43 Глава
Они застыли в разрыве где-то между вдохом и выдохом. Дождь начал стучать по асфальту, превращая Лондон в акварель серых тонов. Её ноги двигались автоматически — вперёд, мимо него, вдоль кирпичной стены, по которой стекали чьи-то давние граффити: «Мы всё ещё дышим». А он стоял, наблюдая, как её силуэт растворяется в туманной дымке, словно призрак, которого никогда не существовало. Каждый ее вздох, каждый вздрагивающий жест руки отзывался в нем фантомной болью. Её дыхание смешалось с городским гулом, превратившись в белый пар между ними. Ее волосы, сбившиеся от ветра, пахли дождем и тем шампунем. Каждый шаг Гермионы отдавался в его висках глухим стуком — ритм, совпадающий с трещинами в грудной клетке.
Он просто уронил голову на грудь, позволяя дождю скрыть то, что не должно было быть увидено. Капли стекали по шее, смешиваясь с солёным привкусом на губах. — Грейнджер, — прошептал он в никуда, и ветер унёс слово в канализационную решётку, где оно застряло среди окурков и осенних листьев.
«Стой. Повернись. Ударь. Обними. Умоляю».
Но он молчал, глотая слова, которые превращались в осколки стекла в горле.
Её следы на мокром асфальте исчезали быстрее, чем он успевал их сосчитать. Шаг. Ещё шаг. Каждый звук её шагов отдавался в висках молотом. Пять метров между ними превратились в пропасть. Десять — в световые годы. Лондон поглотил её, как когда-то поглотил их обоих — два потерянных ребёнка в войне, которая никогда не кончится. Горло сжалось, будто удавкой, когда в памяти всплыло, как её пальцы дрожали, поправляя воротник водолазки — его водолазки. Той самой, которую он купил для неё в магловском торговом центре.
Витрины магазинов стояли слепыми глазами, отражая её искаженный силуэт. Неоновые буквы мигали «Закрыто», хотя стрелки часов показывали рабочее время. Судьба? Или ещё одна шутка вселенной, любящей ломать их попытки быть нормальными? Ирония скрутила желудок в узел: даже их попытки бежать друг от друга оставались незавершёнными.
Где-то за спиной грохнула дверь магазина, выпуская аромат свежего кофе, и он вспомнил, как в хижине, перед выходом, он пытался завязать шнурки дрожащими руками. Тогда она опустилась на колени, будто в молитве, чтобы помочь, а он смотрел куда-то поверх её головы, словно боясь, что один её взгляд превратит его в пепел.
Он закрыл глаза, видя её: в дожде, в толпе, в каждом отражении витрин. Её смех в шепоте ветра. Её слезы в каплях на губах. Её жизнь, бьющуюся в его венах ядом и нектаром.
За поворотом завыла сирена. Лондон продолжал жить — равнодушный, сырой, бесконечный. А они оставались двумя точками в его паутине, обожжёнными одним и тем же пламенем, но слишком безысходные, чтобы позволить себе сгореть вместе.
«Магазин спортивной одежды», — внезапно прошипел мозг, выдергивая его из пустоты обрывок прошлого. Проклятье.
Где-то впереди грохнула дверь. Его ноги двинулись сами — рывком, через лужу, отражающую неоновые вывески. Инстинкт превозмог гордость. Он бежал, спотыкаясь о трещины в тротуаре, вдыхая влажный воздух, пока лёгкие не загорелись. Поворот. Ещё один. И там — она.
Стояла на тротуаре, обхватив себя за плечи, лицо запрокинутое к небу. Дождь стекал по шее, лицу, заполняя впадину у губы, словно пытался смыть следы его поцелуя. Он замер, не решаясь приблизиться. Но она услышала. Всегда слышала.
— Зачем? — голос разбился о кирпичную стену, как стеклянная бутылка.
Он не ответил. Вместо этого снял кофту, накинул ей на плечи, игнорируя, как её тело напряглось. Пальцы случайно задели мокрые волосы — током пробежало по венам.
— Ты забыла, — проговорил, указывая на витрину слева. Вывеска мигала: «SportSprint — экипировка для чемпионов».
Она опустила голову, капли стекали с её лица по подбородку, закатываясь под горлышко водолазки. Оторвала руки от плеч и с тяжелым вздохом двинулась вперед.
Они вошли под звон колокольчика, мокрые и молчаливые. Флуоресцентные лампы резали глаза, выхватывая из полумрака стеллажи с яркими легинсами, куртками с неоновыми полосками. Полки с манекенами в лосинах и майках напоминали выставку пластиковых солдат. Драко провёл рукой по стойке с кроссовками, оставляя влажный след на пыльной поверхности.
— Это глупо. Ты даже не сказал, для каких тренировок. Бокс? Йога? Или твой новый способ бежать от меня подальше?
Он уже шагал вдоль стеллажей, проводя пальцем по ярлыкам. «Термобелье. Спортивные бра. Носки с подогревом». Всё это пахло хижиной — тем местом, где его кофта падала на пол, смешиваясь с её нижним бельём.
— Ищем что-то конкретное?
— Удобное, — ответил он, пробегаясь взглядом по магазину. — Разделимся? — предложил Драко, его голос звучал нарочито легко, но взгляд метался, избегая её. Он сбросил мокрую прядь со лба. — Быстрее будет. Посмотри женские вещи. Я пройдусь по мужским. Выбирай что-нибудь... поудобнее. Для бега. Или чего угодно.
Он махнул рукой куда-то вглубь зала, не уточняя деталей. «Поудобнее для тренировок» — единственная инструкция, расплывчатая, как их будущее.
Поудобнее. Для чего? Его намерения были туманны, как лондонский туман за стеклянными дверями. Она поймала себя на том, что ищет что-то темно-зеленое или глубокое синее – цвета, которые напоминали бы его глаза в редкие моменты покоя. И тут же передернулась. «Нельзя. Это ловушка».
Гермиона молча кивнула, втягивая в себя запах его кофты, всё ещё лежащей на её плечах. Его запах — дождь, дорогой одеколон и мята. Она почувствовала, как её собственное тело под тканью напряглось в ответ на его отстраненность.
Он исчез между стеллажами с толстовками, его светлые волосы мелькнули последний раз перед тем, как раствориться в лабиринте полок. Гермиона осталась стоять у входа, ощущая нелепость ситуации. Тренировки? Какой тренировки? Это была очередная ширма, как и его ярость у стены, как и его объятия. Маскарад, где оба играли роли, не зная сценария.
Она медленно двинулась по указанному направлению, к женскому отделу. Пальцы скользили по стойкам с мягкими флисовыми кофтами, ярким спортивным бюстгальтерам, аккуратным стопкам лосин. Каждое прикосновение к ткани казалось слишком громким в тишине магазина, нарушаемой лишь тихим гулом вентиляции и редкими шагами продавца. Она взяла пару простых синих леггинсов — практично, универсально. Потом футболку из дышащей ткани, серую, без надписей. Безликая. Какой она пыталась быть сейчас.
«Где он?».
Мысль пронзила навязчиво. Она повернула голову, пытаясь высмотреть его между манекенами в позах бегунов и теннисистов. Ничего. Только безликие ряды одежды. Её дыхание участилось. «Он сбежал? Снова оставил её одну, наедине с этой абсурдной корзиной для покупок и невысказанным «почему»?».
Она заставила себя подойти к стойке с кроссовками. Яркие, технологичные, с амортизацией и поддержкой свода. Она машинально взяла одну пару, посмотрела на размер. Его размер она знала. Помнила, как завязывала шнурок на его кроссовке.
И тут она увидела его.
Он стоял не в мужском отделе. Он стоял у манекена, одетого в женский комплект для йоги — мягкие сиреневые леггинсы и облегающий топ. В его руке был не мужской свитшот, а тонкая женская ветровка, ярко-бирюзовая. Он держал её, смотря не на ткань, а куда-то сквозь витрину магазина, на мокрый тротуар. Его лицо было каменным, но в глазах бушевало что-то неистовое — боль, ярость, растерянность. Он сжимал ткань ветровки так, как будто хотел её разорвать, или прижать к лицу, вдохнуть её несуществующий запах.
Он выбирал. Выбирал для неё. Не по размеру, не по функциональности, а по... чему? По цвету, который мог бы напомнить ей небо в ясный день? По мягкости, которая могла бы обнять её, когда он не может?
Гермиона замерла, спрятавшись за стойкой с обувью. Сердце колотилось где-то в горле. Он не видел её. Он был в своей крепости боли, один на один с призраком их возможного будущего, где бирюзовая ветровка существовала бы в гардеробе, который они делят. Где тренировки были бы просто поводом выйти вместе на рассвете.
Он резко встряхнул головой, словно отгоняя наваждение. Ветровка была грубо повешена обратно на вешалку. Он отвернулся от сиреневого манекена, его плечи напряглись, спина выпрямилась, снова обретая знакомые жесткие линии. Он направился к стойкам с мужскими вещами, его шаги стали резкими, деловитыми. Маска Малфоя скользнула на место.
Гермиона выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание. В корзине у неё лежали безликие синие леггинсы, серая футболка. И бирюзовый отблеск ветровки, которую он держал, горел у неё перед глазами ярче любой вывески. Она медленно подошла к тому манекену. Пальцы дрогнули, потом потянулись к бирюзовой ткани. Она сняла ветровку с вешалки. Маленький размер. Её размер.
Она не положила её в корзину. Просто держала её, ощущая легкий вес, гладкую подкладку. «Поудобнее для тренировок». Его слова прозвучали в голове ироничным эхом.
«Удобнее для какой тренировки, Драко? Для тренировки в забывании? В притворстве? Или в этой изматывающей, безнадежной гонке друг за другом по лабиринту собственных страхов?».
Она повесила ветровку обратно. Ровно. Аккуратно. Рядом с сиреневыми леггинсами. Потом развернулась и пошла рассматривать другую одежду. Она двинулась к манекенам в компрессионных лосинах. Рука машинально потрогала ткань — чёрную, с перламутровыми вставками. Драко наблюдал краем глаза, как её пальцы скользят по швам, и проглотил ком в горле.
— Эти теснят в паху, — его голос прозвучал прямо у плеча, заставив ее вздрогнуть. Она не слышала его приближения. Он взял наугад спортивный бюстгальтер с гелевыми вкладками. — Возьми с высокой талией.
— Опыт ношения женского белья? — она повернулась, держа на весу лосины, и вдруг покраснела. Слово «бельё» повисло между ними липкой паутиной.
Он подошёл ближе, перебрасывая через плечо три пары кроссовок. Вдыхал запах её мокрых волос, пока рассматривал бирку на лосинах.
— Просто знаю, как ведёт себя кожа под тканью, — палец скользнул по этикетке, случайно задев её мизинец. — Особенно когда мокрая.
Она отшатнулась, будто обожглась. Спиной задела вешалку с браслетами-пульсометрами; металлические брелки зазвенели, как кандалы.
— Перестань.
— Перестать что? — он наклонился, поднимая упавшую коробку с её стороны. Губы оказались в сантиметре от её колена, видного через порванные джинсы. — Давать советы? — проговорил он прямо в её кожу, но после поднял взгляд, — Или дышать в твою сторону?
Гермиона вырвала коробку, их пальцы столкнулись в борьбе за картон. Внезапно она замерла, уставившись на его шею: на затылке, чуть ниже одного из позвонков, синела свежая царапина. От её ногтя. В хижине. Когда он стоял перед ней на коленях, лаская языком, а она...
— Вон те, — он резко выпрямился, указывая на кроссовки с яркой резиновой подошвой. — Чтобы бежала от меня подальше.
Она схватила первую попавшуюся коробку — розовые кеды с крыльями на пятках. Швырнула ему в грудь.
— Носи сам.
Драко поймал коробку, медленно провёл пальцем по крылу. Уголки губ дёрнулись в подобии улыбки.
— Будто ты не знаешь, что я давно упал с небес, Грейнджер. — Шёпотом, чтобы она не услышала.
Она отвернулась, яростно листая вешалки с майками. Каждый резкий взмах руки встряхивал рукав её водолазки.
— Вот это, — Драко протянул ей комплект — леггинсы и топ с рукавами три четверти, и округлым вырезом на спине, оголяющем лопатки. Одежда была цвета кофе. Тот самый, что был у ее любимого свитера, давно потерянного где-то в суматохе школьных дней. — Без рисунков. Без намёков. Чтобы я не сходил с ума, представляя, что под ними.
Гермиона взяла комплект и подняв глаза, посмотрела на него. Он смотрел куда-то мимо, в сторону кассы, но уголок его рта был напряжен, а пальцы слегка постукивали по шву его собственных мокрых джинс. Это был не просто выбор одежды. Это был жест. Признание. Молчаливое: «Я вижу тебя. Я помню». Её глаза метались между ним и табличкой «Раздевалки справа».
— Я не собираюсь...
— Примерь, — он перекрыл её голос, придвинувшись так, что их мокрые кроссовки соприкоснулись. — Или боишься, что если я увижу тебя в чём-то кроме своей кофты, то...
— Хватит, — она рванула в раздевалку, сбивая по пути стойку с носками.
Она вошла в узкую кабинку, закрыла защелку. Тишина обрушилась, нарушаемая только приглушенной музыкой из динамиков и стуком ее собственного сердца. Она сняла его мокрую кофту, бережно повесив ее на крючок. Ее пальцы дрожали, когда она прикасалась к новой ткани. Она надела лосины – они сидели идеально, как влитые. Топик мягко облегал плечи, грудь. Тепло. Удобно. «Поудобнее». Она смотрела на свое отражение в зеркале. Девушка с огромными, чуть влажными глазами, в одежде, которую он выбрал, помня ее предпочтения. Одежде цвета памяти и тепла.
За дверью кабинки послышался его шаг. Он остановился совсем рядом. Она видела тень его ног под щелью. Он молчал. Она тоже. Только дыхание – ее чуть сбивчивое, его – ровное, но каким-то образом напряженное. Он ждал. Ждал ее выхода в том, что он для нее выбрал. В том, что было его молчаливым признанием всего, о чем он не мог сказать вслух. Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как под тонкой тканью водолазки бешено колотится сердце. Ловушка захлопнулась. И она вошла в нее добровольно.
Он ждал, прислонившись к зеркалу, пока шелест ткани за шторкой сводил его с ума. Закрыл глаза, представляя, как она стягивает промокшие джинсы. Как капли дождя стекают с её колен на пол. Как...
— Доволен? — её голос прозвучал неожиданно.
Он открыл глаза. Зеркало напротив показало её в облегающем кофейном цвете — стройную, завораживающую, прекрасную. Дрожь прошла по его пальцам, когда он оторвал взгляд от зеркала и повернулся к ней напрямую. Воздух вырвался из легких коротким, резким звуком – не вздох, а скорее стон подавленной агонии. Без зеркального барьера ее вид ударил с новой, невыносимой силой.
Он не ответил. Не мог. Глоток воздуха застрял где-то между ребрами, превратившись в жгучую иглу. Кофейный цвет облегал её как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию, которую его руки когда-то исследовали с исступленной жадностью. Ткань топа с округлым вырезом на спине обнимала её спину, но делало только хуже – она казалась хрупкой, уязвимой, и безумное желание прикоснуться к этому месту, чуть не сломало ему челюсть от напряжения. Она была... воплощением. Силы и уязвимости. Знакомой до боли и новой, ошеломляющей. Сексуальной не вульгарно, а так, как может быть только она – интеллектом, пылающим в глазах, и телом, созданным для движения и, боже, для прикосновений.
Его «безразличие» разлетелось в прах, как хрустальный бокал на каменном полу.
— Доволен? — повторила она, и в её голосе дрогнула едва уловимая нотка вызова. Или страха? Он не различал уже.
Драко заставил себя оторвать взгляд от её талии, где шов ложился так, будто создан для того, чтобы его ладонь скользила вдоль него. Поднял глаза. Встретил её взгляд. Большая ошибка.
Она стояла, выпрямившись, пытаясь казаться собранной, но её руки нервно теребили пояс леггинс. Дыхание было чуть учащенным, приподнимая грудь под тонкой, дышащей тканью. Эта «практичная», «удобная» одежда была самой откровенной пыткой, которую он мог себе представить. Она не оголяла, не кричала – она обрисовывала. Напоминая ему с мучительной точностью, что скрыто под тканью: тепло кожи, силу мышц, ту упругость бедра, которое он кусал в полузабытьи, когда она стонала над ним.
— Ты выглядишь... — он проглотил комок ненависти — к себе, к ней, к этому магазину, где висели зеркала, множившие её на тысячи мучений.
— Сексуально? — она закончила за него, и в глазах вспыхнул вызов. Тот самый, что сводил его с ума в восьмом классе, когда она доказывала Снейпу теорию трансфигурации.
— Как моя погибель, Грейнджер. В самом. Буквальном. Смысле, — выдавил он, и слова обожгли язык пеплом. Потому что это была правда. Потому что она выглядела так, будто сошла с его самых запретных фантазий о нормальности, о простом утре после совместной пробежки. О том, чего никогда не будет.
Он видел, как её зрачки расширились на долю секунды. Как губы слегка приоткрылись. Она чувствовала его взгляд – тяжелый, липкий, голодный. Чувствовала, как он скользит по линии плеч, задерживается на подъеме груди, следует вниз, к бедрам, к ногам, обтянутым тканью, которая казалась тоньше шёлка. Она не отводила глаз, лицо застыло в маске, но шея покрылась тонким румянцем, предательским пятном, сползающим под вырез топа. Его пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Для бега... подойдет? Или что ты там придумал? — спросила она, и голос её звучал неестественно громко в тишине угла магазина.
Он фыркнул, коротко, резко.
— Для бега? — повторил он, шагнув вперед. Не намеренно. Тело двинулось само, как магнит. Расстояние сократилось вдвое. Он видел каждую ресницу, каждую каплю дождя, застрявшую в её волосах. Чувствовал исходящее от неё тепло. — Грейнджер. В этом... — его взгляд снова, против воли, скользнул вниз по её фигуре, — в этом ты не убежишь. Ты даже дышать нормально не сможешь, пока я смотрю на тебя. Потому что я смотрю как... — он наклонился чуть ближе, опустив голос до шепота, губами почти касаясь её уха, — ...как будто хочу снять это с тебя зубами. Прямо здесь. У всех на виду.
Он видел, как по ее шее пробежала волна мурашек. Как дыхание участилось, приподнимая грудь под тканью топа. Она почувствовала его взгляд. Как физическое прикосновение. Она резко вдохнула, отшатнувшись, спина ударилась о стенку раздевалки. Глаза – огромные, темные, полные того же самого безумия, что пожирало его изнутри.
— Прекрати, — прошептала она, но в её голосе не было силы. Была только дрожь. Та же дрожь, что пробежала по его рукам. Она втянула воздух, и ткань на груди натянулась, обрисовывая округлость, а он проследил, как капля от дождя скатилась за воротник топа.
— Я не могу, — признался он с ледяной, отчаянной искренностью. Голос был тихим, но каждое слово било по ее щиту. Это была самая страшная правда за все их время нахождения вместе. – Смотреть на тебя в этом... Смотреть на тебя вообще... и оставаться безразличным. Это выше моих сил. Выше любой магии. Ты входишь в комнату – и воздух меняется. Ты надеваешь кусок ткани – и он становится шедевром, потому что это на тебе. Ты дышишь – и мне кажется, я сам забываю, как это делать. Это... — он кивнул на неё, — это не тренировочный костюм, Грейнджер. Это оружие. Точечного поражения. И ты направляешь его прямо в меня. Осознанно.
Он видел, как сжимаются ее челюсти. Как в глазах вспыхивает знакомый огонь – гнев, защита.
Его собственное сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвет ребра. Безразличие? Ложь. Хуже того – самообман. Он горел. Прямо здесь, в дешевом свете спортивного магазина, под гул холодильников с энергетиками, он горел изнутри от вида ее в этом кофейном костюме, который облегал ее, как вторая кожа, напоминая обо всем, что он хотел и не мог иметь.
— Я просто одела то, что ты дал! — выпалила она.
— Да! — его голос сорвался, привлекая взгляд продавца через зал. Он понизил тон, и наклонился ближе, но накал остался. — Я дал тебе это. Потому что я идиот. Потому что я хотел увидеть, как ты в этом выглядишь. И теперь... я вижу. — Его взгляд снова приковался к ней, медленный, скользкий, исследующий, сжигающий. Его рука непроизвольно поднялась, пальцы дрогнули в воздухе в сантиметре от ее талии, где шов подчеркивал изгиб. Он не прикоснулся. Но желание сделать это сжало горло тисками. — И я... я ненавижу себя за то, что не могу отвести глаз. Ненавижу тебя за то, что ты дышишь. За то, что существуешь. За этот проклятый кофейный цвет, который делает твою кожу похожей на... на что-то живое, теплое... мое.
Он отвернулся резко, схватив первую попавшуюся коробку с кроссовками. Зеркало поймало ее отражение – она стояла, прижав ладонь к горлу, где пульс бешено стучал под тканью топа. Ее щеки горели. В кофейном облегающем костюме, под его испепеляющим взглядом, она выглядела одновременно невероятно сексуальной и абсолютно потерянной. Как олененок в свете фар. Прекрасная и обреченная.
— Примерь кроссовки, — он выдавил сквозь зубы, сунув ей коробку. — Эти. С подсветкой.
Она взяла, пальцы дрожали. Села на скамью для примерки, медленно стягивая промокшую обувь. Он видел всё: как обнажилась щиколотка в сером носке, как сдвинулась ткань леггинсов на икре, как...
— Помоги, — она вдруг подняла на него глаза. Держала шнурок нового кроссовка. — Я... не справляюсь.
Это был вызов. Ловушка. Самоубийство.
Он опустился на колено перед ней. Мокрый асфальт промочил джинсы, но холод не дошёл до сознания. Только её нога в его руке. Только запах дождя и её кожи.
— Подними стопу, — приказал он, продевая шнурок. Пальцы скользнули под пятку, случайно коснувшись свода. Она вздрогнула.
— Драко...
— Молчи. — Он затягивал узел так туго, будто пытался приковать её к земле. — Иначе я развяжу не только шнурки.
Её пальцы впились в край скамьи, костяшки побелели. В зеркале за спиной он видел, как она кусает губу. Как глаза темнеют.
— Готово, — он встал, отряхивая колени. — Теперь можешь бежать.
Она вскочила, новыми кроссовками стуча по полу. Подсветка на подошве вспыхнула ядовито-зелёным.
— Я не...
— Беги, Грейнджер, — он отвернулся к стойке с носками, сжимая в руке упаковку так, что картон треснул. — Пока я не сдал тебя в отдел находок как потерянную вещь.
Она не побежала. Стояла сзади, дыша ему в спину.
— А что, если я не хочу быть найденной? Только... потерянной. Тобой.
Он обернулся. Её лицо было мокрым — от дождя или слёз? Кроссовки светились зелёными всполохами, выхватывая дрожь губ.
— Тогда тебе нужны не кроссовки, — он сорвал с вешалки первую попавшуюся куртку — огромную, серебристую, как его детские комбинезоны для квиддича. Надел ей на плечи, утопая в двух слоях ткани. — А невидимость.
— Почему?
— Потому что, — он притянул капюшон ей на глаза, скрывая предательский блеск слёз, — когда я ещё раз увижу тебя такой... в этом... кофейном...
Голос сорвался. Куртка пахла фабричной пылью, но под неё пробивался её запах — груша, мёд, безысходность.
— Я сделаю что-то, за что нам обоим придется сгореть со стыда. А после я сожгу этот магазин. Со всеми зеркалами.
За кассой громко чихнула продавщица. Они вздрогнули, отпрянув друг от друга. Иллюзия рассыпалась.
Он направился к кассе, чувствуя, как каждый шаг отрывает кусок его плоти от места, где она стояла. Его спина была к ней, но он кожей чувствовал ее взгляд. Тяжелый. Горячий. Полный того же немого вопроса, что висел в воздухе, пропитанном ее новым ароматом – смесью свежей ткани, дождя и ее собственного, сводящего с ума запаха. Вопроса, на который не было ответа: как смотреть безразлично, когда сама ее суть кричит о том, что она принадлежит ему? Даже если это ложь. Даже если это путь в ад.
— А ты? — выкрикнула она, не в силах просто взять и уйти. — Что выбрал себе?
Он махнул рукой в сторону кассы, где уже лежала его собственная, явно дорогая, экипировка.
Он швырнул купюры, не глядя. Схватил пакет с собственной одеждой и толкнул дверь плечом. Холодный воздух врезался в лицо.
— Драко, — она догнала его под дождём, держась за его локоть сквозь толстовку, которую он уже успел натянуть. — Спасибо. За...
— За то, что не сжёг всё к чертям? — он не смотрел на неё, глотая дождевую воду. — Не благодари. Я просто эгоист. Хочу видеть, как ты бежишь. В моих цветах.
И когда она отвернулась, пряча улыбку в воротник, он знал — яд уже в крови. Нейтралитета не будет. Только война. Только боль. Только эта проклятая надежда, бьющаяся в клетке из рёбер.
— Беги же, — прошептал он. — Пока я не передумал.
И она побежала. Не прочь, а вдоль улицы — к автобусной остановке, где жёлтый свет фонаря превращал дождь в золотую пыль. Кроссовки оставляли зелёные следы на мокром асфальте.
Он стоял под потоками ледяного ливня, не чувствуя холода. Не чувствуя ничего, кроме жара в венах — жара, который разлился по телу, когда она рванула с места.
Ее фигура растворялась в серой дымке, но не исчезала. Не полностью. Серебристая куртка, слишком большая, болталась на ней, как доспехи, но под ней... Под ней кофейные леггинсы облегали каждую линию, каждый мускул, работающий в беге. Он видел, как напрягаются икры с каждым толчком о мокрый асфальт, как упругие мышцы бедер перекатываются под тонким, мокрым от дождя трикотажем. Ткань слиплась, став почти прозрачной, обрисовывая чашу под ягодицей, мощный толчок стопы, стремительный взмах ноги в воздухе.
«Боже, эти изгибы».
Они были математикой боли и желания. Дуга спины, когда она наклонялась вперед, ускоряясь. Впадина поясницы, исчезающая под развевающимся подолом куртки, но угадываемая — он помнил ее форму под ладонью, тепло, упругость. Округлость бедер, колеблющаяся в такт бегу, гипнотизирующая, как маятник.
Дождь лил стеной, смазывая очертания, но делая силуэт только более скульптурным, более реальным в своей мокрой, дышащей плоти. Он видел, как ее волосы, из-за упавшего капюшона, хлестали по шее, прилипая к коже там, где он так жаждал прикоснуться губами. Видел, как куртка сползала с одного плеча, обнажая линию спортивного топа и дугу лопатки – хрупкую и безумно эротичную.
Каждый шаг, каждый взмах руки, каждый наклон корпуса – это был танец, на который он обречен смотреть в туманном воздухе. Танец ускользания.
Она скрылась за поворотом, оставив на мокром асфальте лишь на мгновение задерживающиеся зеленые отпечатки кроссовок. Они горели, как фосфор, как обжигающие следы на его сетчатке. Потом и они растворились, смытые потоками воды.
Он остался стоять. Мокрый. Горящий. Слепой ко всему, кроме картины, выжженной в мозгу: ее тело в движении, совершенное и недостижимое, утопающее в серебре его куртки и кофейной ткани, которая теперь будет сниться ему в лихорадочных снах. Любование превратилось в рану. Красота – в наказание.
«Беги, Грейнджер. Беги подальше от меня, пока я...».
И что-то в нём щелкнуло. Он сорвался с места и ноги рванули вперёд сами, прежде чем мозг успел крикнуть «Стой!». Мокрый асфальт швырнул под ноги брызги ледяной грязи.
«Не терять. Ни на минуту. Ни на секунду».
Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, кровь гудела в висках, заглушая шум ливня. Он бежал, спотыкаясь, не чувствуя камней под подошвой, не чувствуя ничего, кроме жгучей пустоты там, где только что был ее силуэт.
Поворот. Резкий, за углом старой пекарни, откуда пахло сырым тестом и тоской. И там – вдали. Призрачный отсвет серебристой куртки, мелькающий между мокрыми стволами фонарей. Кофейные леггинсы, слипшиеся от дождя, обрисовывали каждый толчок ноги, каждое отчаянное движение бедра в беге. Она была стрелой, выпущенной из лука отчаяния.
Он рванул вперед, удлиняя шаг, вгрызаясь в дистанцию. Легкие горели, в горле стоял медный привкус крови. Но он настигал. Метр за метром.
Мокрый асфальт хлестал по подошвам. Дождь хлестал в лицо, слепил. Он летел, не разбирая дороги, спотыкаясь о бордюры, сбивая мусорный бак плечом. Грудь горела, каждый вдох резал как нож, но он видел её. Видел зеленые светящиеся следы ее кроссовок на мокром тротуаре – пульсирующие маяки в серой мгле.
«Не уйдёшь».
Он рванул через дорогу, едва не попав под колёса такси. Рёв клаксона пронзил воздух, но он уже был на той стороне. Расстояние сокращалось. Тридцать метров. Двадцать. Он видел, как её спина напряглась, как плечи под курткой резко втянулись – она почувствовала его. Услышала тяжёлое, хриплое дыхание, лязг его промокших шнуровок по мокрому камню.
Она обернулась. Миг – и он поймал в серой пелене дождя огромные, расширенные глаза. Испуг? Ярость? Азарт? Что-то еще? Неважно. Увидела – и рванула с новой силой. Серебряная куртка взметнулась, как крыло испуганной птицы. Зеленые огоньки подошв замигали чаще, яростнее, выписывая на асфальте паническую пунктирную линию.
«Игра? Хорошо. Играем».
Смертельная игра в догонялки.
Мысль билась в такт ударам сердца. Он не думал, зачем. Не думал, что скажет, когда схватит. Только догнать. Удержать. Не дать снова раствориться в этом проклятом лондонском тумане. Ее бег сводил с ума – гибкость позвоночника, мощь бедер, отталкивающихся от земли, летящие пряди волос. Она была воплощенным бегством, и он гнался за этим призраком собственной невозможной надежды.
Она метнулась в узкий проход между кирпичными домами – короткая дорожка, ведущая к набережной.
Он влетел в проулок следом, плечом задев мокрую стену. Тень накрыла их. Здесь пахло мусором, сыростью и... её страхом? Нет. Не страхом. Чем-то другим. Электричеством. Вызовом.
— Грейнджер! — его голос сорвался, грубый, не его.
Она не оглянулась. Бежала быстрее, вынырнув из проулка на набережную. Широкая, пустынная полоса вдоль Темзы. Дождь стелился над рекой пеленой.
Он настигал. Каждый её шаг отдавался в его висках. Он видел, как кофейная ткань прилипла к её ягодицам, обрисовывая каждую мышцу, каждое напряжение бега. Видел, как взмокшие волосы хлещут по спине под капюшоном.
Десять метров. Пять.
Расстояние таяло. Он слышал теперь – ее прерывистое дыхание, хлесткий шум мокрой ткани куртки, стук ее светящихся кроссовок. Четыре шага. Три. Запах дождя смешивался с запахом ее шампуня – груша, мед, безумие.
— Грейнджер! — его голос сорвался снова, хриплый, чуждый.
Она не обернулась. Рванула в сторону, под арку, ведущую в темный переулок. Он – за ней. Тень настигала тень. Его рука выбросилась вперед, пальцы впились не в ее руку, а в мокрый, скользкий капюшон серебристой куртки. Рывок. Жесткий, отчаянный.
Она вскрикнула, потеряв равновесие. Ее тело развернулось по инерции, спина с силой ударилась о кирпичную стену переулка. Он налетел на нее, прижав всем весом, не давая опомниться, сдвинуться. Руки уперлись в стену по бокам от ее головы, клетка из мокрых рук и разгоряченного тела. Они дышали в унисон – часто, прерывисто, рвано. Пар клубился от губ, смешиваясь с дождем.
Зеленый свет кроссовок, все еще бешено пульсировавший у ее ног, выхватывал из полумрака: ее раскрытые, испуганные глаза, частоту пульса, стучавшего в ямочке на шее,
дрожь ее губ, приоткрытых для хриплого вдоха. Его собственное лицо – мокрое, искаженное не то яростью, не то болью, не то чем-то неизмеримо более опасным.
— Куда... — он задыхался, слова рвались клочьями, — ...ты, черт возьми... бежишь?!
Ее грудь вздымалась под курткой и тонким кофейным топом. Капли дождя стекали по ее виску, смешиваясь с... слезой? Он не был уверен. Его взгляд прилип к этой влажной дорожке. Хотел стереть ее большим пальцем. Не посмел.
— От тебя! — выдохнула она полушепотом, и в голосе звенела сталь, но под ней – та же дрожь, что и в ее теле, прижатом к холодной стене. — Ты же... сказал бежать!
Он опустил лоб на холодный кирпич рядом с ее головой. Плечи тряслись от натуги бега и чего-то еще. Зеленый свет отражался в его мокрых ресницах.
— Я... не подумал, — прошептал он в шершавую поверхность стены. Голос был сломанным, лишенным привычной брони. — Не могу... смотреть, как ты убегаешь. Не могу... дышать, когда тебя не вижу. Ни минуты. Ни секунды.
Он поднял голову. Их глаза встретились в полутьме переулка, освещенные только безумным пульсом кроссовок. В его взгляде не было победы. Только отчаяние пойманного зверя и вопрос, на который он сам не знал ответа: Что теперь? Догнал. И что? Удержать силой? Приковать к себе? Или просто стоять так, в этом ледяном дожде, чувствуя, как ее тело дрожит под его взглядом и мокрой тканью, и знать, что это все, на что он способен? Все, что ему позволено?
— Догнал, — прошептала она, и в голосе не было триумфа, только усталость. Глубокая, костная усталость. — Что теперь, Малфой? Привяжешь к стене? Или просто... — её рука дрогнула, поднялась, коснулась его мокрой щеки. Палец скользнул по капле, стекавшей из-под пряди платиновых волос. — ...будешь смотреть, пока я не испарюсь?
Он вздрогнул от прикосновения, как от удара. Его руки, всё ещё упёртые в кирпич по бокам от её головы, задрожали. Казалось, ещё мгновение – и он разломит стену, обрушит её на них обоих.
— Не испаряйся, — вырвалось у него, хрипло и нелепо. — Не смей. Не... — он наклонился, лоб упёрся в стену над её головой. Дождь лил за шиворот, но холод не доходил до сознания. Только её тепло, излучаемое сквозь мокрый кофейный трикотаж и серебристую куртку. Только запах – дождя, её шампуня, её страха. — Я не знаю, что теперь. Но видеть тебя... видеть, как ты исчезаешь... Это хуже Азкабана. Хуже смерти.
Она замерла. Глаза – огромные, темные лужицы в бледном лице – не отрывались от его. В них мелькнуло что-то помимо страха – шок, растерянность, щемящая незащищенность.
— Зачем ты это говоришь? — прошептала она. Капли дождя скатывались по ее вискам, как слезы. — Чтобы... чтобы было больнее?
Он резко опустил одну руку со стены. Не для того, чтобы коснуться ее. Нет. Он схватил мокрый край ее новой куртки, тот самый, что сполз с плеча, обнажив топ. Сжал мокрую ткань в кулаке, чувствуя, как под ней дрожит ее плечо.
— Чтобы ты знала, — он втянул воздух, пахнущий ее шампунем и городской грязью. — Знала, что ты не просто убегаешь. Ты... ты оставляешь след. На асфальте. В воздухе. В моей грудной клетке. Эти твои чертовы светящиеся кроссовки... они выжгли дыры в моей сетчатке. Я и с закрытыми глазами буду их видеть.
Его рука на куртке дрожала. Он чувствовал тепло ее тела сквозь слои мокрой ткани. Это тепло сводило с ума.
Она вжалась в стену сильнее, но не оттолкнула его. Ее пальцы, сжатые в кулаки, вдруг разжались и впились в мокрую ткань его кофты на груди. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы ухватиться. Как утопающий.
— Я бежала потому, что боялась! — выкрикнула она, и в голосе прорвалась настоящая, дикая дрожь. — Боялась, что если остановлюсь... если обернусь... я... я побегу к тебе! Прямо в эту пропасть!
Она закрыла глаза, запрокинув голову на кирпич. Мокрые волосы раскидались по стене темным ореолом. Зеленый свет снизу подсвечивал линию ее горла, капли на ресницах.
Он замер. Пропасть. Да. Именно так это и ощущалось. Край, за которым – только падение. И он уже падал. С того самого момента, как схватил ее в этом переулке, прижал к стене, дышащую, живую, невероятно прекрасную и смертельно опасную для его последних остатков рассудка.
Его рука, сжимавшая ее куртку, ослабела. Пальцы разжались, скользнули вверх, по мокрому плечу, к основанию ее шеи. Там, где бешено стучал пульс. Его большой палец, грубый, не предназначенный для нежности, лег на эту пульсацию. Не давя. Просто чувствуя.
— Тогда падай, — прошептал он. Голос был чужим, низким, пропитанным дождем и отчаянием. — Падай со мной. В эту пропасть. Назови ее адом, если хочешь. Но... не заставляй меня смотреть, как ты бежишь по краю. Не заставляй дышать воздухом, в котором нет твоего запаха. Я не хочу этого, Грейнджер. Я просто... я не хочу этого...
Он наклонился. Лоб коснулся ее лба. Мокрый, холодный. Дыхание сплелось воедино – ее прерывистое, его тяжелое, хрипящее.
— Прости, — слово вырвалось само, горькое и бесполезное. Он не отрывался от неё, не смел посмотреть ей в глаза. — За... это. За все. За то, что дышу. За то, что не могу перестать... хотеть. Даже когда знаю, что это... яд. Для тебя.
Она стояла, не чувствуя ног. Признание. Не похоть. Не гнев. Не игра. Голая, содранная до мяса нужда. В нем не было лжи – только отчаяние, вывернутое наизнанку, как открытая рана на ее глазах. Она слышала хрип в его голосе, видела дрожь в руках. Он действительно не может. Мысль ударила током. Он, Драко Малфой, гордый, ядовитый, закованный в броню презрения – разбит. И разбит ею. Не войной. Не прошлым. Просто... ее отсутствием. Ее уходом. Каждой секундой, когда она была вне поля его зрения.
Сердце. Оно не просто билось – оно разрывалось на части. Физически. Грудь сдавило тисками, каждый вдох давился комом горячей боли где-то под ребрами. Это было не похоже на обычную душевную муку. Это было телесно. Как будто невидимая рука вцепилась в ее сердце и рвала его по швам, растягивая в разные стороны. Одна часть – острый осколок жалости, сострадания к его немой агонии, к этой животной зависимости от ее присутствия. Она чувствовала его пустоту, его невозможность дышать без нее – как свою собственную. Другая часть – бешеный, испуганный протест. Страх. Страх этой всепоглощающей силы, которая могла сломать его. Страх ответственности за эту хрупкость. И третья часть – дикая, неконтролируемая вина. Вина за то, что заставила его так страдать. Вина за то, что сама спровоцировала эту погоню. Вина за то, что где-то, в самой темной глубине, это признание – этот крик его души – согревал ее. Дарил запретное, мучительное тепло.
Его боль. Она была не абстракцией. Она была ее болью. Зеркальным отражением. Когда он говорил о пустоте внутри, она чувствовала эту же ледяную пропасть у себя в груди.
— Я не знаю... — он начал хрипло, и голос сломался на первом же слове. Вода стекала с его подбородка ей на куртку, оставляя темные пятна на серебре. — Не знаю, что делать. Знаю только... что не могу не бежать за тобой. Это... как рефлекс. Как остановка сердца, если перестать дышать.
— Прекрати... — прошептала она, но в ее голосе не было силы приказа. Была мольба. Слабая, разбитая. — Прекрати давать... надежду. Ты же знаешь, чем это кончится. Опять. Болью. Кровью.
— Знаю, — выдохнул он, и пар от дыхания смешался с ее паром. — Знаю, Грейнджер. Но надежда... это единственная отрава, от которой я не могу отказаться. Когда она пахнет тобой.
— Тогда... что ты хочешь? — ее вопрос прозвучал как шелест сухих листьев под дождем. — Прямо сейчас? Здесь? В этой... грязной луже?
Он поднял глаза. Зеленый свет отражался в его зрачках, делая их безумными, неземными.
— Хочу вдохнуть, — прошептал он. — Глубже. Чем позволяют легкие. Чтоб внутри... там, где пусто... остался только твой запах. Пергамент. Груша. Мед. Дождь на твоей коже. Хочу... запомнить изгиб твоей шеи под этой курткой. Напряжение мышц бедра... когда ты отталкиваешься для бега. Дрожь в уголках губ... когда ты пытаешься не заплакать. Хочу... — он сделал микроскопический шаг вперед, сократив и без того ничтожную дистанцию. Их тела впились друг в друга. Только слои мокрой ткани разделяли кожу. — ...просто постоять. Минуту. И дышать. Один воздух на двоих.
Шок. Он был ледяной волной, обрушившейся на нее. Сковывающий, парализующий. Разрыв. Он происходил прямо сейчас, внутри нее. Она не ответила. Но ее рука, лежавшая на его груди, разжалась. Ладонь распласталась поверх его сердца. Чувствовала его бешеный ритм. И она не оттолкнула. Она притянулась. Головой к его плечу. Тихий, сдавленный звук вырвался из ее горла – не плач. Скорее стон.
— Минуту, — прошептала она и отсчет пошел.
Он обхватил её замерзшими руками. Прижал к себе. Закрыл глаза. И вдохнул. Воздух был ледяным, колючим, наполненным запахом мокрого асфальта, гниющих листьев из угла переулка... и ее. Тонкой, неуловимой нитью под всем этим – груша, мед, соль, возможно, слез. Он впитывал это, клетка за клеткой. Запоминал вибрацию тишины между ними, прерываемую только шумом ливня и их синхронным, неровным дыханием. Чувствовал слабое излучение тепла от ее тела сквозь мокрую куртку и топик. Слышал, как ее сердце бьется где-то глубоко под слоями ткани – бешено, но здесь. Рядом.
Это была не близость. Это было присутствие. Хрупкое, временное перемирие в их вечной войне.
Они стояли так посреди темного переулка, в ледяном ливне, под мигающий зеленый свет ее кроссовок. Двое мокрых, сломленных, нездоровых друг на друга человека. Он держал ее, чувствуя, как каждое ее дыхание отдается эхом в его собственной израненной груди. Любовь? Не только. Что-то глубже. Больнее. Темнее. Необходимое, как воздух, и смертоносное, как яд. Игра в догонялки закончилась. Ничья. Оба проиграли. Осталось только это – мокрая стена, ледяной дождь и дрожь. Минута, которую он выпросил, длилась вечность. Минута, которая перевернула все.
Они оба были разорваны. Они оба истекали кровью в этом проклятом дожде. И единственное, что связывало их сейчас – это невыносимая, всепоглощающая боль невозможного выбора, эхом отдававшаяся в двух разбитых сердцах.
Когда он открыл глаза, ее взгляд был прикован к его губам. Ее собственные губы чуть приоткрылись. Не для слов. Для чего-то другого. Что-то дикое, неконтролируемое, рванулось в нем наверх. Желание не поцелуя. Желание вкуса. Вкуса ее отчаяния, ее силы, ее слез на своем языке. Он наклонился. Не рывком. Миллиметр за мучительным миллиметром. Пространство между ними сжималось, наполняясь гулом собственной крови в его висках и запахом ее мокрых волос. Дождевая капля, огромная, медлительная, отделилась от кончика его носа. Она плыла вниз, вращаясь, ловя тусклый отблеск зеленого света кроссовков, и приземлилась ей на щеку. Расплылась влажной звездой по ледяной коже.
Голова наклонилась под неумолимым углом тяжести. Его лоб, мокрый от дождя, почти коснулся ее виска. Он следил за ее движением краем сознания, все еще пойманный в ловушку ее взгляда, прикованного к его губам. Она не отвела взгляд. Не отодвинулась. Не сделала ни малейшего движения, чтобы избежать приближения. Он чувствовал тепло ее выдоха на своей верхней губе. Почти ощущал влажность ее нижней губы – ту самую, что блестела в скупом свете. Зеленые огни кроссовок под ногами пульсировали синхронно с ударами его сердца – ядовитый, гипнотический стробоскоп в замедленной съемке.
Расстояние смертельно мало. Меньше толщины листа бумаги. Его дыхание смешалось с ее дыханием у самого порога ее губ. Он уже предвкушал первый контакт – не удар, а слияние. Нежность кожи о кожу. Затем – нажатие. Затем... вкус. Глубина. Падение в бездну. Его веки начали медленно смыкаться, готовясь погрузиться в темноту, где будет только она. Ее губы, казалось, уже ждали, слегка подавшись навстречу, в последнем микроскопическом движении доверчивости или вызова.
Визг.
Не звук. Разрыв реальности. Металлический, пронзительный. Тормоза где-то за кирпичной стеной переулка взревели в агонии. Мир, грубый, грохочущий, ворвался в их хрустальный шар замедленного времени. Сразу за визгом – взрыв смеха. Грубый, бессмысленный, наглый.
Она вздрогнула. Все ее тело сжалось в один спазм, как от удара током высокой мощности. Глаза, секунду назад – бездонные озера, притягивающие его, – метнулись в сторону звука. Зрачки сузились до булавочных уколов, дикие, ослепленные внезапным вторжением чуждого мира. Связь порвана.
Ее пальцы, впившиеся в мокрую ткань его кофты над сердцем, разжались. Он почувствовал это как физическую ампутацию. Тепло, давление, якорь – исчезли. На груди, прямо над бешено колотящейся мышцей, остались пять четких, влажных отпечатка. Белые вдавленности на мгновение, потом медленно темнеющие. Синяки завтрашнего дня. Уже сейчас ноющие пустотой.
— Время вышло, — прошептала она. Голос был тише шелеста дождя, но каждое слово – как удар холодного, отточенного лезвия. Хрупкого. Острого. Стального. Она не оттолкнула. Она исчезла. Не шаг назад – тело скользнуло вниз и вбок с невероятной, змеиной плавностью. Из ловушки его рук, из тепла его тела, прижимавшего ее к стене, из миллиметра, отделявшего губы от губ. Теперь свободная.
Он остался стоять у стены. Руки, только что державшие ее, все еще были приподняты, согнуты в локтях, пальцы сведены судорожной пустотой, будто все еще сжимали призрак ее талии. На его ладонях – фантомное тепло. На губах – ледяное эхо ее дыхания, так и не ставшее вкусом. Во рту – только привкус дождя и горечь несбывшегося. В глазах – пустота только что погасшего ада. И влажные отпечатки ее пальцев на груди, жгущие холодом ушедшего тепла. Мир вернулся со своим визгом, смехом и грохотом, оставив его посреди переулка, с разбитым хрустальным мигом длиною в две с половиной секунды на ладонях и не свершившимся апокалипсисом на губах. Поцелуй умер, не родившись. Остался только счет: раз, два... и бесконечность после.
Она протянула руку. Ладонь вверх, как чаша для милостыни. Дождь наполнял линии судьбы, жизни, сердца – серебристыми ручейками, стекавшими с кончиков пальцев.
— Пойдем домой, Драко.
Он не двинулся. Не взял руку. Его ноги вросли в мокрый асфальт глубже, чем корни столетнего дуба. Его глаза – серые, промокшие до дна – впились в ее карие. Искал. Отчаянно искал.
Дом.
Слово раскалилось докрасна в его мозгу, прожгло дыру в привычной ярости и боли. Хижина? Да. Сырая, темная, пахнущая грибком и их немытой отчаянностью. Кровать? Да. С вмятиной от двух тел, которые никогда не знали покоя, только перемирие истощения. Стены? Да. Свидетели.
Но это было не то. Не это заставляло его ноги нестись сквозь ливень, не это заставляло пальцы впиваться в кирпич, лишь бы удержать ее теплоту на секунду дольше. Не это кричало в его крови сейчас, оглушительно, как набат: «ДОМ – ЭТО ТЫ».
Он видел это с ясностью, от которой перехватило дыхание. Ее дыхание – парящее в холодном воздухе, смешанное с его. Ее сердцебиение – отдающееся в его ладонях, когда он держал ее у стены. Ее взгляд – этот взгляд, который был и тюрьмой, и единственным убежищем. Она. Ее присутствие. Ее невыносимая, неистребимая, проклятая жизнь рядом. Вот где был его центр тяжести. Его точка отсчета в этом опрокинутом мире. Его единственный дом. Без стен. Без крыши. Только она. Хрупкая, злая, невозможная, его.
Он смотрел. Впивался в ее глаза, пытаясь протолкнуть это понимание сквозь броню ее прагматизма, сквозь лед ее самозащиты. Видел, как там мелькает усталость. Раздражение «ну сколько можно стоять под дождем?». Может, капля страха перед его немотой. Но не этого. Ни тени осознания той пропасти, что зияла между ее «пойдем домой» и его «ты – мой дом». Она звала его к месту. Он стоял перед сутью. И суть не понимала.
— Мой дом... – сорвалось с его губ шепотом, таким тихим, что слова утонули в шуме ливня.
Горло сжалось. Слово – огромное, горячее, единственно настоящее – подкатило к самым губам. «Ты мой дом» – хотелось выдохнуть. Но он увидел, как ее пальцы слегка подрагивают от холода, как она уже мысленно считает шаги до хижины, как ее брови чуть сдвинулись в нетерпении. И понял. Бесполезно. Она не поймет. Или не захочет понять. Для нее «дом» – это крыша над головой. Для него – это земля под ногами, и имя ей – Гермиона Грейнджер. И эта земля уходила из-под ног с каждым ее вдохом.
«Ты несешь мой дом в себе! Как я могу пойти туда, если ты не понимаешь, что я уже там?».
Но сказать это? Раскрыть эту чудовищную, правду? Нет. Это было бы страшнее, чем сорваться в тот несостоявшийся поцелуй. Это убило бы её окончательно. Разорвало бы на части. И он понимал. Не может сказать. Не может причинить еще больше боли.
Она нахмурилась. Капля дождя упала ей на ресницу, скатилась по щеке, как фальшивая слеза.
— Что?
Он покачал головой. Слова были бесполезны. Как объяснить слепому оттенки заката? Как заставить услышать того, кто решил оглохнуть?
Он сделал шаг. Не к ней. К пропасти между ее реальностью и его. Его пальцы – ледяные, окоченевшие – медленно, как через толщу воды, поднялись и впились в ее протянутую ладонь. Не взяли. Не приняли. Вцепились.
— Да, — прошипел он, чувствуя, как ее кости хрустят под его хваткой. Глаза не отпускали ее. «Мой дом. Мой проклятый, разбитый, единственный дом» — Пойдем... домой.
«Мой дом», — думал он, глотая дождевую воду с горечью на языке. «Мой дом ведет меня под конвоем. И я пойду. Куда угодно. Лишь бы с ней».