42 Глава
Солнце пробивалось сквозь щели ставень, рисуя на её коже полосатые шрамы света. Гермиона медленно открыла глаза с ощущением тяжести в мышцах — сладкой, разливающейся теплом, которое пульсировало между бёдер и одновременно с пустотой, что грызет душу, когда понимаешь: что-то важное украдено временем. Одеяло сползло в бок, оставив её перед холодным утром. Голой.
Она прикрыла глаза ладонью, пытаясь собрать обрывки памяти: его губы на внутренней стороне бедра, дрожь в коленях, вспышка боли-наслаждения, когда язык впивался в неё, шепот «скоро вернусь», сорвавшийся с его губ, и... пустота. Ночной разговор в коридоре растворился, как дым от зелий Снейпа. Осталось лишь эхо прикосновений, жгучее и неудобное, как чужая одежда.
Тело помнило то, что разум отказывался собрать в пазл. Гермиона сглотнула ком стыда, обнаружив, что пальцы сами тянутся к бедрам, ища следы от его поцелуев.
Она повернула голову вправо. На полу валялась его кофта — та самая, в которой он ушёл куда-то, а потом... она уснула.
Она и не помнила, как вставала ночью, надев его вещь. Не помнила, как он вёл ее до кровати и уложил, словно ребёнка, накрыв одеялом. Не помнила, как сняла кофту ночью, от того что стало жарко, после того, как он растопил камин.
Она не сразу поняла, что разбудило ее: отсутствие скрипа двери, шепота одежды, шагов, спешащих исчезнуть до рассвета. Потом осознала — тепло. Не свое, а чужое, прилипшее к спине.
Она осторожно приподнялась на локте, повернув голову влево и сердце остановилось.
Он спал.
Не ушел. Не растворился в предрассветном тумане с лицом, застывшим в маске безразличия. Лежал на боку, рука брошена поверх одеяла, пальцы слегка сжаты, будто даже во сне пытался ухватиться за что-то незримое. Утренний свет смягчил его черты: исчезла привычная насмешливая складка у губ, расслабились брови, ресницы, такие нелепо светлые для мужчины, отбрасывали тени на синяки под глазами. Она никогда не видела его таким — без брони сарказма, без лезвий в голосе, без похотливых подстреканий. Уязвимым. Настоящим.
Он выглядел моложе во сне. Почти мальчишкой. Таким, каким она знала того Драко: без груза ненависти, без маски Малфоя. Щека прижата к подушке, губы приоткрыты.
«Ты же никогда не оставался по утрам...» — мысль прозвучала как укор.
Другая его рука лежала между ними, пальцы слегка сжаты — даже во сне готовые к бою. Но сейчас в них не было ненависти, только усталость. Усталость от бесконечной войны с самим собой.
Гермиона осторожно приподнялась, стараясь не скрипеть пружинами. Её тело помнило всё: его пальцы, губы, язык, вырвавшийся вопреки воле. Но сейчас, при дневном свете, это казалось сном.
Она сжала зубы, чувствуя, как в горле поднимается ком. «Ты должен вернуться. Чтобы я могла ненавидеть тебя с чистой совестью».
Но её сердце, глупое, упрямое, уже рисовало другой сценарий: его смех на кухне Малфой-Мэнора, их дети с её кудрями и его серыми глазами, утро, где он также просыпается рядом.
Но это будет не с ним. А с другим Драко.
Мысль оборвалась, когда он вздрогнул, сморщился, будто ловил во сне обрывки кошмаров. Его рука дёрнулась, ища опору, и наткнулась на её локон. Пальцы автоматически вплелись в кудри, как будто годы делали это каждую ночь.
Она застыла. Сердце колотилось где-то в горле, смешивая страх и нежность в коктейль, от которого кружилась голова.
Гермиона медленно поднялась с кровати, стараясь не шелестеть простынями, схватила джинсы, ночной топик, и прижав вещи к телу, побрела задом на носочках к двери, не сводя с него взгляда. Выскользнула в коридор и направилась в душ.
Встав на против зеркала, она увидела шнурок, тот самый, которым он завязал её косичку. И его слова влетели в её мысли со скоростью выпущенной стрелы.
«Я научусь плести косички. Буду заплетать тебе каждое утро».
Она издала тяжелый вздох, и потянув за тонкую ниточку, расплела узелок, положив на раковину. Еще одна вещь соединяющая их. Еще один совместный крестраж.
Она зарылась пальцами в волосы и распределила локоны, раскидывая по обе стороны плеч. Вода ударила в лицо, холоднее правды, которую она не решалась произнести. Гермиона вжалась в угол душевой кабинки, словно пытаясь стать меньше — меньше своей вины, меньше этого безумия, что пульсировало под кожей, как заноза.
Пена смывалась с тела ручьями, унося в слив следы его губ на бедре, отпечатки пальцев на талии. Она терла кожу мочалкой до красноты, пока не заныли мышцы.
«Мерлин... как я допустила это?».
Она резко повернула кран на максимум. Ледяные струи хлестнули по спине, заставив вскрикнуть. Но боль была благом — ясной, простой, понятной. Не то, что этот клубок из «спасибо» и «прости», что душил горло. Вода сменила градус, сбегая по коже, смывая следы его пальцев, но не память о них. Гермиона стояла, уперев ладони в кафель, её тело превращалось в мокрый силуэт — размытый, как её моральные принципы сейчас.
И вновь флешбек. Его руки, дрожащие от попытки быть мягче, чем он есть. И её собственные пальцы, впившиеся в его волосы, как в спасательный трос. Она зажмурилась, пытаясь силой воли выкинуть воспоминаний.
«Не смей... забудь-забудь-забудь».
Но рациональность трещала по швам. В зеркале, запотевшем от пара, она видела отражение — девушку с глазами, слишком тёмными от недосыпа, с губами, покусанными не от волнения, а от желания заглушить крик и его утреннего поцелуя.
Гермиона резко выключила воду. Капли падали с ресниц на грудь, словно слезы, которые она не позволила себе пролить. Секунда. Еще секунда и она соберется с силами, чтобы выйти из этой комнаты.
Снова тяжелый выдох и она нехотя выходит из душевой кабинки, оставляя ту в одиночестве.
За дверью послышался шорох. Она замерла, прижав мокрое полотенце к груди. Сердце бешено стучало в такт вчерашним мыслям: «ещё-ещё-ещё», когда его язык водил круги на её теле.
«Нет. Нет. Нет».
Это было ошибкой. Определенно.
Но кажется, теперь ее сердце трепетало об одном воспоминании о его языке.
Она натянула джинсы на ещё влажную кожу. Ткань прилипла к бедрам, напоминая о его ладонях. Накинула топик и сжав руки в кулаки, вышла, разгоняя последние мысли.
Она вошла в комнату и... инстинктивно вцепилась в дверной косяк.
Он.
Стоял с голым торсом возле стола, на котором уже находились две кружки, из которых поднимался пар, как дымка из потустороннего мира. Его пальцы сжимали ложку слишком жестко, будто он мешал не чай, а собственные мысли.
Ложка звякнула о фарфор, выдав дрожь в руке, когда он поднял глаза, почуяв её присутствие.
Гермиона замерла на пороге, капля воды скатилась с мокрой пряди на шею. Полотенце, прижатое к животу, вдруг показалось ей смехотворно маленьким щитом против его взгляда.
Он скользнул по ней, как по запретной странице гримуара, и она увидела, как глоток комкается в его горле. Его зрачки дрогнули, скользнув вниз по её мокрому топику, прилипшему к коже.
«Ты знаешь, что под этим топиком нет лифчика. Знаешь, потому что сам расстегнул его своими руками».
Спустился к бедрам, обтянутыми джинсами, которые сидели слишком плотно, будто надетые второпях. Его пальцы сжали край стола до хруста костяшек.
«Ты тоже чувствуешь это? Этот абсурд?».
Сейчас она стояла в дверях — мокрая, дрожащая, с глазами, в которых читался тот же вопрос: «Как мы до этого докатились?».
Её взгляд скользил по его голому торсу, опускаясь до основания джинс. Она медленно перевела взгляд, встретившись с серым морем. Её губы дернулись, вспоминая, как эти же глаза темнели, когда он опускался перед ней на колени. Собственная дрожь началась с кончиков пальцев, пробежала по влажной коже под топиком, заставив соски напрячься. Гермиона сглотнула, чувствуя, как между бёдер вспыхивает знакомый жар. Его взгляд упал на её губы, и она машинально лизнула их, вспомнив вкус его мятного языка.
«Несколько шагов. Всего несколько шагов — и ты сможешь снова почувствовать, как его руки сжимают твои бёдра. Как он входит в тебя, прижимая к этой самой столешнице, опрокидывая кружки с проклятым чаем...».
Но вместо этого она подняла дрожащую руку, поправила мокрый локон за ухо. Он ответил тем же — провёл ладонью по своему затылку, оставив волосы взъерошенными, как после их вчерашней ночи, когда она зарывалась в них пальцами.
В тишине, разорванной лишь прерывистым дыханием, зазвучали не произнесённые слова:
«Я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня хотеть этого. Я презираю себя за то, что до сих пор не могу отойти. Ещё раз. Хоть раз — и я... я...».
Он молча поднес кружку к губам, не отводя от неё глаз и сделал глоток, обжигая горло — но боль была кстати. В его взгляде плавало что-то хрупкое — возможно, вопрос. «Ты ненавидишь меня теперь?» или «Это повторится?».
В его голове крутились обрывки вчерашнего, как проклятые слайды, которые нельзя остановить.
Он поцеловал её.
Не просто прижался губами, а в порыве ярости или отчаяния, целовал — и грубо, и медленно, глубоко, так, что ее дыхание смешалось с его, а пальцы впились в его волосы, будто боялись, что он исчезнет. Ее губы были мягче, чем он представлял, слаще, чем все, что он когда-либо пробовал.
А потом...
Он опустился перед ней на колени.
Его язык скользнул по внутренней стороне ее бедра, и она вздрогнула, как от удара током. Он помнил каждый ее звук — хриплый стон, когда он впервые коснулся ее там. Он чувствовал ее, горячую и влажную, на своем языке, слышал, как ее дыхание срывается, как ее бедра дрожат, когда она приближается к краю.
А потом...
Кончил мастурбируя. Дважды.
Первый раз — в ночном лесу, в темноте, когда не мог выбросить из головы ее запах, ее вкус, ее хрипящий голос. Второй — в душе, представляя ее, свою руку, сжимающую член так, будто это ее пальцы.
Он был в шоке.
От того, что сделал. От того, что чувствовал. От того, что хотел повторить.
Теперь он смотрел на нее — мокрую, в тонком топике, который почти ничего не скрывал. Его взгляд снова скользнул к её соскам, которые напряглись под тканью, и он знал – она вспоминает то же самое. Он видел — нет, чувствовал — как её тело просит его прикосновения. Как мурашки бегут по её бокам, повторяя маршрут его пальцев. Как между её бёдер, под грубой тканью джинс, уже теплеет... Его тело немедленно отреагировало. Он чувствовал, как кровь приливает вниз, ударила в пах, член напрягся так, что стало больно, как будто его плоть издевалась над ним. Он видел, как её зрачки расширились, почувствовав его реакцию.
Он ненавидел себя в этот момент. Ненавидел, что его тело предательски выдало его, что ширинка джинсов стала тесной, что она видела это.
«Что, черт возьми, происходит?».
Он никогда не терял контроль. Никогда не позволял желанию диктовать ему правила. Но с ней...
Помимо желания его накрыла волна чего-то острого и жгучего – волна ебучего стыда. Стыда, что использовал её слабость. Стыда, что теперь знает, как она пахнет в экстазе. Стыда, что его рука уже мысленно тянулась к ширинке, хотя он клялся себе, что больше не будет.
«Умоляю, верни вчерашнюю сонную, милую малышку».
Но когда её язык скользнул по губам – точно так же, когда он целовал её – вся его праведная ярость рассыпалась в прах.
Мерлин, он хотел ее снова.
Хотел прижать к стене, снять с нее эти проклятые джинсы, заставить ее стонать так же, как вчера. Но вместо этого он нервно поставил кружку на стол и сжал кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Ничто не могло остановить этот безумный поток мыслей, эту жажду, которая горела внизу живота, как не затухающее пламя.
«Блять... так не далеко и до сек...».
— Доб... рое утро?! — она неуверенно заговорила первая, лишь бы нарушить затяжную между ними тишину.
Голос её прозвучал хрипло, будто пропущенный через сито вчерашних стонов. Простые слова — «Доброе утро». Так буднично. Так нормально. Так... абсурдно. Будто вчера не было ее пальцев в его волосах, ее стона, разорвавшего тишину хижины, ее соков в его пальцах.
Какое тут, к черту, доброе утро, когда его кровь кипит, а член ноет от напряжения, будто готов взорваться от одного только её взгляда? Как будто они просто соседи по общежитию, а не... не те, кто знает вкус друг друга на языке. И в ее глазах читалось не только желание, но и растерянность. Такая же, как и у него.
«Она говорит «доброе утро», а ты стоишь здесь со стояком, твердым как бузинная палочка, и думаешь о том, как бы залезть к ней в трусы».
Он не ответил.
Не мог.
Гортань сжалась, будто перехваченная невидимой нитью. Всё, что оставалось — это смотреть. На мокрые пряди, прилипшие к её шее. На каплю воды, скатившуюся по ключице и исчезнувшую в декольте топика. На то, как её грудь поднимается с каждым вдохом — слишком быстро, слишком неровно. И на эти розовые... блять... соски.
Его член болезненно пульсировал, будто насмехаясь над попытками самообладания. Кровь гудела в ушах, заглушая голос разума.
— Доброе... — его голос сорвался на полуслове, когда она невольно выгнула спину и топик ещё сильнее обтянул её грудь.
«Она делает это нарочно? Или просто... не понимает?».
Но нет.
Он видел. Видел, как её пальцы слегка дрогнули на полотенце. Видел, как её дыхание участилось — ровно так же, как вчера, перед тем, как она кончила.
Она помнила.
И это сводило его с ума.
— ...утро, — наконец закончил он, голос звучал чужим, натянутым, как струна перед разрывом.
«Доброе утро. Действительно, блять».
Губы его дрогнули. Он хотел сказать что-то резкое, что-то, что поставило бы между ними стену. Но вместо этого услышал собственный голос, тихий и хриплый.
— Топик... промок.
«Идиот. ИДИОТ».
Он видел, как ее зрачки расширились, как губы слегка приоткрылись. Она посмотрела вниз — топик и правда прилип к груди, оставляя многое для воображения. Ее щеки за секунду загорелись от стыда.
— Да, — ответила она, притягивая полотенце к груди. — Душ.
Тишина.
Его взгляд зацепился за каплю воды, скатывающуюся с ее волос на ключицу, по которой захотелось провести языком.
«Это пытка. Это. Гребаная. Пытка».
— Ты... — он начал, но слова застряли в горле, когда она снова лизнула губы.
«Ты что, издеваешься, Грейнджер?».
Кровь ударила сильней в виски, в пах, в кончики пальцев.
«Один шаг. Один шаг — и ты прижмёшь её к стене. Один шаг — и твои пальцы уже будут под этим топиком. Один шаг — и...».
Член пульсировал, требуя внимания, живот сжало от желания, боль была сладким мучением, а в голове пронеслось.
«Она помнит. Она хочет этого так же, как и я».
— Ты... — снова повторился он и тут же замолк, потому что она сделала шаг вперед.
Один маленький шаг.
Но его хватило, чтобы дыхание перехватило.
— Я... — она тоже запнулась, губы сжались, будто она боролась с собой.
«Мерлин... что между нами происходит?».
— Ты тоже... не знаешь, что сказать? — ее голос был тихим, почти детским, но в нем дрожала правда, которая обжигала кожу изнутри.
Он посмотрел на ее руки, потом на свои собственные кулаки, все еще сжатые от попытки держать себя в руках.
И тогда сдался.
— Нет, — прошептал он. — Не знаю.
Тишина снова повисла между ними, густая и неловкая, но в ней уже не было той ярости, того стыда. Было только понимание.
Они оба потеряли контроль.
Они оба боялись этого.
И они оба...
— Может, просто... позавтракать? — она вдруг предложила, и в ее глазах мелькнула тень улыбки.
Он замер.
А потом рассмеялся.
Настоящим, глупым, человеческим смехом.
— Да, — ответил он. — Давай просто... завтракать.
Гермиона сидела напротив, медленно накалывая вилкой яичницу. Один желток растекся по тарелке, как ее мысли — хаотично, ярко, невозвратно. Его собственная тарелка оставалась нетронутой. Яичница остывала, желтея, как пергамент старых писем. Он не мог есть. Не мог оторвать взгляд. От неё.
Он заметил, как её нога под столом непроизвольно качается — быстрый, нервный ритм.
Она облизала губы. Он нервно сглотнул, подавив желание разрезать своим языком, тонкую ниточку слюны, что натянулась между ее верхней и нижней губой.
И он опустошает кружку с чаем в три яростных глотка.
«Скажи что-нибудь. Засмейся. Обвини её в том, что она слишком громко жуёт» — но его разум молчал, захваченный картинкой её языка, ловящего крошку хлеба с нижней губы. Вчера этот язык...
— Я... — она начала, но голос сорвался, когда его нога под столом случайно — не случайно коснулась её. Гермиона подняла взгляд. Их глаза встретились, и время споткнулось.
Она нечаянно тыкнула вилкой в яичницу, и желток брызнул на её палец. Машинально поднесла его ко рту и медленно слизнула.
Его вилка грохнула на стол.
«Ну все, блять... это край».
Она снова вернула взгляд и её щёки порозовели, когда она осознала жест.
Взрыв.
В следующее мгновение его руки взметнулись вперед, смахивая со стола все одним разом — тарелки, чашки, проклятую яичницу, что так дразнила его — все, что стояло между ними. Фарфор со звонким звуком разбивался о пол, яичница размазывалась по дереву, чай расплескивался по стенам, но ничто уже не имело значения. Ему было плевать.
Она, не думая, сорвалась с места, опрокидывая стул и взобралась на стол, чтобы перелезть через него.
Быстро, резко, почти отчаянно. Колени скользнули по дереву, руки вцепились в плечи парня. Его руки автоматически обхватили ее талию, чтобы притянуть, усадить на себя, прижать ближе. За секунду она оказалась у него на коленях — теплая, податливая, живая. Она сидела у него на бедрах, прижимаясь всем телом. Он чувствовал все: как ее оголенный живот давит на его напряженный торс, как ее бедра прижимаются к его бедрам, как там, между ее ног, уже тепло и влажно даже через джинсы.
Поцелуй. Страстный. Яростный. Ненасытный.
Губы.
Ее губы.
Мягкие, теплые, чуть сладкие от капли меда, которую она добавила в чай. Он впился в них, как утопающий в последней надежде. Его губы были грубыми, требовательными, но она отвечала с той же яростью, кусая его нижнюю губу, заставляя выпустить резкий вздох.
Руки скользнули под ее топик, ладони прижались к горячей коже спины, и он почувствовал, как она выгнулась навстречу, прижимаясь к его груди, откидывая голову назад. Его губы скользнули по её шее — жадные, влажные, не оставляющие ни сантиметра нетронутой кожи. Он впился в неё, как утопающий в глотке воздуха, чувствуя, как её тело выгибается под ним, опираясь о стол, как пальцы вцепляются в его волосы, то притягивая, то отталкивая.
Он вновь вернул её в положение и впился губами в её сладкие губы. Язык, влажный и жадный проник внутрь, изучая каждый сантиметр её рта. Её дыхание спёрло и она втянула в себя стон, который он яростно затолкал своим языком в её горло.
Он не давал ей передышки — его рот опускался ниже, обжигал горячим дыханием верхнюю кривую груди, скользил языком по соску, который тут же затвердел под его ласками. Она застонала, вновь запрокинув голову, и её бёдра сами потянулись к нему, ища трения, тепла, его. Снова притянулась к губам и зарылась пальцами в его волосы. Языки скользили по губам, зубам, переплетались в единую спираль ДНК, перемешиваясь со слюной. Сладко. Страстно. Безумно.
Его бедра дернулись вверх, и она почувствовала его — твердого, напряженного— сквозь ткань джинс. Желудок сжался от этого осознания, от того, насколько он большой, насколько готовый войти в неё.
Каждая клетка его тела горела, каждый нерв был натянут, как струна. Он дрожал от безумия, автоматически передавая его в её горячее тело. Он чувствовал её — тёплую, мокрую, готовую — и это сводило его с ума.
«Ты моя. Ты чертовски моя» — этот безумный тезис стучал у него в висках, пока его дрожащие пальцы искали пояс джинсов, расстегивали пуговицу, заставляя ткань соскользнуть с ее бедер. Он должен был почувствовать её кожу, должен был услышать, как она кричит его имя, должен был знать, что она «его».
«Я больше не могу ждать...».
Она чувствовала, как он теряет контроль.
И это было прекрасно.
Она помогала ему, извиваясь, чтобы освободиться от ткани, и когда его рука наконец коснулась ее там, она замерла.
— Боже... ты вся мокрая, — он застонал, и его пальцы вошли внутрь, заставив ее тело выгнуться в дугу и издать пронзительный стон, что пустил тонну мурашек по его телу. Они дрожали так, будто их обоих пробивало током, передаваясь от одного к другому.
Она почувствовала, как его штаны натянулись еще сильнее, как он пульсировал от желания, и ее внутренности скрутило от осознания — он сейчас будет внутри нее.
Он вытащил пальцы, поднес их к своим губам и слизал ее вкус с кожи, не отрывая от нее горящего взгляда. И вновь впился в неё губами. Её живот сжался, бёдра напряженно дергались, а между ног пульсировало так сильно, что она чувствовала отдачу в висках.
— Ты сводишь меня с ума, — его голос был хриплым, разбитым, когда он откинулся, чтобы снять с нее топик и вновь впился в её губы, будто без них он не сможет жить. Еще пару секунд и она оторвалась от его губ, тяжело дыша, и их взгляды встретились — оба понимали, что уже не остановятся.
— Ты уверен? — прошептала она, но ее бедра уже двигались против него, и он чувствовал ее влажность.
Его руки опустились ниже, сжали ее задницу, прижал ее еще ближе и ответом стал его жесткий толчок вверх, заставивший ее вскрикнуть.
— Ты чувствуешь, как я уверен? — его голос звучал дико, почти незнакомо. Глаза темные, зрачки невероятно огромные заполонили радужку в цвет шторма в океане.
— Хочу тебя... — прошептала она дрожащем голосом прямо ему в ухо и это то, что было нужно.
Второй взрыв.
Он поднял её, не обращая внимания на падающий из под него стул, уложил на край стола — теперь уже пустого, сжал талию, наклонился над ней и провел языком от груди до подбородка. Она не могла говорить. Только чувствовать. Каждую искру, что бежала по её нервам, собираясь где-то внизу живота, снова и снова.
Его другая рука потянулась к ширинке, расстегивая её с нетерпением, и она увидела — как его член напрягся, как кожа натянулась от желания.
Его руки вцепились в её бёдра, и он вошёл в неё одним резким движением. Они застонали в унисон — она от наполнения, он от того, как её тело обхватило его, горячее и влажное.
— Ты... такая... узкая... — он целовал её шею, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг его члена.
Было только оно — это безумное, дикое, невероятное чувство, когда она обхватила его ногами, впилась ногтями в спину и приняла его, всё, что он мог дать.
— Расслабь животик малышка, я все равно войду до упора.
Она послушалась и закинула голову назад, её руки сжали край стола так сильно, что расцарапали древесину.
Он двигался, сначала медленно, потом быстрее, глубже, теряя контроль. Она встретила каждый его толчок, её стоны смешивались с его хриплыми ругательствами. Стол скрипел под ними, её спина прижималась к холодной поверхности, а его руки держали её за талию, не давая отодвинуться ни на сантиметр.
— Ещё... — она прошептала, и он послушался, ускоряя движения, находя ту точку внутри, от которой её тело вздрагивало, как от удара током.
Её ногти впились в его предплечье, когда волна нарастала, сжимая живот в тугой узел.
— Я... Драко, я...
Он прижался губами к её уху, его голос был низким, хриплым.
— Кончай. Сейчас.
Он рванул бёдрами вперёд, заставив её вскрикнуть, но не от боли — от ярости, от наслаждения, от того, как её тело присвоило его. Её спина прилипла к холодной столешнице, контраст температур будто подстёгивал их — горячая кожа, ледяное дерево, его пальцы, впившиеся в её талию, как в последнюю надежду, что позволит ему остаться с ней, с родной, с любимой девочкой, без которой он не хочет существовать.
— Малфой...
Фамилия прозвучала как удар. Фамилия — яд, напоминание о том, кто он, кто они, что должно быть между ними. Но он не хочет останавливаться. Только двигаться, доводить её до конца.
— Малфой!
Резче. Громче.
Почему не Драко? Почему Малфой? Нет. Не это. Не сейчас. Не фамилию. Он не слышит. Не хочет. Не будет. Не здесь и не сейчас.
— МАЛФОЙ!
Он останавливается. Замирает, будто его вырывают из сна. Картинка распадается. Дымка в глазах рассеивается. Зрачки становятся на место. Он моргает. Раз. Раз-два-три. Еще несколько раз, чтобы восстановить зрение. И когда пиксели выстраиваются в чётком качестве, он видит её.
— Задумался? — спрашивает Гермиона, занося вилку с яичницей в рот. — Ты не ешь, — заметила она, и в ее голосе вновь прозвучала вчерашняя дрожь.
Он медленно опускает глаза на тарелку полную еды. Яичница холодная, желток застыл жёлтым глазом, уставившись в потолок. Он пробегается взглядом по столу, на котором в целости и невредимости стоит их завтрак. Все как и было. Кроме собственного пульса, бившегося предательски быстро. Он снова возвращает к ней взгляд, все еще отходя от похотливого воображения и сжимает кулаки до скрипа костяшек.
— Не голоден, — солгал он, нервно отодвигая тарелку.
Правда была в другом. Он был голоден. Бешено голоден. И дело было не в еде.
Его взгляд упал на ее шею, где пульс бился так же часто, как и у него. Он проглотил ком желания, застрявший в горле. Всё ещё тверд. Всё ещё голоден. Всё ещё хочет вдавить её в этот чёртов стол, пока он не разломится пополам.
Глаза скользнули вниз, к топику, где все еще виднелись её соски, такие же розовые, такие же твердые, какими он облизывал их в своем воображении и он не сдержался.
— Чёрт возьми, Грейнджер! — его голос звучал хрипло, почти зверино. — Оденься. Пожалуйста.
Потому что если она останется здесь, в этом виде ещё на секунду — он точно сорвется.
Она замерла, вилка с яичницей застыла в воздухе. Глаза сузились, будто пытаясь прочитать его мысли сквозь дымчатый туман его самоконтроля. Она начала понимать: его затянувшаяся задумчивость, сбитое дыхание, тень в глазах, которая теперь сменилась чем-то опасным. И её собственный топик, слишком лёгкий, слишком прозрачный.
Гермиона резко вдохнула, ощутив, как жар разливается по щекам. Внезапно комната стала слишком тесной, воздух — густым, душным.
«Ах, вот как», — мелькнуло в голове, когда она заметила, как его рука непроизвольно сжалась на краю стола, будто пытаясь ухватиться за последние крохи самообладания. Она вспомнила, как вчера его пальцы дрожали, расстёгивая пуговицу её джинс — медленно, слишком медленно, как будто каждый щелчок был минным полем.
Теперь пазлы сложились.
Её щёки вспыхнули, будто её шлёпнули по коже влажной веткой крапивы. Не только от стыда — от осознания власти, которую она над ним имела. От понимания, что его «Чёрт возьми, Грейнджер!» — это не раздражение. Это мольба.
— Я... — она встала так резко, что стул заскрипел по полу. — Да... мне нужно... переодеться.
Его взгляд впился в неё, жгучий и тяжёлый, будто физически пригвоздил к полу. Она видела, как его пальцы вцепились в край стола, будто он пытался удержать себя от рывка. От того, чтобы не схватить её.
— Да, — прошипел он, и в этом слове было столько невысказанного, что её колени подкосились. — Сделай это.
Гермиона кивнула, слишком быстро, почти судорожно, и шагнула назад. Её голые ступни глухо стучали по дереву, пока она шла к кровати, чувствуя, как его глаза прожигают спину.
— Не двигайся, — прошептала она, и это прозвучало как приказ, но смешно.
Он не ответил. Только сжал губы, будто её уход был физической болью. Драко уткнулся ладонями в глаза, смачно выругавшись на смеси французского и английского. Голод теперь грыз его уже не внизу живота — где-то глубже, в том месте, где злиться на неё было так же невозможно, как перестать дышать.
Она скинула с себя топик, проверяя, не наблюдает ли он за ней, но он так же сидел уткнувшись в ладони. Она застегнула лифчик, и натянув водолазку, повернулась.
— Все.
Он не ответил. А просто оторвал руки от лица и посмотрел, как она стоит в этой дурацкой водолазке, закрывающей всё до шеи, и ненавидел себя за то, что скучает по её голой коже. Воздух всё ещё пахнет её шампунем — груша и что-то пряное, чёрт возьми, даже её волосы сводят его с ума. Ладонь провела по лицу, смазывая пот, смешанный с тенью стыда.
— Кончай пялиться, — буркнула Гермиона, но голос дрогнул. Скрестила руки на груди, будто ткань была кольчугой.
Драко усмехнулся.
— Боишься, что раздену? — кивнул на её руки, сжимающие локти. — Расслабься, Грейнджер. Ты же сама...
— Заткнись.
— Это... — внезапно сказал он, вставая.
— Не надо, — она перебила, резко подняв ладонь. — Не оправдывайся. Не унижай нас обоих.
— Но ты, — он шагнул вперёд, и она отпрянула к стене, — ты дразнишь. Специально. Эти твои... — жест к её водолазке был яростным, — переодевания. Взгляды. Ты же знаешь, что я...
Гермиона вжалась в стену. Глаза — огромные, испуганные, возбуждённые.
— Я не...
— Врешь. — Он оказался в сантиметре, ладонь хлопнула о стену рядом с её головой. — Ты носишь мою кофту. Спишь со мной в кровати. Смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Ты хочешь этого.
Она задышала чаще. Губы приоткрылись.
— Я не...
— Не смей играть со мной, когда я...
— Когда ты что? — она резко оттолкнулась от стены, так что их дыхание смешалось воедино. Водолазка скрыла дрожь, но передало тепло. — Когда ты врешь? Когда ты корчишь из себя монстра, чтобы я не заметила, что тебе больно?
Его пальцы впились в её плечи, отчаянно ища якорь. Нос уткнулся в её висок, впитывая запах шампуня.
— Ты права, — шёпотом в кожу. — Мне больно. Каждый раз, когда ты называешь меня Малфоем.
Она замерла, превратившись в статую под его руками. Глаза расширились, ловя отражение его ресниц в бликах света.
— Драко...
Имя упало между ними как капля с неба. Он вздрогнул, будто его хлестнули плетью. Руки сами поползли вверх, к шее, к челюсти, к вискам, где бился её пульс.
— Ещё раз, — попросил он, закрыв глаза. — Просто... ещё раз... пожалуйста.
— Драко.
Он прижал лоб к её лбу, теряя гравитацию, ориентацию, всё, кроме этого слова. Их дыхание сплелось в странный танец — её ровное, его прерывистое.
— Теперь ты должен отпустить меня, — прошептала она.
— Не могу, — он коснулся губами уголка её рта, не целуя. Просто констатация. — Не смогу, даже если прикажешь.
— Нам нужно прекратить это, — сново шепотом. Но он молчал, стоя с закрытыми глазами, прижимаясь щекой к ее лбу. — Пожалуйста, Драко. Давай прекратим это, пока еще ничего не началось.
Но оно началось уже давно. Еще с их первой встречи, когда он увидел её живой. Когда в груди сново забилось и когда он почувствовал, что снова ожил.
Он обхватил ее руками и притянул ближе, обнимая так крепко, что в груди защемило. Он держал её так, будто хотел вдавить в собственные рёбра, спрятать под кожу, где никто не найдёт, сделать частью своей анатомии.
— Пожалуйста... — она сомкнула глаза и уткнулась лбом в его грудь.
Он слышал, как её голос растворяется в ткани его тела, словно даже её мольба не в силах пробиться сквозь броню его эгоизма. Его пальцы впились в её спину, будто пытались запечатать её силуэт в памяти кожи. «Я не могу, Грейнджер. Сука, я не могу отпустить тебя. Черт возьми, ну почему у нас всё так?». Но её дыхание, прерывистое и влажное от слёз, жгло ему грудь — напоминание, что даже это объятие уже предательство.
Она пахла будущим, которого он не заслужил. Прошлым, которое отравляло. Настоящим, что жгло, как дым сигарет в лёгких. Он вдохнул глубже, пытаясь сохранить этот аромат в памяти — на случай, если завтра её уже не будет. На случай, если она уйдет. Унесет с собой свет из окон, тепло из воздуха и смысл из каждого вдоха.
Он ненавидел себя за то, что всё ещё прижимал её к груди, вдыхая запах груши с мёдом. За то, что пальцы цеплялись за складки её одежды, будто он мог пришить себя к ней. За то, что мечтал о кольце на её безымянном пальце, о фамилии, которую она никогда не возьмёт, о детях с её глазами и его упрямством, которые бегали бы по лужайке Малфой-Мэнора, не зная, что значит ненавидеть свою кровь. Безумие.
Почему же это чувствуется как отрывание собственного сердца через ребра? Почему каждая клетка кричит, что она — его кислород, его гравитация, его проклятие?
«Моя малышка. Моя девочка. Моя Грейнджер».
Под закрытыми веками мелькала она: вчерашняя, сегодняшняя, завтрашняя — всегда уходящая.
Его руки дрожали, когда он отпускал её. Не полностью — пальцы скользнули по её рукам, цепляясь за последние миллиметры контакта. Она отошла, и холод заполнил пространство там, где только что было её тепло.
«Не твоя. Никогда».
Он смотрел, как она поправляет водолазку, прячет волосы за ухо, избегает его взгляда. Каждое движение отпечатывалось в нём шрамами. Ему хотелось кричать. Рвать на себе кожу. Упасть на колени и просить — о чём? Он не знает. О чем угодно, лишь бы это никогда не заканчивалось. Лишь бы время не уходило. Лишь бы она осталась.
Но он лишь стиснул зубы, чувствуя, как яд фамилии разъедает горло. Малфой. Всегда Малфой. Даже когда она шептала «Драко», это звучало как прощание.
«Я стал зависим от тебя».
Он сдерживал слезы, сквозь раны в ладонях от впившихся ногтей, сквозь зубы, что дрожали, стуча друг об друга, сквозь злость на ебучее время, которое нихера не лечит. Он сглотнул ком боли, застрявший в горле. Его руки, только что державшие её, теперь бессильно свисали вдоль тела, пальцы сжимались в такт ударам сердца, которое больше ему не принадлежало. Ему хотелось рвать, метать, ломать — стены, мебель, себя. Но он стоял. Молчал. Позволяя тишине душить их обоих.
Тело трясло — от ярости, от бессилия, от осознания, что даже сейчас, в агонии, он хочет её. Хочет до судорог, до помешательства, до того, чтобы сжечь себя дотла, лишь бы на пепле остался её след. Тело требовало её — не секса, а её. Тепла, взгляда, даже споров. Требовало жизни, которой у них не будет.
Её запах всё ещё висел в воздухе — предательски нежный. Он вдыхал его, как яд, зная, что с каждым глотком теряет частицу рассудка. В груди клокотало: «Останови её, привяжи, заставь остаться». Но ноги будто вросли в пол. Даже если бы он двинулся, что сказал бы? Прости? Люблю? Слова были бесполезны. Они оба знали — за каждым «прости» последует новая рана, за каждым «люблю» — ещё больше крови.
— Убей меня... но сделай это одним выстрелом.
«Я уже это сделала» — пронеслось в её слезе, скатывающейся по щеке.