41 Глава
Он вылетел из хижины, как обожженный.
Лес — родной, уже изученный до каждой иголки, каждого листа, встретил его хриплым карканьем ворон и треском веток под кроссовками. Один спадал, потому как шнурок был завязан на её косичке. Он бежал, не разбирая пути, срывая папоротники и кору с деревьев, будто мог оставить боль на их шершавой поверхности.
«Хочу её. Хочу до безумия, до боли, до разрыва времени». Но как присвоить то, что принадлежит другому? Даже если этот другой — ты сам, закованный в броню будущего?
В паху горело. Джинсы, теперь слишком тесные, слишком маггловские, терлись о жесткую, болезненную напряженность, ткань превратилась в наждак, каждое движение — пытка, каждый вдох — мучение. Он хотел выпустить пар, разрядить это безумие, превратив его в простой, животный акт. Но даже сейчас, когда кровь гудела в висках, а тело требовало разрядки, он знал — ничто не поможет. Он стиснул зубы, но стоны всё равно вырывались — хриплые, звериные.
«Чёрт. Чёрт. ЧЁРТ!».
Он бежал, не смотря под ноги, срывая паутину с лица, как будто она могла задушить. Каждый толчок мышц бедра заставлял шов джинсов впиваться в перевозбужденную плоть, натирать до жжения.
«Черт возьми, Грейнджер...».
Мысль прожгла мозг, как острие пчелы. Вспышка — её тело прогибается под его языком. Вспышка — влажная кожа жжет его пальцы. Вспышка — её дыхание, прерывистое и горячее от виски, которым он сам же напоил её час назад, обжигает губы.
Он споткнулся о корень, упал на колени, и боль от удара смешалась с иной болью — тупой, пульсирующей между ног. Мысль о том, чтобы засунуть руку в трусы, вбивалась в него все сильнее и яростнее, как гвоздь.
«Не трогай. Не смей...».
Он поднялся через силу и помчался все дальше, убегая в глубь леса.
Он врезался плечом в ствол сосны, впиваясь пальцами в кору. Лоб упал на холодную древесину, дыхание рвалось клубами пара.
«Не смей думать. Не смей вспоминать её под твоей ладонью. Как она стонала, когда твой язык касался её... Блять...».
Рука впилась в себя, в надутость, сжалась через ткань. Он застонал, приглушенно, мучительно. Больше не мог терпеть.
Воображение ударило ярче молнии: её пальцы вместо его, её губы на его шее, её шёпот «Драко» не в лоб, а в губы, в грудь, в живот, ниже...
Спина ударилась о кору, иглы кололи тело. Пальцы дрожали, расстегивая ремень и пуговицу с мольбой затравленного зверя. А после рванул молнию.
«Ты не имеешь права. Не после всего. Не когда она...».
Но плоть не слушалась разума. Она требовала, наливалась свинцовой тяжестью, пульсировала под прикосновением.
Он сорвал джинсы до бёдер, и холодный воздух ударил по обнажённой коже.
«Нет. Нет. Нет».
Рука обхватила, сжала. Твёрдый, как клинок, горячий, как огненное проклятие.
«Прекрати. Она не...».
Он сжимал себя в кулаке, резко, грубо, как будто мог вырвать эту потребность из плоти. Движение стало машинальным, жестким, как наказание. Он закинул голову, глотая лунный свет, выдыхая горячий пар, выпуская рваные стоны.
В глазах — звёзды, но не те, что на небе, а те, что она оставляла в его памяти: искры от её волос, рассыпавшихся по подушке, блёстки на её губах, когда она пробовала то проклятое мятное мороженое.
«Не должен. Не должен так хотеть. Не её. Не сейчас. Не...».
Но воображение уже рисовало её: растрёпанные кудри на кровати, полуоткрытые губы, дрожь ресниц, если бы он...
«НЕТ!».
Ветви над головой зашелестели: «Грязно. Грязно. Грязно». Да, он знал. Но разве чистота когда-либо спасала Малфоев?
Тело не слушало. Играло в свои правила. Оно помнило тепло её бёдер под пальцами, дрожь её дыхания, когда она поддалась — когда позволила. Пальцы скользили по влажному, сжались в ритме, который знал лучше, чем любое заклинание.
В голове новые вспышки: её нежные протяжные стоны, выворачивающие нутро наизнанку. Её сладость, которую хотелось пробовать снова и снова. Его губы. Ближе. Ближе. Но нет, только лоб, только «скоро вернусь», как последний подарок перед казнью.
Капли пота скатывались по его вискам, смешиваясь с чем-то солёным на губах. Слезами? Смешно. Малфои не плачут. Ну конечно. Еще как плачут, но не сейчас. Особенно когда их пальцы скользят по набухшей плоти, рисуя в воображении то, что никогда не случится: её ноги, обвитые вокруг его бёдер. Её крик, когда он входит, не оставляя места для «нет». Её глаза, расширенные не от страха, а от желания.
«Я бы заставил тебя сказать моё имя. Не шёпотом, не из жалости, а потому что ты не смогла бы иначе».
Он двигал рукой, представляя, как было бы, если бы он не остановился. Если бы впился зубами в её шею, вжал её в матрас, заставил кричать — не от боли, а от чего-то другого, чего они оба боялись. От гребаного, сука, наслаждения. О, да. Именно от него.
«Ненавижу. Ненавижу это. Ненавижу, что даже здесь ты...».
Он ускоряет движение. Растягивает кожу на члене до натяжения, чтобы снять это ебучее напряжение. Дыхание стало прерывистым, тело изгибалось в такт руке, будто пытаясь вырвать душу через самую уязвимую точку.
«Это... последний раз. Клянусь. Клянусь всем. Ей. Собой. Даже тем чёртовым будущим, где я...».
Но клятва рассыпалась прахом. Потому что он знал — завтра будет так же. Послезавтра тоже. Пока он здесь. Пока его дыхание смешивается с воздухом, которым она дышит.
Он стиснул зубы, но не выдержал и стон вырвался из горла, эхом разнёсся по лесу. Тело выгнулось, будто под ударом Круциатуса.
«Ты тварь. Ты....... о боже, сука».
Оргазм накрыл его волной и рёвом в ушах. Тело ослабло от перенапряжения, спина скользнула по коре, оставляя рваные полосы, падая на колени.
— Гер... миона.
Он кончал с её именем на губах, и сперма, со скоростью Сапсана, вышла из него, брызнув горячей струей на пальцы, испачкала корни, впиталась в землю. А после...
Тишина.
Такая громкая, что слышно шум собственной крови в ушах и тяжелое, прерывистое дыхание.
Потом — стыд, острый и жгучий.
Только ветер вытирал пот с его лба, как мать когда-то в детстве при ознобе.
Он поднял голову.
На ладони — капли, блестящие в лунном свете.
«Вот что ты делаешь со мной, Грейнджер. Превращаешь в животное, которое кончает в лесу, представляя твои руки, вместо моих или то, как вхожу в тебя, закрыв твой рот рукой».
Но даже самобичевание не могло заглушить правду: он хотел её. Не как призрак из будущего, не как идею, а здесь и сейчас — живую, злую, такую же сломанную, как он.
«Я разрушаю нас обоих. Но черт возьми...».
И сейчас, с пустотой в животе и горечью на губах, он знал: теперь, когда завтра принесёт ей мятное мороженое, будет смотреть, как она слизывает его с ложки, и снова побежит сюда, в этот проклятый круг.
«Нет! Вернусь. Притворюсь, что ничего не было. Притворюсь, что не...».
Он застегнул джинсы, вытер руку о ствол дерева.
«Притворюсь, что не люблю тебя настолько, чтобы уничтожить себя ради твоего будущего».
Ну конечно это была ложь. Ложь самому себе.
«Блять, ну ты же знаешь, что все равно вернёшься. К её книгам, её мороженому, её глазам, которые видят тебя насквозь. Потому что ты — наркоман, а она — доза, от которой нет противоядия... Мерлин».
Рука потянулась в карман. Пальцы нашли пачку сигарет — смятую, почти пустую. Одна осталась. Последняя. Как символично. Неужели правда последняя? Вряд ли.
Зажигалка щелкнула с треском, пламя осветило его лицо на мгновение — резкие тени под глазами, напряженный овал скул, губы, которые только что...
«Ебучий Салазар... Не думай об этом».
Он затянулся глубоко, дым заполнил легкие, жгучий и горький. Выдох — медленный, будто пытался выпустить вместе с ним всю тяжесть, что давила на грудь. Но она не уходила.
«Она стонала».
Драко сдавил скулы до боли, до скрежета зубов.
Он представил ее утром — смущенную, может, даже злую. Или, что хуже, понимающую. Потому что она всегда понимала. Даже когда он сам не понимал, что с ним происходит.
Дым клубился вокруг него, смешиваясь с морозным воздухом.
Она не должна была поддаваться. Он не должен был этого делать.
Но она поддалась. И он сделал.
Теперь что?
Теперь — ложь? Теперь — притворство? Теперь — её избегающий взгляд и его фальшивая небрежность?
«Нет. Серьезно. Что дальше?».
Варианты прокручивались в голове, как заезженная пластинка:
1. Притвориться, что ничего не было.
- Невозможно. Его пальцы до сих пор помнили, как она сжималась вокруг них.
2. Уйти.
- Но куда? И как оставить ее одну в этом проклятом времени, в котором находились крестражи?
3. Признать.
- «Гермиона, я...».
- «Я что? Я влюблен? Я не могу жить без тебя?».
- Смешно. И что это изменит?
«И что ты выберешь, Малфой? Признание? Бегство? Или снова эту чёртову игру, где вы делаете вид, что еще не сожгли друг друга дотла?».
Сигарета зажата между пальцев, дым клубится в холодном воздухе, растворяясь в темноте, как его мысли. Он затягивается глубоко, чувствуя, как жар проникает в легкие, но даже этот огонь не может сжечь стыд, что разъедает его изнутри.
«Черт возьми, ты перешёл черту, Малфой. Грёбаную черту».
Но он знал, что это произойдёт. С того самого момента, как впервые увидел её. Еще с того момента, когда она перенесла его сюда, в настоящее. Еще с момента их первого касания, первого взгляда, первого совместного дыхания, он знал. И теперь, когда она не просила его остановиться, когда она не сказала «нет» — это не было оправданием.
«Она. Сука. Не. Твоя. Даже если на минуту ее тело сказало иное».
Но её стоны, её дрожь, её пальцы, впивающиеся в его волосы — всё это теперь навсегда врезалось в его память. Он не просто коснулся её — он узнал её, как узнают что-то запретное, как мировой секрет, который нельзя забыть, но и рассказать тоже.
Он затягивается снова, резко, будто хочет отравить себя этим дымом.
«Как теперь смотреть ей в глаза?».
Он представил её утром. Её взгляд, тёмный, глубокий, полный вопросов, на которые у него нет ответов. Она наверное попытается шутить. Или сделает вид, что ничего не случилось. Но между ними теперь лежит эта ночь — горячая, влажная, предательская.
«Ебаный в рот, ты разрушил всё».
Нет. Он разрушил ничего. Потому что у них не было будущего с самого начала. Потому что она принадлежит другому «ему».
Он бросает сигарету, давит её кроссовком, сжав зубы.
«Ты не имел права».
Но он взял это право. Взял её, взял этот момент, взял её стоны себе в собственность.
Он закрывает глаза, и перед ним снова её лицо — запрокинутое, потерянное, прекрасное в своём падении.
«Сука... но ты не должен был».
Но он хотел. И это самое страшное.
«Но и она не должна была».
Но и она хотела. Пусть на секунду. Пусть в пылу мгновения, когда границы между «хочу» и «нельзя» рассыпались, как песок между пальцев.
Он не мог отменить то, что случилось. Но он мог сделать так, чтобы это не повторилось.
«Даже если она захочет».
Нет. Не так.
«Особенно если она захочет».
Потому что завтра — или через день, или через месяц — она вернет свое. Того Драко. Который не знает, каков вкус ее кожи там.
Он провел рукой по лицу, стирая с губ следы ее.
«Все, Мерлин, забудь! Пусть идет, как идет и черт с ним».
Он повернулся к хижине и зашагал в неровном темпе на своих ватных ногах, которые все еще дрожали.
Преодолев пятнадцати минутный путь, он замер у двери, будто что-то ему подсказывало не входить. И он не вошел. Просто стоял около минуты, опустив голову, уткнувшись лбом в дерево.
«Давай же».
И повернул ручку.
Дверь скрипнула тише, чем его сердце. Он вошёл, стараясь не дышать, но воздух всё равно застрял в лёгких, как пуля.
Он замер на пороге, пальцы вцепившись в косяк, будто пытаясь удержать себя от падения в бездну.
И увидел.
Одеяло сползло на пол, оставив её обнажённой перед ночью. Перед ним.
Она лежала навзничь, чуть раскинув руки, согнутые в локтях, будто упала с неба. Обнажённая в лунном свете. Грудь поднималась ровно, соски еще розовые от его прикосновений и твердые от прохлады. Бёдра, сжатые в коленях, лежали в направлении окна, хранили блеск её удовольствия.
«Чёрт. Чёрт. Чёрт».
Кровь ударила в пах, будто его ударили «Эректо» прямо в живот. Он замер у двери, чувствуя, как ширинка снова становится тесной, как каждый шов впивается в воспалённую кожу. Он замер, боясь даже дышать, чтобы не разбудить её.
«Закрой глаза. Уйди. Накрой её, блядь, хоть чем-то!» — приказ разума рассыпался в прах при первом же взгляде на изгиб её бедра, всё ещё влажный от его языка.
Ноги не слушались. Он смотрел, как свет играет на её рёбрах, как пульсирует вена на шее. Вспоминал, как эта кожа дрожала под его языком.
«Ты же только что кончил в лесу, ублюдок. Какого хрена...».
Но тело не понимало логики. Оно помнило её вкус. Помнило, как она сжимала его, когда он доводил её до оргазма.
Он сглотнул ком желания, острый как лезвие. Вспомнил, как эти бёдра дрожали вокруг его лица, как её пальцы впивались в волосы, прижимая его так близко, что он задыхался от её вкуса.
«Всего шаг. Один шаг, и ты снова почувствуешь, как она сжимается вокруг твоего языка. Как кричит, когда ты входишь в неё, наконец теряя контроль...».
И он сделал шаг. Потом другой. Рука сама потянулась к одеялу, но вместо этого — коснулась её щиколотки.
«Нет. Нет. Нет. Остановись. Остановись сейчас же, или...».
Но сердце колотилось так сильно, разгоняя кровь по телу и по видимому гнало ее только в одно место между ног, не доходя до мозга.
Она вздохнула во сне, перевернулась полностью на бок, открыв ему спину, ягодицы, всё.
«Мерлин, убейте меня» — подумал он, чувствуя, как член напрягается до боли.
Она прошептала что-то — может, его имя, может, нет. Но этого хватило, чтобы его рука дрогнула и легла на её бедро.
«Один раз. Только один раз, и я...».
Пальцы скользнули во внутреннюю сторону бедра, чувствуя остатки их греха.
«Я кончу снова. Прямо здесь. Как, блять, ебучий подросток».
Другая рука непроизвольно потянулась к ширинке, уже туго натянутой над болезненной эрекцией.
Внезапно, она потянулась и он коснулся. Там. Где его пальцы уже были до этого. И от испуга, что она проснется, отдернул руку и отшатнулся.
«Малфой, какого хера ты делаешь????? Очнись, блять!!!».
Он сорвал с себя кофту, бросил на пол и рванул из комнаты, оставляя за собой скрип половиц.
Ворвался в душ, как вор в храм, повернул кран, срывая с себя одежду, не дожидаясь, пока вода нагреется. Ледяные струи хлестнули по спине, по шее, по лицу — словно пытаясь смыть с него не только запах её кожи, но и само воспоминание о том, как его пальцы только что почти...
«Она же спала. Идиот. Чего ты хотел?».
Удар кулаком по плитке. Кровь смешалась с водой, окрашивая слив в бледно-розовый. Боль пронзила костяшки, но это было лучше, чем та жгучая пустота в груди.
Он прислонился лбом к кафелю, чувствуя, как холод парализует тело, но не разум. Член всё ещё стоял, упрямый и болезненный, будто насмехаясь над его попытками самоистязания.
«Расслабься. Просто... сделай это. Без мук. Без сожаления».
Рука медленно скользнула вниз, обхватывая горячую плоть. Первое движение — пробное, мучительно медленное, будто он боялся, что от слишком резкого прикосновения всё рассыплется в прах. Второе — увереннее, с легким поворотом кисти. Но тело требовало большего. Пальцы сжали крепче, большой палец провёл по чувствительной головке, и он закинул голову назад, ощущая, как волна удовольствия накрывает с головой.
«Просто... позволь себе это», — прошептал внутренний голос, уже не осуждающий, а соблазняющий.
Он застонал, представляя, что это её пальцы. Что она проснулась, увидела его стоящим над ней, и вместо того, чтобы оттолкнуть — притянула к себе, обвила ногами и прошептала «хочу тебя»...
Он стоял, согнувшись, одной рукой упершись в кафель, другой — медленно, почти нехотя, скользя по набухшей плоти. На этот раз не было ярости, не было самонаказания — только тяжелое, густое желание, которое нужно было выпустить, чтобы не сойти с ума.
«Просто удовольствие. Только это», — уговаривал он себя, но знал, что лжет.
Глаза закрылись, и перед внутренним взором снова всплыла она — не та, что спала сейчас в комнате, а та, что час назад стонала, задыхаясь, цепляясь за него, мокрая, горячая, его.
Вода и бесцветная жидкость смешались, делая кожу скользкой, чувствительной до боли.
«О, да... Мерлин».
Он ускорил руку, добавив вторую — чтобы тереть основание, как она терлась о его язык в тот последний момент. Голова закинулась назад, и он поймал ртом струю воды — солоноватую, как её кожа после оргазма.
«Чёрт, да... вот так... именно так она сжалась бы вокруг меня».
Особенно порочной была фантазия о том, как она просыпается сейчас, застает его за этим, и вместо осуждения — становится на колени в этой же душевой кабинке, берет его влажную руку и заменяет ее своим ртом...
«Она бы не торопилась...».
Ладони двинулись медленно, сжимая, скользя, закручиваясь вокруг головки — точь-в-точь, как её влага вокруг его пальцев.
Он ускорил движения, зубы впились в собственную губу, чтобы не застонать. Тело напряглось, мышцы спины натянулись. Спазм прокатился от копчика до затылка. Пальцы сжали сильнее. Боль и удовольствие сплелись в один клубок у основания живота.
«Она бы сейчас дрожала. Вот так... да...» — его дыхание участилось, вода смывала пот, но не грех.
«Малфой... ты такой возбуждённый из-за меня?» — её воображаемый голос звучал насмешливо, но в нём была та же дрожь, что и тогда, когда он водил пальцами между её ног.
Воображение услужливо подкинуло образ: она на коленях перед ним, капли воды стекают по её щекам, смешиваясь с её слюной, когда она облизывает его, медленно, словно пробуя. Её взгляд снизу вверх — вызов и покорность в одном флаконе.
«Блять, да... вот так... сссссука».
Бёдра дёргались в такт фантазиям. Голова закружилась — от пара, от нарастающего напряжения внизу живота, от мысли, что она, может быть, слышит этот плеск воды, этот прерывистый стон, который он уже не мог сдержать.
Новый стон вырвался из его горла, потерянный в шуме воды. Другая рука прижалась к стене, пальцы впились в кафель, будто пытаясь удержать равновесие в шторме. Вода лилась по напряжённым мышцам живота, смешиваясь с каплями пота, смачивая пальцы, чтобы те легче скользили.
Волна накрыла внезапно, вышибая воздух из лёгких. Тело выгнулось, спина ударилась о стену, но он даже не почувствовал боли — только белое, горячее ничто, в котором не было ни будущего, ни прошлого, ни настоящего.
Взрыв. Волны удовольствия прокатились по телу, выбивая дыхание. Он кончил быстро, безмолвно, закусив кулак до красных следов. Сперма смешалась с водой, исчезнув в безликой дыре слива. Позор. Облегчение. Проклятие.
Капли стекали по его спине, как слезы, которых он не мог пролить. Ноги дрожали, мышцы бедер судорожно подрагивали после насильственного удовольствия. Вода, ледяная до жжения, не могла смыть с него ее образ - розовые соски, напрягшиеся от холода, дрожь живота при каждом его прикосновении.
«Вот и всё. Это просто тело. Просто разрядка. Просто... физиология. Ничего больше».
Но когда он снова закрыл глаза, чтобы перевести дух, перед ним снова встал её образ: сонная, потрёпанная, его.
«Лжец» — усмехнулся внутренний голос. — «Ты знаешь, что это было не просто про удовольствие».
Член все еще был полувозбужден, как предатель, напоминающий о том, что одно прикосновение - и он снова будет стоять колом, готовый к ней.
«Ты кончил дважды за последний час. Дважды, как мальчишка, не умеющий контролировать себя», - мысль била по самолюбию.
Но когда он выключил воду, на стекле осталось нарисованное пальцем слово «Гермиона», которого он не помнил, чтобы писал.
Внезапная тишина оглушила. Капли падали с его волос на плечи, с подбородка - на грудь, с ресниц - на дрожащие ладони.
«Одевайся. Иди. Смотри ей в глаза. Будь мужчиной, а не животным», - приказал он себе, но знал - когда он вернется в комнату, где она спит, все повторится снова.
Полотенце грубо проехало по коже, оставляя красные полосы. Он не стал одеваться, просто натянул трусы и накинул футболку, которая тут же прилипла к спине. Шагнул в коридор, и...
Она стояла там. Сонная, в его кофте, свисающей с одного плеча. Глаза полузакрыты, волосы выбились из косички.
— Драко... — голос чуть хриплый, как после долгого молчания и почти детский. — Ты... чего шумишь? — она еле открывала глаза, пытаясь отойти ото сна.
Он застыл, чувствуя, как предательская теплота разливается по жилам. «Боже, надеюсь она не слышала».
— Ничего. Спи, — выдавил он, цепляясь взглядом за трещину на стене над её головой.
Но она шагнула ближе. Запах её — сонный, тёплый — ударил в ноздри.
Она зевнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони — жестом, который он видел сотни раз в библиотеке, но почему-то сейчас это казалось самым трогательным, что он когда-либо наблюдал.
«Мерлин, почему ты такая милая сейчас?».
— Мне... холодно, — она обняла себя, и кофта сползла ещё ниже, обнажив ключицу.
Его сердце упало в бездну. Рука сама потянулась к ней, но он успел схватить себя за запястье, как укротитель дикого зверя.
— Грейнджер... — предупреждение, мольба, проклятие.
Она моргнула, и в этом движении было что-то неуловимо хрупкое — словно бабочка, пытающаяся расправить мокрые крылья после ливня. В глазах — сонная муть, ресницы опускались, будто ей стоило невероятных усилий просто стоять.
«Черт возьми, она выглядит как ребенок», — пронеслось в голове, и это было хуже всего.
Ведь несколько минут назад он представлял ее истекающей похотью, а теперь она стояла перед ним, потирая кулачком глаз, как маленькая девочка, разбуженная ночным громом. Ее пальцы сжали край его кофты — «его кофты», которую она, должно быть, накинула на голое тело — и этот жест был таким доверчивым, что у него перехватило дыхание.
«Ты же хотел ее. Только что. Вспомни, как она кричала в мыслях. Как пахла. Как...».
Но сейчас она пахла сном и чем-то неуловимо домашним — медом в чае, простынями, выстиранными с маггловским кондиционером.
«Мерлин, она же просто... девочка», — мысль ударила с неожиданной силой.
— Ты... дрожишь, — она склонила голову, и прядь волос упала ей на лицо.
Он не осознавал, что протянул руку, пока пальцы не коснулись ее щеки. Кожа под подушечками была теплой, чуть влажной от сна.
«Как ты можешь быть одновременно тем, кого я хочу прижать к стене, и тем, кого хочется укрыть пледом?».
Но она прижалась к его ладони, даже не понимая, что делает. Ее губы разомкнулись в тихом, сонном вздохе.
— Ммм... тепло... — она пробормотала, и его сердце сжалось так сильно, что он едва не застонал.
«Ты сводишь меня с ума», — подумал он, но не сказал.
— Иди спать, — его голос звучал хрипло, будто он только что пробежал десять тысяч миль.
Она кивнула, но не двинулась с места, будто его прикосновение пригвоздило ее к полу.
— Холодно... — повторила она, надула губки, сморщила носик, и это было так по-домашнему, так по-ихнему, что он чуть не рассмеялся. В этом слове не было ни капли кокетства — только детская беспомощность, от которой его сердце сжалось.
Он глубоко вдохнул, чувствуя, как безумие последнего часа растворяется в чем-то другом — огромном, неудобном, бесконечно опасном.
— Ладно, — он провел рукой по ее волосам, поправил сползшую кофту. — Идем.
И когда она, полусонная, потянулась к его руке, он не отдернул ладонь. Потому что в этот момент она была не женщиной, которую он желал, а чем-то гораздо более страшным — человеком, которому он не мог отказать.
Он довел ее до кровати. Ее сонная гримаса, пухлая щечка, примятая подушкой, — все это разрывало его на части. Она казалась такой хрупкой сейчас, такой беззащитной, что его пальцы сами разжались, забыв о только что кипевшей в них ярости.
«Ты же представлял ее иначе. Горячей. Грязной. Дерзкой. А она просто... спросонья хмурится, как сова на солнце».
Он чувствовал себя подлецом.
— Иди под одеяло, — пробормотал он, голос хриплый от только что сдержанного стона. — А то простудишься и будешь ныть, что зелья горькие.
Она фыркнула, но не двинулась с места.
— Ты странный, — прошептала она, клонясь вперед, будто ее маггловская гравитация вдруг усилилась.
И прежде чем он успел отойти, ее лоб уперся ему в грудь.
«Она засыпает. Стоя. На тебе».
Его руки повисли в воздухе, как плети. Сердце колотилось где-то в горле. А внизу... внизу предательски шевельнулось, будто говоря «ну и где теперь твоя праведная ярость?».
— Грейнджер... — он осторожно обхватил ее за плечи, чувствуя, как ее дыхание горячими точками проступает сквозь тонкую ткань футболки.
Она что-то пробормотала ему в грудь. Что-то про «не шуметь» и «противно рано».
И он... он рассмеялся. Тихим, сдавленным смехом, от которого она нахмурилась еще сильнее.
«Черт возьми, я обречен».
Осторожно, будто держал хрустальный шар с предсказанием всей своей никчемной жизни, он поднял ее на руки. Она вяло обвила его шею, даже не открывая глаз.
— Претен... зия... — пробормотала она, уткнувшись носом в его ключицу.
— Да, да, ненавидишь меня, знаю, — он бережно уложил ее обратно в кровать, поправляя одеяло с неловкостью человека, который никогда ни о ком не заботился.
Она тут же свернулась калачиком, прямо в его кофте.
Он стоял над ней, мокрый, изможденный, с бешено стучащим сердцем.
«Я в аду».
Но почему-то это не помешало ему наклониться и, едва касаясь губами, поцеловать ее в макушку.
— Спокойной ночи, умничка, — прошептал он, ненавидя себя за эту слабость.
А она во сне ухмыльнулась, будто услышала.