Не дай тебя забыть

Они шли обратно по мокрой тропе, петляющей между соснами. Шли молча, усталость после часа концентрации и точных ударов тяжело висела в воздухе. Руки Гермионы слегка дрожали – от непривычной нагрузки, от адреналина, от ярости, вложенной в каждый удар кием. Её шаги в светящихся кроссовках оставляли на сырой земле призрачные зеленые следы. Драко шел чуть позади, его взгляд прилип к ее спине – к тому, как серебристая куртка колышется в такт шагам, как мокрые волосы прилипли к шее. Молчание было уже не таким гнетущим. Оно было... заряженным. Как сукно бильярдного стола после точного удара.

— Откуда ты вообще умеешь играть? — ее голос нарушил тишину, резковатый, но без прежней ярости. Она не обернулась, а также шла, вглядываясь куда-то вперед. — В Малфой-Мэноре был бильярдный зал? Или это обязательный навык для богатых наследников, наряду с верховой ездой и умением смотреть свысока?... Я ожидала чего угодно – дуэлей на палочках, ядов, подделки документов... Но не бильярда.

Он фыркнул, но в звуке было больше усталости, чем привычного сарказма. Картина всплыла сама собой: душная, пропитанная сигарным дымом комната в одном из клубов, куда Люциус таскал его с собой с двенадцати лет. «Наблюдай, Драко. Учись читать стол. И людей. Игра – отражение души. Или ее отсутствия».

— Не зал. Клуб, — ответил он коротко, отряхивая мокрую ветку с плеча. Голос звучал глухо. — Где договаривались о сделках, которые лучше не афишировать. И где проигрыш часто стоил дороже денег. Учился по необходимости. Чтобы не выглядеть идиотом. Чтобы... читать оппонента. По тому, как он держит кий, как целится, как нервничает перед решающим ударом.

Она на мгновение замедлила шаг. Не оглядываясь, но он почувствовал ее внимание, как физическое прикосновение.

— И ты читал? — спросила она, и в голосе прокрался оттенок чего-то, кроме любопытства. Оценки, может быть.

— Чаще всего читал страх, — он пнул мокрый ком земли. — И жадность. Они кричали громче всего. Даже сквозь дым и дорогой парфюм. Да и отец считал, что джентльмен должен уметь держать кий не хуже, чем шпагу. Или палочку. Особенно если джентльмену предстоит... убеждать партнеров по бизнесу за зеленым сукном. — В его голосе скользнула знакомая горечь, но без прежней язвы. — Сначала я ненавидел бильярд. Потом... понял стратегию. Игру внутри игры. — Он взглянул на нее краем глаза. — Это как шахматы. Только с кием и возможностью сломать сопернику нос, если он жульничает. — Пауза. Он увидел ее профиль, когда она слегка повернула голову, прислушиваясь. — Ты сегодня... неплохо целилась для новичка. Ярость – отличный прицел.

Она фыркнула, но в этом звуке не было злобы. Было что-то... почти удовлетворенное.

— Это не единственный твой секрет, да? — она спросила внезапно, решительно, как будто переходя в атаку на другом поле. Ее карие глаза мельком поймали его серые в полумраке, когда она чуть обернулась. — Бильярд, скрытые сделки, чтение страха в глазах... Какие еще скелеты в шкафу Малфоя? Что ты умеешь? Кроме бильярда, ядов, умения сводить с ума и... — она запнулась, — ...и бегать по Лондону как сумасшедший... Тайное умение жонглировать? Игра на арфе? Говорить на языке... к примеру, мандаринском?

Он усмехнулся и в этом звуке было что-то почти... теплое.

— Мандаринский – нет, — угол его губ дрогнул в подобии улыбки. Слабой, усталой. — Но французский – бегло. Испанский – сносно. Древние руны, которые ты так любила в Хогвартсе? Я их ненавидел. Но знаю. Потому что отец считал, что наследник Древнего Дома должен разбираться в том, что может его уничтожить.

Она обернулась, теперь идя задом наперед. Карие глаза в полутьме казались почти черными, но в них горел острый, аналитический огонь. Тот самый, что сводил с ума профессоров Хогвартса.

— Что еще? — спросила она прямо. Без улыбки. Вызов. — Какие еще джентльменские навыки ты припрятал? Умеешь ли ты танцевать танго так же смертоносно, как загоняешь шары в лузу? Вскрывать сейфы взглядом? Занимаешься фехтованием? — В ее голосе сквозила легкая насмешка, но и искренний интерес.

Он рассмеялся. Коротко, беззвучно. Прохлада воздуха обдувала кожу, вызывая небольшую дрожь.

— Танго? Возможно. Но партнерша должна быть... исключительной. — Его взгляд скользнул по ее фигуре, задержавшись на мгновение на бедрах, помнящих стойку у бильярдного стола. — Сейфы? Смотря какие. Магловские – детские игрушки. Волшебные... требуют больше усилий.

Она все еще шла задом, подсвечивая их лица зеленым светом от кроссовок.

— Фехтование – да. Рапира. Отец нанял тогда мастера из Франции. Говорил, что это развивает скорость и предвидение. — Он сделал короткий выпад невидимой шпагой, касаясь живота Гермионы, от чего она неожиданно подпрыгнула, натянув улыбку. Его движение было отточенным, грациозным. — Еще стрельба. Из лука и пистолета. Без магии. На случай... ну, знаешь. На случай всякого. — Он махнул рукой, будто отмахиваясь от неприятных воспоминаний. Он помолчал, потом добавил, глядя прямо ей в глаза: — Игра на фортепиано. Шопен. Моцарт. Чтобы развлекать гостей.

Гермиона резко остановилась и застыла, как вкопанная. Ее карие глаза, огромные в полутьме, уставились на него с немым изумлением.

— Фортепиано? — она произнесла слово так, будто это было заклинание из забытого гримуара. — Ты? Шопен?

Он тоже остановился в двух шагах от неё. В его серых глазах мелькнуло что-то – не смущение, а скорее... насмешка над самим собой?

— Да, Грейнджер. Я. Шопен, — он склонился в преувеличенно галантном поклоне. — Ноктюрн до-диез минор – мой коронный номер. Заставлял скучающих светских львиц проливать слезы умиления. А ты думала, я только яды мешать и заклинания тьмы шептать умею? — Он выпрямился, и оскал был виден даже в сгущающихся сумерках. — Мой отец верил в... универсальность. Наследник Дома Малфоев должен был блистать во всем. Или хотя бы создавать впечатление, что блистает.

Она покачала головой, медленно отходя в сторону, чтобы поравняться с ним. Изумление в ее глазах сменилось сложной смесью любопытства и понимания.

— Это... невероятно, — пробормотала она. — Я представляю тебя... в смокинге. За роялем. В гостиной Малфой-Мэнора, где... — Она запнулась, не желая произносить «где возможно пытали людей» или «принимали Темного Лорда».

— Где висит портрет моего деда, который критикует каждую фальшивую ноту, — закончил он за нее, голос внезапно стал плоским. Веселость испарилась. — Музыка и пытки под одной крышей. Классический Малфой-контраст. — Он тряхнул головой, сбрасывая каплю с влажных волос. — Не забивай голову. Это все в прошлом. Как и смокинг. Теперь у меня только эта проклятая кофта, да джинсы. И Шопен... — он хмыкнул, — ...давно забыт. Заклинания разрушения запоминаются лучше, чем ноты.

— Жаль, — сказала она, накидывая капюшон на голову. Это было неожиданно тихо. Так тихо, что он чуть не пропустил слово сквозь шум леса. — Я бы... послушала.

Он замер. Сердце пропустило удар. Он посмотрел на нее – ее лицо было скрыто в тени капюшона, но он уловил искренность. Не насмешку. Не вежливость. Искренний, мимолетный интерес. К той части его, которая не имела ничего общего с войной, крестражами и Пожирателем Смерти.

— Может, когда-нибудь, — он пробормотал, отводя взгляд. Голос был грубым, чтобы скрыть внезапную хрупкость момента. — Если выживем, после плана. И найдутся целые пальцы, чтобы играть... У нас, похоже, есть время. И общий враг в лице любителя бильярда.

Она не ответила сразу. Шла рядом, погруженная в свои мысли. О его умениях. О фортепиано. О прошлом, которое было тюрьмой и подготовкой одновременно.

Она вновь остановилась. Стояла в нескольких шагах, серебристая куртка расстегнута, под ней топ и кофейные леггинсы, сливающиеся с сумерками. Зеленые огоньки кроссовков подсвечивали ее ноги снизу, создавая сюрреалистичный эффект. В ее глазах не было насмешки. Было пристальное изучение. Как будто она видела его впервые. Или видела что-то новое в знакомом человеке.

Она медленно покачала головой. — Почему ты никогда... Почему ты показывал только шипы? Злость? Насмешку?

Он встретил ее взгляд. Прямо. Глубокие глаза парня сейчас были просто... усталыми. И бесконечно сложными.

— Потому что шипы работают, — он сказал тихо, но отчетливо. Голос был лишен защиты, почти голый. — Они отгоняют. Защищают то, что... что может быть сломано. Легче быть клыкастым монстром, чем... — он запнулся, махнул рукой, словно отгоняя назойливую мошку, — ...чем тем, кто знает древние руны и может попасть стрелой в яблочко с пятидесяти шагов. Это не секреты. Это... слои брони, которые никто не хотел видеть. Даже я сам.

Ей почему-то неожиданно захотелось обнять его. Но она осталась стоять на месте.

— Ты еще много не знаешь о том, что я умею, Грейнджер, — сказал он тихо, почти задумчиво, глядя не на нее, а на мрак между деревьями. Голос потерял насмешливый оттенок, став плоским, опасным. — Не все навыки... для салонов. Некоторые – для подвалов. Для темных переулков. Для моментов, когда единственный свет – это отблеск стали или зеленое свечение «Авада Кедавры»... Отец считал, что настоящий джентльмен должен быть готов ко всему. Ко всему. — Он сделал паузу, и в тишине было слышно, как его пальцы сжимают и разжимают пустой кулак. — Иногда я рад, что ты не видела меня... во всем блеске этих других умений.

Её взгляд был пристальным, как луч фонаря. Взгляд, который видел не только его слова, но и тени за ними. Тени подвалов Малфой-Мэнора. Тени Пожирателя Смерти. Тени того, кем он мог бы стать – кем, возможно, был где-то внутри.

— Возможно, я и не хочу видеть, — сказала она наконец, ее голос был тихим, но не испуганным. Скорее... осторожным. Как будто она прикасалась к чему-то горячему и хрупкому одновременно. — Но знание – оружие. Особенно сейчас. Особенно против Лиама. Так что... если есть умение, которое может помочь выбить крестраж из его бархатных когтей... — Она подошла к нему ближе и остановилась. В свете ее кроссовков его лицо казалось резким, изможденным, мокрым. — ...я хочу о нем знать. Даже если оно родом из подвала.

Он замер. Дождь вновь хлестнул по лицу. Он смотрел в ее глаза, не видя в них ни отвращения, ни страха. Видел только ту же стальную решимость, что горела у озера, когда она загоняла шар в лузу. Она брала в расчет все. Даже самые темные уголки его прошлого. Ради цели. Ради крестража. Ради победы. И ради... будущего.

— Позже, — прошептал он. Слово было похоже на капитуляцию. И на обещание. — Когда... когда будет нужно. Я покажу. — Он махнул рукой вперед, к видневшемуся сквозь деревья тусклому свету хижины. — А сейчас... чай. Пока не окоченели.

Она кивнула, коротко, деловито, и снова пошла вперед. Но он заметил, как ее рука опустилась чуть ниже, расслабилась. И как ее плечи, под серебристой курткой, больше не были напряжены в ожидании удара.

Он ускорил шаг и обошел первым, не дожидаясь ее. Но на пороге в комнату задержался, придержал скрипучую дверь, пропуская ее. Мгновение. Их взгляды снова встретились в полумраке прихожей. Слишком много было сказано. Слишком много показано. Слишком многое висело в воздухе – ярость, боль, странная откровенность, и несостоявшийся поцелуй у стены в переулке, который все еще жёг губы.

— Чай, — повторила Гермиона, проходя мимо него, ее плечо едва коснулось его груди. — Я сделаю. Французской кухни не обещаю, но... кипяток, думаю, одолею. — Она сбросила мокрую куртку, но он успел её поймать. — А ты... подумай, какие еще полезные для выживания секреты можешь раскрыть..

Он стоял у двери, глядя, как она хлопочет, ставя чайник. Секреты... Их было еще много. Темных. Кровавых. Нежных. Но сегодня было достаточно. Сегодня они сделали шаг. Не к спасению мира, а друг к другу. Сквозь бильярд, слезы, дождь и странные признания. И это, возможно, было самым опасным и самым необходимым шагом из всех.

      ***

Тишина в хижине была густой, как смола. Дождь стих, оставив после себя только редкие капли, лениво шлепавшие о подоконник. Гермиона лежала на спине, уставившись в темноту потолка, где трещины образовывали причудливые, зловещие узоры. Тело ныло от непривычной нагрузки – мышцы спины, рук, даже бедер напоминали о часах у бильярдного стола. Но это была не главная причина бессонницы.

Драко.

Он спал на боку, спиной к ней, одеяло сползло до талии, обнажив лопатку и линию позвоночника. Дыша ровно, почти неслышно. Совсем не тот взрывной, опасный Малфой, что учил ее сегодня бильярду у Черного Озера. Не тот измученный беглец, что гнался за ней по Лондону. Даже не тот циничный стратег, что выложил чудовищный план с Лиамом Яксли. Просто... человек. Уставший.

Она не могла уснуть. Картины дня метались за закрытыми веками, как бешеные шары на наколдованном столе у Черного озера.

Его руки, направляющие ее кий. Твердые, уверенные, с белыми шрамами на костяшках. Тепло сквозь кожу. Его голос, низкий и наставительный у бильярдного стола: «Намерение, Грейнджер. Всегда намерение. Представь его лицо. И бей». Его оскал, дикий и одобряющий, когда ее шар попал в лузу. Гордость? Да. Но что-то еще... голодное. И главное – его слова на обратной тропе: «Фортепиано. Шопен». Образ Драко Малфоя за роялем в зловещем блеске Малфой-Мэнора казался сюрреалистичным, почти кощунственным. Джентльменское воспитание. Рапира. Языки. Все это – слои луковицы, которые она яростно очищала днями, видя вначале только гнильцу Пожирателя Смерти. А под ней... что? Универсальный солдат тьмы, обученный убивать, обольщать и играть ноктюрны?

«Какая нелепость», – подумала она, но сердце почему-то сжалось. Не от жалости. От осознания пропасти между тем мальчиком в смокинге и этим – спящим в разваливающейся хижине. От осознания, что она хочет услышать этот ноктюрн. Хочет увидеть, как его пальцы, привыкшие сжимать палочку для темных заклятий, рождают красоту.

«Безумие».

Мысли путались, накатывая волнами – от ярости на Лиама Яксли и весь этот грязный план до навязчивого вопроса: А если бы она тогда, в переулке, не отпрянула? Если бы визг тормозов не ворвался?... Жар разлился по щекам.

Она резко отвернулась к окну, сжимая одеяло. Бессмысленно. Опасно. Она увидела его спину. Дышала в такт его дыханию. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в ставне, выхватывал линию его плеча – резкую, напряженную даже во сне, мокрую прядь светлых волн на затылке. Сколько еще таких ночей? Сколько еще утрат и открытий?

Он дышал ровно, глубоко. Спокойно. Как будто не предлагал ей вчера стать приманкой для племянника Пожирателя Смерти. Как будто не раскрыл кусочки своей другой, невозможной жизни.

Она смотрела. Не сводила глаз. Искала в этом спящем силуэте того изнеженного аристократа, игравшего ноктюрны для светских львиц. Того стратега, который видел в бильярде войну на сукне. Того, кто знал, как разбивать сердца не только заклинаниями. Но находила только Драко. Израненного. Опасного. Невыносимо сложного. И... своего. Хотя это слово резало слух.

Сон не шел. Только мысли. Только он.

Рассвет прокрался серой мутью в окна. Тени стали четче, холод – ощутимее. Она уже почти задремала, утонув в полусне, где зеленое сукно бильярдного стола смешивалось с черной гладью озера и звуками несуществующего рояля, когда его голос прорубил дремоту.

— Вставай, соня.

Его голос был низким, хрипловатым от сна, но уже бодрым. Слишком бодрым для этого часа. Он стоял над ней, уже одетый в темное худи и новые спортивные серые штаны, волосы влажные – видимо, умывался ледяной водой. В руке он держал два дымящихся стакана. Запах крепкого, горячего чая заполнил хижину.

Гермиона застонала. Непроизвольно. Глубоко, из самой груди. Звук был жалобным, по-детски недовольным. Она натянула одеяло с головой, зарылась в подушку, отвернувшись к стене.

— Ннннееет, – протянула она сквозь ткань, изображая крайнюю степень страдания. — Уйди. Я умерла. Здесь похороны.

— Отменим, — сказал он, и в голосе слышалось едва уловимое поддразнивание. Не злое. Почти нежное.

Она выглянула из одеяла, прищурившись. Его лицо было близко. Уголки губ подрагивали – не улыбка, а что-то более сдержанное, но живое. В глазах – ни тени вчерашней мучительной тьмы или бешеной ярости. Была... утренняя ясность. И вызов.

— Ты же обещала надрать ему задницу, Грейнджер, — напомнил он тихо, почти шепотом. Его палец – неожиданно легкий – ткнул ее в плечо сквозь одеяло. — Не отлынивай. Вставай. Солнце светит, птички поют... Идиот-племянник Пожирателя не дремлет.

Она заныла снова, но уже театрально, скрывая нахлынувшую бодрость и странное облегчение от его тона. — Пять минут. Еще пять минуточек, Малфой... — Перевернулась на спину, ноги подтянулись, спина выгнулась в дугу протеста под одеялом. Вся она была одним большим, кофейного цвета, благодаря вчерашним леггинсам, так и оставшимся на ней, комком нежелания существовать. — Ты же сам сказал — намерение. Мое нынешнее намерение — спать.

Он засмеялся и поставил чашки с чаем на тумбочку у ее изголовья. Парок поплыл в холодный воздух хижины, соблазнительный и неумолимый. А после он наклонился, схватил край одеяла и резко дернул вниз, обнажив живот. Холодный воздух обжег ее кожу. — Намерение – это для бильярда, Грейнджер, а для утра... достаточно просто встать. Собирайся.

Она приоткрыла один глаз, потом второй. Уставилась на него с немым укором. Волосы растрепались, на щеке отпечатались складки подушки. Выглядела она не как грозная охотница за крестражами, а как сонный, очень недовольный котенок.

— Ты... невыносим, — выдавила она, зевнув так широко, что челюсть хрустнула. — Садист. Кто вообще будит людей на рассвете для... бильярда? — Она потянулась, медленно, нехотя, кофейная ткань обтянула изгибы. — Мышцы... все болят. Ты изверг. — Она перевернулась и уткнулась лицом в подушку, притворно застонав глубже. Одеяло было теплым убежищем, а его чай – коварной попыткой выманить ее в холод реальности.

— Уйди, мучитель, — буркнула она в ткань, голос приглушенный и нарочито сонный. — Мир подождет. И Лиам Яксли тоже.

Он замер у кровати. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель, золотил его скулу, но в глазах – голубо-серых, утренне-ясных – вспыхнула искра. Не раздражения. Озорства. Редкого, почти забытого.

— Последний шанс, Грейнджер, — предупредил он, голос низкий, с опасной ноткой игры. — Встаешь сама? Или... — он наклонился чуть ближе, тень его фигуры накрыла ее, — ...я применяю стимуляцию. На выбор: щекотка... или прелюдия.

Она фыркнула в подушку, не веря ни единому слову. Прелюдия? После вчерашних слез, бильярда и шока от его «джентльменских» талантов? Это был блеф. Жалкая попытка вытащить ее из кровати.

— Вранье, — пробормотала она, зарываясь глубже. — Ты не посмеешь...

Тишина. Затянувшаяся на два удара сердца. Она уже почти поверила, что он отступил, что ушел к своему горячему чаю... как рядом с ней резко прогнулась кровать.

— Не веришь? — Его голос прозвучал прямо над ухом, слишком близко, слишком тихо. В нем не было привычной хрипотцы. Было что-то... низкое, бархатистое, как дым от костра. Опасное. — Ошибка, Грейнджер.

Она не успела среагировать. Одеяло сдернули с фланга до конца – резко, без предупреждения. Холодный воздух хижины обжег кожу на боку, обнаженном под тонким топиком. Она ахнула, инстинктивно перекатившись на спину, и пытаясь схватить ткань, но его пальцы уже были там.

Не щекотка. Не суматошное, детское щекотание. Это было нечто иное. Целенаправленное. Изучающее.

Кончики его пальцев – чуть шершавые, прохладные – коснулись самой чувствительной точки у нее на боку, чуть ниже ребер. Легко. Как перышком. Но с такой точностью, что все нервы на этом участке кожи взорвались сигналами. Она дернулась, как от удара током, смешок сорвался с губ против воли.

— Драко! — вырвалось у нее, полувозмущенно, полуиспуганно.

— Тише, — он прошептал, и его дыхание обожгло ей шею. Его рука скользнула вверх, ладонь легла плашмя на оголенную кожу живота. Не тяжело. Но властно. Тепло его кожи просочилось сквозь ее, заставив мурашки побежать вниз, к бедрам. — Я же предупреждал. Прелюдия или щекотка. Ты выбрала лежать. Я выбираю... прелюдию.

Второй палец присоединился к первому у ребра. Не щекотал. Вычерчивал. Медленные, бесконечно долгие круги по самой тонкой, почти прозрачной коже. Каждый виток – крошечный пожар. Касание было настолько легким, что граничило с жестокостью – оно не давало привыкнуть, только держало на острие между невыносимым и необходимым. Она замерла, затаив дыхание. Смех застрял в горле, превратившись в прерывистый стон. Тело извивалось не от смеха, а от попытки бежать от этого невыносимого, сладкого напряжения.

— Остановись... — она прохрипела, но в голосе не было силы, только слабость, разлитая теплом по жилам.

— Почему? — его губы коснулись ее виска. Не поцелуй. Прикосновение. Констатация. Его палец сполз ниже, к ложбинке на животе, над линией леггинсов. Круг сузился. Напряжение возросло. — Разве не приятно? Разве это... не лучше, чем щекотка?

Его ладонь на животе слегка надавила, удерживая ее на месте, пока другой рукой он продолжал свой медленный, методичный допрос кожи. Каждый нерв кричал. Она чувствовала биение своего сердца в кончиках пальцев, в висках, там, где его губы едва касались кожи. Его запах – чай, дым, мята, что-то неуловимо мужское – заполнил все пространство. Он не был груб. Он был неумолим.

Он нашел новую точку – у основания шеи, где пульс бился, как крышка кипящего котла. Палец лег туда. Не давя. Просто лег. И этого было достаточно, чтобы волна тепла накрыла ее с головой. Она вскрикнула, коротко, резко.

— Чувствуешь? — его шепот был густым, как патока и дико возбуждающим. — Это не щекотка, Грейнджер. Это... пробуждение. Ты так долго спала. Пора вставать.

Его рука под топиком двинулась вверх. Большой палец скользнул по среднему ребру, едва касаясь, вызывая дрожь, не имевшую ничего общего со смехом. Она зажмурилась, пытаясь отгородиться от этого шквала ощущений, но он был повсюду. Его дыхание на шее. Его рука, заявляющая права на кожу живота. Его палец, выжигающий круги уязвимости.

— Драко... — имя сорвалось как мольба. Она не понимала, о чем просит. Остановиться? Или продолжать?

Он услышал. Его палец у шеи замер. Другая рука под топиком тоже остановилась, ладонь полностью прижалась к ее животу, впитывая тепло и дрожь. Он приподнялся на локте, чтобы увидеть ее лицо. Ее щеки горели румянцем. Губы были приоткрыты. Ресницы дрожали. Она не смотрела на него. Смотрела куда-то вдаль, захваченная бурей внутри.

— Вставай, — повторил он, но голос потерял повелительные нотки. Он звучал хрипло, сдавленно. Почти так же, как у стены, перед несостоявшимся поцелуем. Его взгляд упал на ее губы. — Или... мне нужно продолжить прелюдию? До... логического завершения?

Наэлектризованное осознание: «Он не шутит. Он действительно может...».

Она встретила его взгляд. В ее карих глазах не было страха. Было смятение. Жар. И вызов. Тот же вызов, что был у бильярдного стола. Она не ответила. Просто медленно, намеренно, провела языком по нижней губе.

Тишина в хижине взорвалась. Не звуками, а напряжением. Электричеством, висящим между их телами, между его рукой под ее топиком и ее взглядом. Он наклонился ближе. Его дыхание смешалось с ее. Расстояние до губ измерялось сантиметрами. Сердца бились в унисон – бешено, гулко.

Ее тело отозвалось предательским прогибом спины, шея обнажилась, подбородок сам приподнялся в немом вопросе — предложении. Глаза прикрылись ресницами, губы чуть приоткрылись на влажном вдохе. Она была готова. Ждала. Ждала того, что витало в воздухе с момента их бега по Лондону, с того несостоявшегося поцелуя в переулке – тяжелого, жаркого, взрывного.

И тогда он напал.

Не на губы. На бока.

Его пальцы – уже не ласковые исследователи, а ловкие, безжалостные щипцы – впились ей в самые уязвимые места. В мягкую область чуть выше талии, где нервные окончания кричали от неожиданности. В подмышки. В чувствительные бока под ребрами.

— А-А-А! — из ее горла вырвался не крик, а визг. Высокий, переломанный, абсолютно детский и совершенно неподдельный. Шок от предательства ожиданий смешался с физиологическим ужасом щекотки. — ДРАКО! НЕЕЕЕТ! — Тело взорвалось в конвульсивном рывке. Она извивалась, как угорь, пытаясь вырваться из его железной хватки, но он резко перекинул колено, почти сел на её бёдра и наклонился, прижимая её к матрасу всем весом, не переставая щекотать. — ПРЕКРАТИ! ПРЕКРАТИ СЕЙЧАС ЖЕ! А-ха-ха-ХА! НЕ МОГУ!

Весь её мир сузился до этих адских пальцев, копающихся в ее боках. Смех – истеричный, неконтролируемый, болезненный – вырвался наружу, смешиваясь с воплями протеста.

— Ты же хотела прелюдию! — он парировал, рыча ей в ухо между ее визгами, его голос хрипел от смеха и собственного безумия. Голос, который звенел дикой, почти мальчишеской радостью. Она никогда не слышала у него такого тона. Его пальцы мигрировали к основанию ее позвоночника, найдя новую адскую точку. — Вот она! Получай! — Он снова дунул в ухо, заставив ее взвыть и судорожно дернуться.

— ЭТО НЕ ПРЕЛЮДИЯ! ЭТО ПЫТКА! ХА-ХА-ХА! ОСТАНОВИСЬ! Я УМРУ! — Она захлебывалась смехом, задыхалась. Леггинсы, от извиваний и попытках вскочить,  сползли, обнажив живот. Его палец тут же скользнул в пупок, сделав нежный, но невыносимо щекотливый вихрь. — АЙ! НЕТ! ТАМ НЕЛЬЗЯ! ПРЕДА-А-ТЕЛЬ!

Она пыталась сжаться в комок, защититься руками, но он ловко ловил ее запястья, прижимая к матрасу одной рукой, пока другая продолжала свое адское дело. Его лицо было близко – глаза сияли диким, но детским озорством, которого она никогда у него не видела. Щеки покраснели, на губах – торжествующий, безумный оскал.

— Просила! — он выдохнул, его пальцы снова нашли ребра, заставив ее выгнуться в немом крике смеха. — «Вранье», говорила! «Не посмеешь»! Кто теперь смеется, Грейнджер? А? Кто тут смеется?! — Он снова дунул ей в шею.

Она хохотала до боли в животе, до слез, до полного изнеможения. И он сам не просто смеялся над ней. Он смеялся вместе с ситуацией, с абсурдом, с этой дикой, животной радостью, которая наконец вырвалась на свободу. Это был смех человека, которого не существовало.

Все её мысли о поцелуе, о Лиаме Яксли, о крестражах, о бильярде – все испарилось. Остался только этот дикий, их неконтролируемый смех, его руки на ее теле и ослепительное понимание: она совершенно не знала этого Драко. Игрового. Опасного в своей беззаботности. И... невероятно притягательного в этом безумии.

— А-ха-ха-ХА-СТА-А-АНОВИ! — она забилась, слезы от смеха потекли по вискам. — ПРЕКРАТИ! МОНСТР! Я ЩАС УМРУ!

— Никогда! — он рычал от смеха ей в волосы, его пальцы мигрировали от ребер к подмышкам, а потом к животу, щекоча кончиками, как перьями. — Ты должна была встать! Теперь держись! Это твоя кара за неверие в мои угрозы!

Она снова попыталась согнуться дугой, пытаясь спасти живот, но он был неумолим и вдавливал своим телом, её тело в кровать. Ее смех превратился в хриплые всхлипы, дыхание перехватывало. Она была абсолютно беспомощна.

— СДАЮСЬ! — она выкрикнула сквозь смех, теряя силы. — СДАЮСЬ! Я ВСТАЮ! КЛЯНУСЬ! ПРЕКРАТИ! ХА-ХА-ХА!

Он замедлился, но не остановился. Его пальцы все еще угрожающе вибрировали у нее на боку.

— Обещаешь? Без капризов? — его голос был хриплым от высоких, до этого не знакомых ему звуков, дыхание горячим у ее щеки.

— Обещаю! Обещаю! Только остановись! — Она захлебывалась, пытаясь поймать воздух.

Он выпрямился, отдернул руки, как ошпаренный, но не слез. Стоял на коленях над ней, смотря сверху вниз. Она лежала, растрепанная, запыхавшаяся, со слезами на щеках и тлеющим румянцем на всей коже. Грудь вздымалась, в глазах – остатки дикого веселья и полная растерянность.

— Прелюдия окончена, — торжественно объявил он, его оскал смягчился в странную, почти нежную ухмылку. Он протянул руку, не чтобы помочь встать, а чтобы... ткнуть ее в нос. Легко. — Теперь вставай, соня. Пока я не передумал и не устроил антракт. С бильярдным кием вместо пальцев.

Он перекинул колено обратно и спрыгнул с кровати, оставив ее лежать в полном хаосе чувств – смех все еще пульсировал в животе, кожа горела от его прикосновений и щекотки, и тех, что были до, а в голове крутилась одна мысль: «Черт возьми, Драко Малфой умеет щекотать. И это было... ужасно. И... чертовски весело».

Она услышала его смех. Впервые. Такой. Смех, в котором не было ни капли злобы Темного Лорда, ни горечи предателя. Только чистая, первобытная радость охотника, поймавшего добычу в ловушку щекотки, и безмерное удивление от того, что это так весело.

Его голос, обычно холодный или хриплый от сдержанных эмоций, звенел и ломался на высоких нотах. Это был не просто звук. Это было землетрясение души, обнажившее на мгновение того мальчишку, который мог бы смеяться так всегда, если бы мир не сломал его так рано. И в этом смехе, диком и прекрасном, было что-то более интимное и опасное, чем любой поцелуй.

Она закрыла глаза, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение, слыша, как он насвистывает какой-то отрывок. Похоже на Шопена? Или это просто насвистывание довольного садиста? Она не была уверена. Но вставать пришлось. Потому что антракт с кием звучал как реальная угроза.

— На, успокойся. Птички поют, идиот-племянник ждет... а ты, Грейнджер, — он наклонился, его шепот был теплым и все еще полным обещания мести за будущие попытки поспать подольше, — ты очень щекотливая. Запомню. Навсегда.

Она приподнялась на обессиленном локте, взяла стакан дрожащей рукой, глотнула обжигающий чай, не сводя с него глаз – полных недоверия, остатков смеха и нового, странного уважения к его безжалостной эффективности. Утро началось не с поцелуя. Оно началось со щекотки. И, возможно, это было именно то, что им обоим было нужно.

***

Солнце пробивалось сквозь редкие облака, превращая Черное озеро в лист ртути. Стол, наколдованный Драко, уже стоял у кромки воды – темное эбеновое дерево, зеркальное сукно, разбросанные шары. Все как вчера. И все – совершенно иначе.

Потому что теперь был день. Яркий, беспощадный.

Ранее сброшенная серебристая куртка Гермионы, валялась на поваленном бревне. Она же осталась в том самом кофейном комплекте. Ткань, тонкая и упругая, облегала каждую линию с предательской точностью. Но при солнечном свете она была не просто облегающей. Она была откровением.

При свете дня Драко видел все: талия — узкая, сильная дуга, подчеркнутая швом леггинсов. Как рукоять изящного кинжала. Чистые песочные часы. Когда она наклонялась, чтобы прицелиться, под резинкой леггинсов угадывался напряженный пресс. Бедра — плавный, мощный изгиб, переходящий в упругие ягодицы. Ткань растягивалась при каждом движении, обрисовывая округлость, которая сводила с ума. Когда она делала шаг вокруг стола, мышцы играли – живое доказательство ее силы и грации. Спина — длинная, гибкая линия от шеи до копчика. Топ с округлым вырезом открывал лопатки – острые, как крылья. Впадина позвоночника углублялась, когда она выгибалась для сложного удара, маня взгляд вниз, к началу поясницы, скрытой резинкой, но яростно предполагаемой. Грудь — упругая округлость, подчеркнутая облегающим топом. Не вызывающе, но неоспоримо. С каждым глубоким вдохом концентрации, с каждым движением руки с кием – мягкое колебание, пойманное краем глаза. Вырез топа плотно облегал основание ключиц, оставляя воображению лишь намек на начало декольте.

Она не позировала. Она даже не думала об этом. Вся ее сущность была сосредоточена на зеленом сукне, на белом шаре, на траекториях. Карие глаза сузились до щелочек, нижняя губа была зажата зубами в сосредоточенном усилии. Капли пота блестели у нее на висках, на шее над воротником топа, в ямочке у ключицы. Она дышала ровно, но глубоко, и каждый вдох заставлял ткань на груди чуть натягиваться, обрисовывая упругий изгиб под ней.

Драко пытался сосредоточиться. На правилах. На технике. На намерении. Но солнечный свет был его врагом. Он высвечивал каждую ниточку, прилипшей к ее коже после утренней возни. Каждую каплю пота на ее виске. Каждую тень впадины под ключицей.

Он стоял напротив. Кий в его руке казался непомерно тяжелым. Его собственные инструкции – о стойке, о упоре, о плавности движения – звучали в его голове, но губы отказывались их произносить. Он ловил каждую деталь: как свет скользит по ее ягодице, когда она наклоняется для сложного удара с упором на бортик. Как тень ложится в углубление позвоночника, когда она выгибает спину, целясь в дальний угол. Как кофейная ткань натягивается на внутренней стороне бедра, когда она ставит ногу для устойчивости. Как капля пота скатывается от виска по щеке, цепляется за линию челюсти и падает на воротник топа, оставляя темное пятнышко.

— Драко? — ее голос пробился сквозь его оцепенение. Она выпрямилась, смотря на него с легким недоумением. Кий был в ее руке, как продолжение воли. Белый шар лежал неподвижно. — Ты сказал, нужно было прицелиться чуть левее центра? Или с нижним винтом?

Он сглотнул. Горло было сухим. Солнце казалось слишком жарким.

— Винт — выдавил он, заставляя свой взгляд оторваться от линии ее бедер и скользнуть к шару на столе. — Нижний... и левее, — его голос прозвучал хриплее, чем он планировал. Он подошел сзади, пока она целилась в шар у борта. — Не просто бей. Зацепи его. Вот так. — Его рука легла поверх ее руки, сжимающей кий. Не для коррекции. Для ощущения. Кожа к коже. Ее пальцы были горячими, влажными. Его – холодными, но дрожащими изнутри. Он почувствовал, как напряглись мышцы ее предплечья под его ладонью. — Представь, что твой кий – это коготь. Впился. Повернул. Отправил куда надо.

Он направлял ее движение, его тело почти касалось ее спины. Его нос оказался в сантиметре от ее мокрых у корней волос. Запах – шампунь, груша-мед, пот, озон и что-то неуловимо ее – ударил в голову. Он видел мельчайшие волоски на ее шее, капли пота, скатившиеся под топ. Видел, как тень его фигуры накрыла ее на зеленом сукне, сливая их силуэты воедино.

Он почувствовал, как ее пальцы сжимаются под его прикосновением. Не отстраняясь. Принимая. Она снова наклонилась, следуя его направлению. Ее спина выгнулась дугой. Он видел каждую позвонок в вырезе топа, напряжение мышц вдоль позвоночника, как тетива лука.

— Сильнее, — прошептал он в ее ухо, чувствуя, как она вздрогнула от его дыхания. Не от страха. От концентрации? От чего-то еще? Его рука на ее руке сжалась. — Вложи в удар всю ту ярость, что была вчера в хижине. Всю ту силу, которой ты грозилась надрать ему задницу. Вот так... Да...

Он отпустил ее руку, отступив на шаг. Ей не нужно было больше руководство. Ей нужен был только катализатор. Его присутствие. Его вызов. Его голос, звучащий как приказ и соблазн одновременно.

«Тык!».

Удар был совершенен. Белый шар впился в цветной, придав ему жестокое вращение. Шар понесся к борту, ударился под острым углом, завихрился и, с обманчивой медлительностью, покатился прямо в угловую лузу. «Бульк!».

Она выпрямилась. Не оглядываясь на него. Но он видел, как расправляются ее плечи, как подбородок дерзко взлетает вверх. На лице – не улыбка победы, а сосредоточенное удовлетворение ученицы, понявшей урок. Удовлетворение хищницы. В свете дня, в этом костюме, превращавшем ее тело в оружие соблазна и силы, она была невыносимо прекрасна. И смертельно опасна.

— Следующий, — сказала она просто, обходя стол, ее бедра плавно покачивались в такт шагам. Леггинсы шелестели, обрисовывая каждое движение длинных мышц ног. Она остановилась у другого шара, наклонилась. Топ натянулся на спине, открывая еще дюйм гладкой кожи у основания позвоночника. Солнце золотило этот участок, превращая его в мишень для его взгляда. Весь костюм был спортивным. Функциональным. Но на ней, в этот момент, под солнцем у Черного озера, после щекотки и доверительных полупризнаний... он был пыткой. Самой сладкой и невыносимой.

Драко замер. Его пальцы сжали мел так, что он крошился. Он должен был учить. Должен был готовить ее к Лиаму. Но все, что он мог сейчас – это наблюдать. Наблюдать, как ее тело движется в этой адской одежде, как играет свет на изгибах, как напряжение и расслабление мышц рисуют картину, от которой кровь стучала в висках. Она знала? Чувствовала тяжесть его взгляда на своей спине, на бедрах, на месте, где заканчивался топ и начиналась тайна леггинсов?

Она обернулась. Не полностью. Через плечо. Карие глаза поймали его взгляд. В них не было смущения. Было понимание. И вызов. Такой же, как вчера, но теперь отточенный, как лезвие.

— Что-то не так, Малфой? — спросила она, и в голосе звучала легкая, опасная усмешка. Ее пальцы провели по наконечнику кия с преувеличенной медлительностью. — Завяз на сложном ударе? Или просто... отвлекся?

Он проглотил комок, внезапно пересохшим горлом. Солнце, озеро, бильярдный стол – все это превратилось в декорации к их личному, опасному дуэту. Она использовала его же оружие против него. Его желание. Его восхищение. Его боль.

— Ничто не отвлекает меня от цели, Грейнджер, — он ответил, заставляя голос звучать ровно. Он подошел к столу, к ней, нарушая дистанцию снова. Его тень слилась с ее тенью на зеленом сукне. — Особенно когда цель так... отчетливо видна. — Его взгляд упал не на шар, а на линию ее губ. Всего на секунду. Но этого хватило. — Покажи мне этот удар снова. И вложи в него все. Все, что у тебя есть. Я хочу видеть, как ты его разбиваешь. — Их тела соприкоснулись и он вдавлся своим торсом в её спину, от чего она невольно напрягла мышцы. Он чувствовал её тепло, исходящее сквозь тонкий слой кофейной ткани. И этот головокружительный запах.

— Ударь не по центру, — его голос был низким, прямо у ее уха. Он видел, как мурашки побежали по ее шее. — Чуть левее. И не прямо. Скользящий удар. Вот так... — Его рука снова легла на её руку, сжала сильнее. Не для коррекции. Для демонстрации. Его пальцы обхватили ее костяшки, его ладонь прижалась к ее тыльной стороне. Он почувствовал ее пульс – учащенный, дикий. — Чувствуешь? Направление силы. Не прямо вперед. Вбок. И вниз. Чтобы шар не покатился, а закрутился. Чтобы он солгал траекторию.

Он повел ее руку назад, плавно, гипнотически. Драко видел мельчайшие золотые искорки в ее каштановых волосах, заплетенных в тугой хвост. Видел, как напряглись мышцы ее плеча под его ладонью. Видел, как ее губы чуть приоткрылись на влажном вдохе. Утренняя сцена в кровати эхом отдалась внизу живота.

— Теперь, — он прошептал, его губы в сантиметре от ее мокрого виска, — вложи намерение. Не просто забить шар. Заставить его танцевать. Обмануть. Унизить. — Его рука с ее рукой рванули кий вперед в отточенном, мощном движении. «Тык!». Белый шар ударил по цветному с резким щелчком. Цветной шар покатился, закрутился бешено против часовой стрелки, ударился о борт под невероятным углом... и рикошетом вкатился в дальнюю лузу. Чисто. Безжалостно. «Бульк!».

Он отпустил ее руку. Медленно. Как будто нехотя. Шагнул назад, разрывая опасную близость. Его ладонь горела от прикосновения к ее коже, от тепла ее руки под его пальцами. Грудь вздымалась.

Она выпрямилась. Не сразу. Сначала ее взгляд был прикован к лузе, где исчез шар. Потом она медленно повернулась к нему. Лицо было слегка раскрасневшимся, глаза – огромными, темными. В них не было благодарности. Было осознание. Осознание силы, которую он только что вложил в ее руку. Осознание опасности этой близости. Осознание того, как он смотрит на нее – не как учитель на ученицу, а как мужчина на женщину в облегающем костюме, которая только что позволила ему водить своей рукой. Знала, что каждый ее изгиб в этом проклятом костюме – это удар по его самоконтролю. Игра внутри игры началась. И ставки росли с каждым взглядом, с каждым прикосновением, с каждым идеально исполненным ударом под беспощадным дневным светом.

— Так... — ее голос дрогнул, она сглотнула. — Так он и будет обманут? Лиам?

Имя, как ушат ледяной воды. Реальность ворвалась в их зеленый, шарообразный мирок у озера. Он стиснул зубы, ощущая, как ярость к вымышленному сопернику смешивается с яростью к самому себе за эту слабость.

— Да, — он выдавил, отворачиваясь к озеру, где черная вода поглощала отражение стола. — Так он и будет обманут. И унижен. — Он обернулся, его лицо снова стало маской тренера, но в глазах все еще тлел огонь. — Но запомни, Грейнджер. Этот удар... этот обман... — он ткнул пальцем в сторону стола, — ...он твой. Не его. Ты заставляешь шар вращаться. Ты заставляешь его лгать. Ты контролируешь игру. Всегда. Даже когда он думает, что контролирует тебя. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по ее фигуре в кофейном трикотаже – фигуре, которая сейчас принадлежала ему, их тренировке, их войне. — А этот вид... твоё... тело... — он позволил себе короткий, колючий оскал, — ...это твое оружие. Используй его только для игры. И не продолжай, когда враг уже повержен.

Она стояла, держа кий, как шпагу. Солнце играло на ее волосах, на мокром от пота виске, на кофейной ткани, облегающей бедра. Она кивнула, не опуская глаз.

— Тогда покажи мне следующий удар, Малфой, — сказала она, голос твердый, как камень у ног. — Такой, чтобы у Лиама Яксли не осталось сомнений, кто здесь настоящий мастер обмана.

Он взял кий. Смотрел не на шары, а на нее. На ее изгибы при дневном свете. На оружие, которое они вместе оттачивали. И где-то в глубине, под страхом и ревностью, росла гордость. Она была его лучшим творением. И его самой страшной ошибкой. Игра продолжалась. И ставки были выше, чем когда-либо.