра – челюсть свело судорогой. Он хотел. Боже, как он хотел. Не просто обладать. Разорвать. Вгрызться зубами в ту кожу, которую она так нежно касалась. Пригвоздить к зеленому сукну стола, которое вдруг стало алтарем ее дерзости. Стереть с нее этот кофейный трикотаж и вдохнуть запах пота и победы прямо над ней. Мысли путались, оседая внизу живота тяжелым, постыдным грузом.
«Черт возьми, она умеет ТАК?!» — Невинная Гриффиндорка, книжный червь... Откуда эта плавная, смертоносная чувственность? Ревность к неведомым учителям, к прошлому, о котором он не знал, скребла когтями.
«Это для него? Она так будет двигаться для Яксли?». — Мысль вызвала такую волну ярости, что ногти прорезали кожу ладоней. Его план, его гениальная авантюра внезапно казалась самоубийством. Он отдавал ее. Эту. Такую.
«Это не танец. Это убийство. Мое». — Осознание, что каждый ее жест – медленное, изощренное уничтожение его хладнокровия. Он создал оружие, которое теперь разворачивалось против него самого.
Он ловил себя на том, что представляет, как звучал бы ее стон, если бы его пальцы повторили траекторию ее рук... но ниже. Гораздо ниже.
«Волна... Снова... Боже...». — Полная пустота, когда ее бедра описывали восьмерку, а живот плавно колыхался. Мысли стирались. Оставался только взгляд. Жажда. Голод.
Ее танец был оружием. И она только что направила его прямо в него. И попала. Чисто. В самое сердце. Без возможности отрикошетить. Он сидел в песке, с горящими глазами и комом боли в горле, и понимал, что его победа в бильярде обернулась сокрушительным, оглушающим поражением здесь, на берегу Черного Озера. И проиграл он не партию. Проиграл он себя.
«Она видит. Видит, как я сгораю». – Ее взгляд, полный вызова, когда она пожала плечами... Она знала. Играла с его реакцией, как с шаром на сукне. Это унижение было сладким и горьким одновременно.
Музыка оборвалась последним хриплым аккордом из старого радио. Звук сменился тишиной, густой и звенящей, нарушаемой только их прерывистым дыханием и далеким плеском воды. Гермиона замерла в центре стола, грудь вздымалась, капли пота блестели на висках и ключицах в тусклом свете шара. Ее взгляд – темный, нечитаемый – упал на него. Ждал.
Драко не шевелился. Слова застряли где-то между сжатым горлом и раскаленным комом в груди. Язык прилип к нёбу. Его руки все еще впивались в песок, но теперь это было не напряжение – это был паралич. Он мог только смотреть. Смотреть, как она, не спеша садится на край стола. Плавно. Устало. Ее ноги в кофейных леггинсах, подчеркивающих каждую линию бедер, икр, свесились вниз. Кроссовки с погасшими зелеными огоньками едва касались песка. Она оперлась руками о край стола сзади, слегка откинув корпус. Поза была одновременно уязвимой и вызывающей. Победительница, позволяющая себе передышку.
Драко оставался сидеть на песке. Слов не было. Вообще. Ни единой мысли, способной облечься в звук. Его горло было пересохшим, сжатым тисками. Язык — тяжелым, неподвижным куском свинца. Он пытался вдохнуть глубже, но воздух обжигал, как пар. Его кулаки все еще были сжаты, впиваясь в песок, ногти оставляли полумесяцы на ладонях. Он чувствовал, как дрожь — мелкая, предательская – бежит по его рукам, плечам, скрытым под кофтой. «Она видит? Черт, она должна видеть».
Жар снова ударил в виски, волной прокатившись по всему телу, сконцентрировавшись внизу живота с мучительной, стыдной силой.
Единственное, что он смог сделать – это сглотнуть. Громко. Сухо. Звук, который разорвал тишину. Он увидел, как уголок ее губ дрогнул. Не улыбка. Нечто более опасное. Понимание. Понимание того, что он не просто поражен. Он – уничтожен. Парализован. Лишен дара речи ее дерзким, неожиданным совершенством.
«Скажи что-нибудь. Прикажи ей слезть. Пошути. Съязвь, блять. Что угодно» — Но его разум был пуст. Опустошен. Выжжен дотла этим танцем. Остались только осколки чувств.
Голод. Животный, нерациональный. Не просто желание – потребность. Прикоснуться. Вдохнуть. Вкусить. Запечатать в памяти каждой клеткой кожи то, что только что видел. Узнать, пахнет ли ее пот так же остро, как двигались ее бедра.
Стыд. Горячий, едкий. Стыд за свою реакцию. За то, что сидит здесь, на песке, как пригвожденный, с глазами, полными немого обожания и похоти. За то, что позволил ей увидеть это. За то, что его план с Лиамом теперь казался не просто опасным, а кощунственным. Отдать это? Невозможно.
Ярость. На себя. На нее. На этот проклятый танец. На ее дерзость – сесть так спокойно, будто не разорвала его внутренний мир на части. На ее силу – силу, которую он помог выковать, и которая теперь обернулась против него с убийственной эффективностью.
Страх. Глубокий, ледяной. Страх потерять контроль. Сейчас. Здесь. Подойти, сорвать ее со стола, прижать к холодному сукну и доказать... Что? Что он сильнее? Что она его? Это было бы концом. Концом всего. И страх этого конца боролся с жгучим желанием его приблизить.
«Я не выдержу... если она так посмотрит на него...» — Мысль о Лиаме, видящем это, вызвала волну такой первобытной ярости, что пальцы свело судорогой. Песок хрустнул под ногтями.
«Встать. Просто встать, подойти... и...» — Образы нахлынули: схватить ее за бедра, стащить со стола, прижать к зеленому сукну, которое еще хранило тепло ее тела. Заставить замолчать этот победный взгляд поцелуем. Укусом. Чем угодно.
Но он не двинулся. Его тело отказывалось подчиняться. Казалось, песок под ним стал зыбучим, затягивая в теплую, безмолвную трясину поражения. Он остался в том же положении. Откинувшимся, локти уперев в песок. Ноги чуть согнуты в коленях, но раскинуты по обе стороны. С болью на прикушенной губе. С глазами, прикованными к ее силуэту на фоне умирающего дня. И с комом в горле, в котором смешались восхищение, ненависть и безнадежное, унизительное «хочу».
Она сидела на краю стола, ощущая прохладу вечера на разгоряченной коже, слушая только шорох камышей и собственное бешеное сердцебиение. Ее взгляд, скользнувший вниз – не нарочно, скорее машинально, в поисках его реакции – застрял.
Новые светло-серые штаны. Мешковатые, спортивные, купленные в том самом магазине для тренировок. И там... четкая, неоспоримая линия напряжения, выпирающая под тканью. Яркая, как вспышка заклинания в темноте.
Мурашки. Холодные, стремительные, пробежали по ее спине, по рукам, сжимавшим край стола. Не отвращение. От шока. От осознания. От абсолютной власти, которую этот немой, физический ответ давал ей в этот момент. Он хотел. Так явно, так отчаянно, что тело предало его, несмотря на всю Малфоевскую спесь.
Она подняла глаза выше. Мимо сжатых кулаков, впившихся в песок до побеления костяшек. Мимо груди, вздымавшейся слишком часто под темной кофтой. К его лицу.
Шок. Он был написан крупными буквами. Не на лице – оно было каменным, маской, которую он отчаянно пытался удержать. Но в глазах. Ледяные, всегда такие острые, контролирующие – теперь были огромными и дикими. В них читался ужас от потери контроля, стыд, ярость на себя и... огонь. Тот самый жар, который она чувствовала на себе во время танца, теперь пылал в нем открыто. Огонь желания, смешанный с адреналином поражения.
Гермиона смотрела на него. На этого Драко Малфоя – гордого, язвительного, опасного – сидящего в пыли, сгорающего от желания и стыда, неспособного вымолвить ни слова. Триумф, который она ощущала секунду назад, сменился сложной, колючей смесью чувств: Смущение. — Собственное, жгучее. Она видела. Видела его реакцию на свой танец так явно. Это было интимнее любого прикосновения. Власть. — Ошеломляющая, опьяняющая. Она сделала это с ним. Заставила его потерять дар речи, потерять контроль над собственным телом. Это была сила, о которой она и не подозревала. Жалость? — Микроскопическая, но пронзительная, как игла. Видеть его таким – сломленным, униженным его же собственной физиологией – было... неожиданно. Почти неловко. Страх. — Звериный инстинкт, шепчущий, что загнанный зверь – самый опасный. Что эта немота, этот стыд могут взорваться чем-то непредсказуемым. Яростью? Действием? Ответный жар. — Глубоко внутри, под слоем смущения и триумфа, тлел уголек собственного возбуждения. Видеть его таким... желающим... было опасно заманчиво.
Что сказать? Мысли метались.
Колкость? «Что, Малфой, столбняк? Или штаны слишком тесные?» — Нет. Слишком жестоко. Слишком... низко. Даже для него. Даже сейчас.
Пренебрежение? Просто слезть со стола и уйти, сделав вид, что ничего не заметила? – Трусливо. И нечестно. Она заметила. Они оба это знали.
Вызов? «Ну что, исполнено? Доволен призом?» — Рискованно. Могло всколыхнуть тлеющую ярость.
Признание? «Я... видела» — Слишком откровенно. Слишком уязвимо. Открывало дверь в тот хаос, который бушевал между ними и в который она не была готова нырять.
Она закусила губу, глядя на него. На его немую агонию. На его опухшую, прикусанную губу.
На ту самую линию напряжения в серых штанах, которая была кричащим свидетельством его поражения и ее победы.
Идея пришла внезапно. Острая. Опасная. Совершенная.
Она соскользнула со стола. Легко. Бесшумно. Ее кроссовки мягко ступили на песок в паре шагов от него. Она не подходила ближе. Не нависала. Просто взяла свой кий, прислоненный к столу. Провела пальцами по гладкому дереву.
— Сыграем еще раз, Малфой, — ее голос прозвучал удивительно ровно. Спокойно. Почти небрежно. Как будто они обсуждали погоду, а не только что пережитый взрыв. — Те же ставки. Желание против желания.
Он поднял на нее глаза. Серые глубины, обычно скрытые льдом, сейчас бушевали. Стыд. Ярость. Растерянность. Голод. Он попытался открыть рот – губы дрогнули, но звука не последовало.
— Что? — наконец вырвалось у него хрипло. Он не понял. Или не поверил.
Она сделала легкий шаг к столу, поворачиваясь к нему боком. Свет шара выхватывал профиль, линию шеи, напряженное предплечье.
— Ты выглядишь... неудовлетворенным, — она позволила себе крошечную, едва уловимую улыбку. Не злую. Смертоносную. — Может, твое желание было не совсем тем, чего ты хотел? Или... — она наклонилась, поправляя невидимую пылинку на сукне, давая ему снова мельком увидеть напряжение ягодиц под натянувшейся тканью, — ...ты хочешь реванш? Шанс загадать что-то... конкретнее?
Она видела, как он сглотнул. Видела, как дернулась полусогнутая нога. Видела, как предательская выпуклость в серых штанах пульсирует в такт его бешеному сердцебиению. Он был на крючке. Униженный. Возбужденный до боли. И яростно желающий вернуть контроль.
— Игра... — он начал, голос сорвался, заставил его откашляться. Он попытался выпрямиться, но снова откинулся, маскируя свою слабость. — ...сейчас?
— А есть причина ждать? — Она поставила кий на сукно, изобразив легкую задумчивость. — Разве что ты... не уверен в своих силах? После такого проигрыша? — Вызов. Прямой. В самое больное место.
Его глаза вспыхнули. Ярость пробилась сквозь смущение. Гордость Малфоя, затоптанная в песок, подняла голову.
— Я не проигрываю дважды за вечер, Грейнджер, — прорычал он. Звук был низким, опасным, но в нем уже была знакомая сталь. Он попытался встать. Сначала неуклюже, цепляясь за собственные колени. Потом выпрямился во весь рост, все еще немного ссутулившись, но уже пытаясь вернуть себе тень достоинства. Он шагнул к столу, к своему кию. Его движения были резкими, скованными.
— Ладно, — Гермиона кивнула, делая вид, что не замечает его борьбы. Внутри все ликовало. Он клюнул. — Разбиваешь ты. И помни... — она встретила его горящий взгляд, ее карие глаза были темными, непроницаемыми озерами, — ...на кону теперь мое желание. И я не буду так снисходительна, как ты.
Он схватил свой кий. Держал его, как оружие. Его пальцы сжимали дерево так, что, казалось, оно треснет.
— Разбей, — он бросил ей мел. Голос был хриплым, но уже без дрожи. Только ярость. Только вызов. И где-то в глубине – тлеющая, опасная искра азарта. Игры, в которую он ввязался, чтобы спасти остатки гордости, но которая грозила сжечь его дотла.
Она поймала мел. Улыбнулась. По-настоящему. Холодно и победоносно.
Он проиграет. Она заставит его проиграть. И на этот раз, желание, которое она загадает, не будет безобидным танцем. Оно будет расплатой. За его дерзость. За его желание. За ту боль и стыд, что он заставил ее испытать. И за этот жар, что он разжег в ней самой, глядя на нее так, будто готов был проглотить целиком.
Игра началась. Снова. Но ставки стали неизмеримо выше.