40 Глава
Огонь в камине вновь трещал, словно торопясь сжечь всё до рассвета. Его пальцы медленно скользили по её волосам, запоминая каждый изгиб, каждый завиток, каждый оттенок каштанового — светлее шоколада, темнее крови. Она лежала, прижав ухо к его колену, слушая, как бьётся его сердце сквозь ткань брюк. Ритм, знакомый до боли. Ритм, который не должен был стать родным.
Он гладил её так, будто пытался вплести в пряди всю невысказанную нежность, всю ярость невозможности остаться. Каждое движение руки — прощание. Каждое касание — порез на внутренностях. Она закрыла глаза, представляя, как время замедляется, превращая этот миг в вечность: дымчатый запах дров, тепло его ладоней, тень от ресниц, дрожащая на щеке.
Но внутри неё уже росла пустота — чёрная дыра, затягивающая светлые обрывки «что если».
— Ты помнишь тот день, когда мы первый раз встретились в поезде? — его голос прозвучал неожиданно тихо, будто боялся разбить хрупкую тишину.
Она не открывала глаз, но губы дрогнули в полуулыбке.
— Ты назвал меня «грязнокровкой» и задрал нос так высоко, что, казалось, вот-вот упадёшь на рельсы.
— А ты тут же процитировала учебник по магической теории слово в слово, как будто это должно было меня унизить.
— Это и унизило, — она наконец приоткрыла глаза, и в них отразились языки пламени. — Ты покраснел, как рак.
Он усмехнулся, и его пальцы на мгновение замерли в её волосах.
— Я тогда подумал: «Эта девчонка либо сведёт меня с ума, либо убьёт».
— А теперь? — она повернула голову, чтобы взглянуть на него.
— Теперь я понимаю, что это одно и то же.
Огонь треснул, выбросив в воздух сноп искр.
— Ты знаешь, что скоро будет?— спросила она, хотя ответ знали оба.
— Скоро мы вернёмся туда, где должны быть.
— А сегодня?
— Сегодня, — он наклонился, и его губы едва коснулись её лба, — сегодня мы просто лежим у огня.
Она закрыла глаза снова, прижимаясь к нему чуть сильнее.
— И этого достаточно?
— Этого никогда не будет достаточно,— прошептал он. — Но сегодня — да.
Его пальцы остановились, затянув в кулак её волосы. Не больно, но достаточно, чтобы она открыла глаза.
— Ты снова считаешь трещины на стенах? — спросил он, отпуская прядь.
— Семьсот тридцать две, — призналась она.
— Не правильно. Восемьсот девяносто четыре. Я пересчитывал, пока ты спала.
Она подняла голову, встретив его взгляд. В глазах — тот же огонь, что плясал в камине. Только в нём не было тепла.
— Зачем?
— Чтобы знать, сколько у нас осталось.
Она хотела сказать, что это бессмысленно. Что время не измеряется трещинами в старых стенах, хотя думала так же. Но вместо этого потянулась к его руке, перевернула ладонь вверх, и провела пальцем.
— Ты когда-нибудь задумывалась, сколько ещё таких ночей у нас осталось?
Она закрыла глаза.
— Достаточно.
— Лжёшь.
— Да.
Тишина.
— Я ненавижу тебя, — сказал он беззлобно, почти нежно.
— Я знаю.
— И всё равно...
— И всё равно, — она закончила за него, потому что дальше не было слов.
Он замер, потом медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, опустил руку ей на шею. Большой палец провёл по линии челюсти — жест, который она ненавидела за то, как от него сжималось сердце.
Огонь лизал поленья, окрашивая её волосы в медные отсветы.
— У тебя... песок в волосах, — проговорил он неожиданно, голос призрачный, как дым.
Она не открыла глаз.
— С Черного озера, — ответила, снова прижимаясь щекой к его колену. — Ветер сегодня злой. Тащил всю грязь с берега.
Он провёл ладонью от макушки до кончиков, стряхивая невидимые зёрна.
— Не любишь, когда песок в волосах?
— Ненавижу, — она чуть сжала веки.
Его рука дрогнула. Потом продолжила движение, медленнее прежнего.
— А я... собирал ракушки в детстве, — сказал вдруг, будто признаваясь в преступлении. — Прятал под подушку. Просыпался с царапинами на щеках, но мать не догадывалась.
Гермиона приоткрыла глаза. В трещине между камней камина копошился жук, таща соломинку в никуда.
— И где они теперь?
— Выбросил, — он подхватил прядь, закрутил вокруг пальца. — Когда отец сказал, что коллекционирование — занятие для маглов.
Огонь щёлкнул, выплюнув искру. Она следила, как та гаснет на полу.
— А я крала книги из библиотеки, — выдохнула. — Не запрещённые. Просто... те, что пахли старыми страницами. Носила под платьем, оставляла синяки на рёбрах.
Его губы дрогнули в почти-улыбке.
— Зачем?
— Чтобы доказать, что могу унести больше, чем разрешено.
Тень от дровницы легла на них обоих, разрезая пополам.
— А ещё... — он начал, но замолчал, разглаживая её висок большим пальцем.
— А ещё?
— В Малфой-мэноре есть комната с фресками. — Его голос стал глухим, будто он копался в пепле памяти. — Там нарисованы драконы, пожирающие звёзды. В детстве я верил, что если дотронусь — они оживут.
— Дотронулся?
— Нет. — Пальцы его впились в её волосы, не больно, но отчаянно. — Боялся, что унесут последний свет.
Она подняла руку, коснулась его костяшек. Холодных, несмотря на жар камина.
— Теперь ты знаешь, что звёзды не гаснут.
— Знаю, — он наклонился, дыхание смешалось с её словами. — Но они умирают, Грейнджер. Просто светят ещё миллионы лет после.
Тишина впитала треск пламени. Его губы почти касались её виска. Почти.
— Я научусь плести косички, — внезапно выдохнул он, отстраняясь. — Чтобы песок не застревал.
Она засмеялась. Звук вышел рваным, как старое полотно.
— Ты? Косички?
— Да. — Он разделил её волосы на три пряди, неумело скручивая. — Буду заплетать тебе каждое утро. Чтобы...
Голос сорвался. Она почувствовала, как его пальцы затряслись.
— Чтобы что, Малфой?
Он не ответил. Закончил косу, перевязал её своим шнурком от кроссовка. Получилось криво, одна прядь выбилась, щекоча ей шею.
— Чтобы даже, — прошептал он — песок не трогал твои волосы.
Она прижала его ладонь к своей щеке. Пустота внутри завыла, как ветер в трубе.
— Спасибо, — сказала в пространство между его коленом и своим дыханием.
— За что?
— За то, что ты здесь.
Он замер. Потом медленно, как человек, разучившийся дышать, опустил лицо в её волосы.
А огонь пожирал себя, оставляя только пепел и свет, который когда-нибудь перестанет обманывать.
— У меня вопрос... — он вновь отдалился и оперся руками о скрипучий пол.
— Мм? — она все еще лежала, закрыв глаза, наслаждаясь теплом от камина, и его присутствием.
— В твоих воспоминаниях... Аберфорт сказал о том, что при возвращении в настоящее, махових запросит цену. Типо плату за то, что вы переместились в будущее...
Гермиона отомкнула глаза и поняла о чем будет его вопрос.
— Так почему он ничего не запросил у нас, когда мы переместились сюда... в настоящее?
— Честно сказать... — Гермиона немного поерзала на его коленке, чтобы лечь удобнее, — поначалу я долго об этом раздумывала, но ответ пришел только недавно.
Драко склонил голову в бок, смотря на ее кудри.
— И что же это?
— Ты. — Ответила она, не растягивая тишину.
Гермиона чувствовала, как его колено под её головой стало жестким, словно превратилось в камень.
Огонь в камине догорал, пожирая последние щепки с жадностью самоубийцы. Искры, словно звёзды, падали на пол, превращаясь в чёрные точки — следы мироздания, где их история была лишь запятнанной страницей. Драко не отводил взгляда от её профиля, освещённого дрожащим пламенем. Каждая черта Гермионы казалась ему теперь руной, которую он учился читать слишком поздно.
Она сказала. Всего одно слово — «ты» — но оно вонзилось в него острее Авады. Его руки, впившиеся в пол до боли, вдруг ослабли. Пальцы разжались, оставляя на дереве десять бледных полумесяцев. «Цена... Я?». Мысль звучала глупо, почти по-детски. Разве можно обменять целую вселенную на одну сломанную душу?
— Я? — он прищурился, не до конца понимая, о чем она. — В каком смысле?
Она повернулась к нему, тяжело вздыхая и сделала глоток, который уже успел сформироваться комом в горле.
— Цена нашего возвращения — твоё исчезновение... Навсегда.
Гермиона чувствовала, как его дыхание становится прерывистым, будто воздух превратился в стекло. Она хотела закрыть глаза, вернуться в ту ложь, где его колени под ней — навсегда. Но правда уже висела между ними, как гильотина.
«Ты умрёшь. Исчезнешь. Станешь пеплом в моей памяти», — думала она, наблюдая, как тень от решётки камина рисует на его лице клетку. Клетку, в которую он сам себя загнал, став и тюремщиком, и пленником.
Но он лишь засмеялся. От отчаяния? Или чтобы повеселить её?
— Значит, маховик времени... оказался романтиком, — голос дрогнул на последнем слове.
Она не ответила. Вместо этого представила, как его силуэт растворяется в рассвете — сначала пальцы, потом волосы, наконец, эти глаза, научившиеся говорить «прости» без слов. Как она будет просыпаться и первые секунды верить, что он где-то здесь, в скрипе половиц, в шепоте страниц, в послевкусии чая с мёдом, который он варил слишком сладким.
Она села, обняв себя, чтобы не распасться на части. В её горле стоял ком — не слёз, а невыплаканных «люблю».
— Как бы я хотел, чтобы был другой путь.
«Он есть. Останься. Уничтожь будущее. Убей всех, кого мы любим», — кричало где-то глубже сердца. Но она молчала, растворяясь в его взгляде, где бушевал шторм отчаяния.
Они так и пробыли в тишине еще пару минут.
— Давай ложиться, Грейнджер. Нам нужно немного отдохнуть. — Он поднялся, опираясь на руки, и выпрямившись, протянул ей ладонь.
Она подняла взгляд и приняв его руку, потянулась вверх.
Он погасил свет заклинанием, но тьма не смогла скрыть дрожь его рук, когда он указал кивком на кровать. Пламя камина и свечей умерло с шепотом, оставив после себя запах воска и невысказанных слов. Гермиона стояла, все еще обнимая себя, каждый мускул тела кричал бежать, но ноги стали свинцовыми.
Он разостлал одеяло с преувеличенной аккуратностью, будто ритуалом пытался отгородиться от неизбежного. Его тень на стене — изломанная, слишком большая для этого тесного пространства — тянулась к ней, цепляясь за край её кроссовок. «Прикоснись. Хоть раз без мыслей о завтра».
Но завтра уже наступало, впиваясь когтями в подушку, где их дыхание должно было сплестись в один узор. Она смотрела, как лунный свет режет полосками его профиль: скула, резко подёргивающаяся от сжатых челюстей, ресницы, отбрасывающие тени длиннее, чем время, данное им на прощание.
Он обернулся и увидел, как она все еще стоит, обхватив себя руками. Драко шагнул в тишину, звук его шагов растворился в скрипе половиц. Шаг. Еще шаг. Снова шаг. Его пальцы коснулись её талии — не требующе, а словно спрашивая разрешения у воздуха, что дрожал между ними. Мышцы её спины напряглись под тканью его кофты, которую она надела вместо брони.
Он повёл её к кровати, ладонью скользя по изгибу позвоночника, словно читая невидимые трещины её боли. Каждый шаг был ритуалом — медленным, неотвратимым, как движение планет. Гермиона позволила, потому что сопротивление означало бы признать, что она жива. А жить сейчас было больнее, чем умереть.
Они преодолели расстоянии от одного конца комнаты к кровати, не отрывая взгляда друг от друга и остановились. В его глазах висела открытая мысль: «Я хочу кое-что попробовать», но Гермиона не смогла её прочесть. Она лишь заметила, его нервный глоток, а после как приоткрылись пухлые губы.
Он опустил руки, взялся за подол своей кофты на ней и взглянул в глаза девушки, будто ожидая, что она поддастся. И она поддалась, разомкнув руки, медленно подняв их вверх. Ткань, пропитанная запахом его кожи — мята и пепел, — поползла по ее телу ввысь и упала на пол, открыв острые плечи.
Следующей была водолазка. Он снова поддел ее пальцами и она скользнула вверх, обнажая живот, подёрнутый мурашками от холода и страха. Его руки остановились на её рёбрах, чувствуя, как сердце бьётся под тонкой кожей — бешено, тревожно.
Он не торопился. Каждое движение было вопросом: «Ты позволишь?». И каждый её вдох — ответом: «Ты уже знаешь». И вторая ткань упала на пол, следом за кофтой.
Гермиона не шевелилась, чувствуя, как холод проникает в спину, а его дыхание — горячее, неровное — прожигает дыру в броне её рациональности.
Он раздевал её медленно, словно боялся, что слишком резкое движение развеет иллюзию. Ткань, падая к ногам, обнажала не кожу, а историю шрамов — следы битв, которые она вела задолго до того, как поняла, что война с ним станет самой долгой. Его ладони, дрожащие, скользнули по её бёдрам, талии, рёбрам, будто составляя карту мест, где боль превращалась в нежность.
Она позволила. Позволила, потому что каждое «завтра» всё равно сотрёт это «сегодня». Позволила, потому что его пальцы, снимая с неё последние границы, дрожали сильнее, чем её голос в агонии.
Гермиона не дрогнула, но её грудь вздымалась чаще — не от страха, а от чего-то, что пульсировало в такт трещинам на стенах хижины.
Он любовался ею, как безумец созерцает единственную воду в пустыне: с благоговением, граничащим с ужасом. Каждая родинка, каждый след казались ему священными иероглифами, рассказывающими историю, которую он не смел повторить вслух. Его взгляд задержался на шраме на плече — тонкой белой линии, оставленной его же заклинанием полторы недели назад. Палец дрогнул, едва коснувшись шершавой ткани кожи, и она вздохнула, звук вышел прерывистым, как стук маятника.
Он видел, как мурашки бегут по её животу, и сравнил их с песком в часах — мимолётным узором, который исчезнет, едва она оденется. Его ладони скользнули вдоль рёбер, ощущая под тонкой кожей рёв сердца, бьющегося в ритме «останься-уйди-останься». Он наклонился, и его дыхание смешалось с её у виска, где пульс выстукивал обратный отсчёт.
Лунный свет, вырисовывал его тень, плясал по стенам, удлиняя его пальцы до неузнаваемости — вот они уже не просто руки, а нечто древнее, первобытное, срывающее последние преграды между ними.
Его пальцы расстегнули пряжку ремня, металл звякнул о дощатый пол, и этот звук разбил тишину на осколки. Джинсы, грубая маггловская ткань, сопротивлялись, будто пытаясь защитить её от самой себя. Но он был настойчив — пуговица, жужжащая молния, едва слышный шелест денима по бёдрам.
Он присел перед ней на корточки, и это унижение — Драко Малфой на коленях — заставило её сглотнуть ком страха и чего-то ещё, безымянного. Его ногти, всегда ухоженные, царапали кожу, когда стягивал джинсы вниз, обнажая бедра, колени, икры, щиколотки. Холодный воздух хижины обжёг голые ноги, но его дыхание почти на внутренней стороне бёдер было горячим.
«Ты дрожишь» — он не произнёс этого вслух, но губы коснулись её коленной чашечки, и фраза отпечаталась прямо в костях.
Её рука вцепилась в край кровати, пальцы тонули в грубом одеяле. Она должна была остановить это. Должна была вспомнить, что где-то есть другой он.
Но когда его ладони обхватили её бёдра, медленно поднимаясь вверх, оставляя следы из мурашек, рациональность рассыпалась. Он целовал каждый сантиметр ее кожи. Кончик его языка выписывал признания, которые никогда не осмелился бы произнести.
Тьма не скрыла, а преувеличила всё: дрожь его пальцев, скользящих по её телу; бледный шрам на её ключице; как её рёбра вздымались, когда он касался её с отчаянием.
«Ты не его» — плакало её сердце.
«Но сейчас — моя» — ответило его прикосновение.
Гермиона закрыла глаза. Внутри неё рвались два океана: один звал утонуть в его тепле, другой — выбросить тело на берег реальности. Его влажный язык скользил по её животу, усыпанному мурашками, при этом успевая целовать своими пухлыми губами, и она поняла: он просит прощения за то, что подарил ей эти лишние дни.
Он поднялся и взглянул на её тело. Осталось только белье. Тонкое, почти невесомое, последний бастион между ними и той бездной, куда они оба боялись шагнуть.
Ее тело было историей, написанной на пергаменте кожи. Шрамы, ссадины, синяки, царапины и десятки мелких отметин, каждая — память о битвах, которые она вела в одиночку.
Он поднял голову, и их взгляды встретились. В его глазах бушевала война — между тем, что он хотел, и тем, что считал правильным. Между тем, кем он был, и тем, кем мог бы стать, если бы просто осмелился.
Он замер, его пальцы зацепились за шелковую лямку, но не сдвинули ее. Вместо этого ладони скользнули по ее бокам, обжигая кожу там, где касались, оставляя невидимые отметины — не синяки, а что-то более глубокое, что не сотрется даже когда все это закончится. Он завел руки за ее спину и в один миг, нажимом расстегнул лифчик.
Холодный воздух касался её обнажённых плеч, спины, живота, бёдер, но там, где его дыхание обжигало, кожа вспыхивала огнём. Он не двигался дальше, словно этот момент был священным — последним рубежом, за которым их реальности окончательно смешаются, и пути назад не будет.
Он видел едва заметную дрожь в кончиках её пальцев, и то, как её зрачки расширялись, предательски выдавая то, что она так яростно отрицала.
Его пальцы вновь вернулись и замерли на шелковистой ленте, впиваясь в нее не для того, чтобы сорвать, а чтобы дать ей последний шанс остановить это.
Гермиона не шевельнулась.
Ее кожа покрылась мурашками – не только от холода, но и от его взгляда, тяжелого, как свинец, горячего, как расплавленное золото. Он смотрел на нее так, будто видел не просто тело, а все, что было скрыто за ним: страх, желание, ярость, стыд. Ее плечи вздымались под его ладонями, сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку.
Но он не торопился.
Каждое прикосновение было исповедью. Каждый вдох – молитвой.
Его пальцы скользнули под тонкие бретели, и она почувствовала, как они дрожат – не от неуверенности, а от чего-то более глубокого, более опасного. Он боялся не ее отказа. Он боялся того, что будет после.
Бретели соскользнули с плеч, шелк упал на пол беззвучно, как последний лепесток с цветка, обреченного на гибель.
И вот она – почти полностью обнаженная не только перед ним, но и перед самой собой.
Его дыхание перехватило.
Она видела, как его глаза темнеют, как в них вспыхивает что-то дикое, неукротимое, но он не бросается на нее, не спешит завладеть. Вместо этого он медленно ведет кончиками пальцев по её телу, опускаясь ниже. Она дрожит, пропуская миллион мурашек, бегущие к её маленьким, уже затвердевшим соскам. Смыкает глаза, закусывает губу, сжимает кулаки и ждет. Его руки скользят по ее бедрам, впиваются в них, будто он тонет, а она – единственное спасение.
Пальцы скользнули ниже, к тонкому кружевному краю, и мир сузился до этого мгновения — до её вздоха, застрявшего между «нет» и «продолжай», до дрожи в своих собственных руках. Его лёгкое давление, пауза, где уместилась целая вселенная «если».
Ткань задержалась на кончиках пальцев, трепеща, как последний остатки рассудка, прежде чем упасть в безмолвном падении. Воздух коснулся её кожи — холодный, чужой, но тут же согретый теплом его дыхания, которое обожгло шею влажным шлейфом.
Он не спешил. Его пальцы скользнули вдоль резинки, зацепившись за край, но не срывая, а лишь натягивая материю, давая ей время передумать, оттолкнуть, остановить. Но она стояла неподвижно, лишь мурашки выдавали её — бегущие от живота к груди, как волны от брошенного в воду камня.
Решился.
Резинка соскользнула ниже, обнажая кожу, которую не касалось солнце. Его руки замерли на её талии, большие пальцы врезались в подвздошные кости, будто пытаясь заякориться перед бурей. Он чувствовал, как под его ладонями пульсирует её тело — каждый нерв натянут, как струна, готовая зазвенеть от малейшего прикосновения.
Её бёдра приподнялись почти незаметно — инстинктивно, предательски. Ткань сползла ниже, задержавшись на мгновение на коленях, прежде чем окончательно упасть к её лодыжкам.
Он не смотрел. Не пялился, как на трофей. Его веки дрожали, будто даже ему было страшно от этой внезапной наготы, от этой хрупкой власти, которую она ему добровольно отдала.
В комнате стало тихо. Слишком тихо. Лишь звук её сердца — гулкий, неритмичный — наполнял пространство между ними.
Его пальцы прошли по внутренней стороне её бедра — медленно, как исследователь, боящийся разрушить древний артефакт. Кожа там была нежнее лепестков, теплее солнечного света, и он почувствовал, как её мускулы напряглись, но не для того, чтобы сомкнуть ноги, а чтобы...
«Боже, прошу, пусть он остановится», — подумала она, впиваясь пальцами в простыню одной рукой, другой впиваясь в собственную ладонь.
«Боже, прошу, пусть я не остановлюсь», — молился он, опускаясь на колени перед ней, как перед алтарём.
Его дыхание обожгло её кожу прежде, чем губы коснулись внутренней поверхности бедра — влажное, неровное, предательски горячее. Она чувствовала, как его ресницы дрожат, касаясь её.
«Остановись. Остановись сейчас, или я разобьюсь вдребезги».
Но он не останавливался.
Его язык скользнул вдоль той тропинки, что вела к самому сокровенному, к самому уязвимому. Каждый поцелуй оставлял на коже невидимый рубец — метку, которую не сотрёт время. Его пальцы впились в её бёдра, не сдавливая, но и не позволяя сбежать, как будто он боялся, что она растворится в воздухе между одним вздохом и следующим.
Она зажмурилась сильнее, но это только усилило ощущения — теперь она чувствовала всё острее: шероховатость его языка, лёгкий запах виски на его губах, дрожь в его руках, выдававшую, что он так же потерян, как и она.
Её тело не слушало разум. Бёдра сами раздвинулись шире, спина выгнулась в его направлении.
Он издал звук, похожий на стон, на проклятие, и его зубы слегка задели нежную кожу, заставив её вздрогнуть.
«Я ненавижу тебя. Я ненавижу себя. Я ненавижу этот момент, который навсегда останется самым сладким воспоминанием, когда тебя уже не будет рядом».
Его дыхание обжигало прежде, чем губы коснулись её. Горячее, неровное, оно прокатилось по внутренней поверхности бедра — медленно, почти мучительно.
Язык прикоснулся сначала легче паутины. Кончиком, едва скользящим от колена вверх, оставляя за собой влажный след, который тут же холодел на воздухе. Она вздрогнула, и он почувствовал, как дрожь пробежала по её телу — от точки соприкосновения до кончиков пальцев, впившихся в простыню.
«Не останавливайся» — теперь просил её каждый мускул, каждый нерв, хотя губы упрямо молчали.
Он услышал. Понял.
Следующий поцелуй был уже не вопросом, а утверждением. Широкий, влажный след от языка, который теперь не скользил, а утверждал своё право быть здесь. Он обводил невидимые узоры, находил скрытые точки, где кожа пульсировала в ответ, где её дыхание срывалось в тихий стон.
Когда его губы нашли самую сокровенную часть её, она застыла, будто поражённая молнией. Первый контакт был почти невесомым — лишь тёплое дыхание, смешивающееся с её собственной влагой. Потом...
Потом мир сузился до этого места, до этого мгновения.
Его язык скользнул вдоль нежных складок, медленно, настойчиво, как если бы он пытался запомнить каждую линию, каждый изгиб. Вкус её был сложнее любого зелья — сладковатый, с лёгкой горчинкой, с оттенком чего-то, что он мог назвать только её.
Она задрожала, когда он нашёл тот маленький узелок нервов, такой чувствительный, такой отзывчивый. Его губы сомкнулись вокруг него, а язык начал ритмичные движения — сначала осторожные, потом всё более уверенные.
«Драко, я не могу...» — мелькнуло в её голове, но тело уже отвечало ему, уже поднималось навстречу каждому прикосновению, уже теряло контроль.
«Держись, сладкая».
Он чувствовал, как она начинает таять под его губами, как её бёдра слегка подрагивают, как дыхание становится прерывистым. Одна рука крепко держала её за бедро, не давая ей убежать, вторая скользнула вверх по животу к груди, находя твёрдый, набухший сосок.
После, он не удержался, завел руку за её спину, скользя пальцами вниз по позвоночнику и найдя ягодицу, впился в неё, притягивая ее тело ближе. Но на этом не остановился, а повел ниже, обвивая её ногу с внутренней стороны бедра, как змея, которая ползет к запретному плоду, к самому центру её дрожащего напряжения.
Он почувствовал её влажность ещё до того, как коснулся. Тёплую, липкую, предательскую.
«Не останавливайся. Остановись» — её мысли спутались, превратившись в белый шум.
Но он уже не мог остановиться.
Каждый круг языком, каждый лёгкий укус, каждый вибрирующий звук, который он издавал, будто пробуя её на вкус, сводил её с ума.
Она закусила губу, чтобы не застонать, но тело её предало — бёдра сами двинулись навстречу его лицу, глубже, жаждуще.
На секунду он оторвался от неё, что было мучительно и обвел языком средний и безымянный палец, а после вернулся в тоже положение, скользнув языком по набухшему бугорку. Он медленно ввёл в неё один палец, затем второй, встречая сопротивление, которое тут же таяло под его натиском. Не боль, но вторжение нежности, от которой слёзы выступили на глазах. Она выгнулась, не в силах подавить стон, превратившийся в эхо где-то между рыданием и наслаждением.
«Да, моя сладкая девочка».
Он чувствовал, как её тело смыкается вокруг него, влажное и живое. Его собственное желание, острое и тяжёлое, билось в унисон с её пульсом. Её бёдра дрожали, когда он нашёл ту ритмичную точку, что заставила её вскрикнуть, сорвав с губ не имя, а звук — чистый, нефильтрованный, как родниковая вода.
Она чувствовала, как внутри неё нарастает волна — огромная, неумолимая, готовая смыть все её доводы, все её попытки сопротивляться. Она, запрокинув голову, ловила отражения звёзд на потолке хижины, превратившемся вдруг в ночное небо.
«Это его магия? Или просто мираж?».
И тогда он ускорился — язык кружил, давил, ласкал, в то время как пальцы внутри находили тот самый уголок, который заставлял её спину выгибаться, а её внутренний сок литься наружу тонкой струйкой по ногам и его руке.
Она схватила его за волосы, не зная, хочет ли оттолкнуть или притянуть ближе.
Его губы сомкнулись вокруг её клитора, и он всосал — сильнее чем нужно, почти до боли, но переходящей в великолепную агонию.
И она сорвалась — тихо, сдавленно, с дрожью, которая прошла от макушки до кончиков пальцев ног.
«Мерлин... я же не должна... я... я... о, боже... я... сейчас... я... кончаю...».
Но он знал. Знал её лучше, чем она сама. И когда волна наконец накрыла её, когда её тело выгнулось в немом крике, он не отпустил её, а продолжил, мягко, нежно, пока она не застонала так пронзительно, до ёбаных мурашек, которые разом перекатились к нему в штаны. Не отпустил, пока она не перешла на всхлип, пока не схватила его за волосы еще сильнее — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать, чтобы он не прекращал эту сладкую, грешную пытку.
Звёзды на потолке взорвались, осыпая их осколками света, и на миг она увидела: два ребёнка на Косом переулке, никогда не догадающихся, что их ненависть станет топливом для этого.
Он не останавливался. Продолжал ласкать её языком, мягко теперь, продлевая удовольствие, пока последние судороги не прошли по её телу.
Только когда она полностью расслабилась, он медленно поднял голову, его подбородок блестел от её сокровенной влаги.
«Ты думала, что сможешь устоять?».
Она закрыла глаза, чувствуя, как её сердце бьётся где-то в горле.
«Я проиграла».
Ни слова не было сказано. Ни слова не было нужно.
Он просто прижал губы к её внутренней стороне бедра, оставляя последний, нежный поцелуй, прежде чем подняться.
А она, всё ещё дрожа, поняла, что больше не сможет убеждать себя, что не хочет этого. Что не хочет его.
Он медленно поднялся, его колени хрустнули от долгого пребывания на полу. Между ними повисло молчание — тяжёлое, густое, наполненное всем, что они не могли сказать вслух. И в этом молчаливом признании было больше правды, чем во всех её предыдущих попытках сопротивления.
Впервые за всё это время он встретился с её взглядом: её глаза, всегда такие ясные, теперь были затянуты дымкой, словно туман над Чёрным озером. В его взгляде читалась такая любовь и желание, что стало трудно дышать.
Она хотела отвернуться, но его взгляд удерживал, словно прикованный цепью к её душе. В этом полумраке она позволила себе на миг забыть. Забыть о долге, о парадоксах, о том, что скоро ей придётся стать палачом их общего счастья.
Он наклонился, чтобы подхватить её на руки, и в этом движении было столько обречённой нежности, что она закрыла глаза. «Не смотри. Не запоминай». Но память уже фотографировала всё: как его губы коснулись ключицы, будто пытаясь вдохнуть жизнь в место, где пульс едва пробивался; как его ладони, грубые от сражений, скользили по её бёдрам, оставляя следы-обещания, которым не суждено сбыться.
Они упали на кровать, и пружины застонали, как призраки. Он прижал её к матрасу и остановился — будто растягивая секунды, как паутину, чтобы сплести из них щит против небытия. Его дыхание смешалось с её, и она вдруг поняла, что это единственный момент, когда их ритмы совпали: сердце к сердцу, боль к боли.
Они так и не двинулись дальше. Потому что это был не секс, а паллиатив — попытка залатать дыру в реальности прикосновениями. Его рука на её бедре, её нога, обвившая его икру, губы в полумиллиметре от воссоединения — всё кричало о невозможности.
Но он отстранился, будто его оторвали от неё магнитом обратной полярности. Воздух между ними загустел, наполняясь всем, что осталось невысказанным: обрывками «если бы», тенями «почему» и тишиной, которая жгла сильнее огня. Его пальцы, ещё секунду назад впивавшиеся в её кожу как якоря, теперь висели в пустоте, дрожа от отменённой миссии.
Его губы коснулись её лба — лёгкое, нежное прикосновение, от которого тепло расползлось по внутренностям. Гермиона замерла, впитывая секунду этого жеста, а он в этот момент медленно натягивал одеяло до её шеи.
— Скоро вернусь, — прошептал он, и слова упали ей на веки, заставив сомкнуть ресницы.
Она не открыла глаз, даже когда он схватил свою кофту, даже когда дверь захлопнулась. Вместо этого слушала, как его шаги растворяются в ветренной круговерти за окном. Каждый звук — хруст ветки, скорость его бега в никуда — казался насмешкой: «Вот он, твой Драко, уходит. Не догонишь. Не должна». Она вжалась в матрас, пытаясь впитать остаточное тепло его тела.
Она шептала в темноту заклинания, которые не смела произносить вслух: «Репаро» — для разбитого сердца, «Субирум» — для памяти о его губах, «Экспекто Патронум» — но даже счастливое воспоминание теперь было отравлено.