Black?

Каллиста вышла из кабинета директора ещё более задумчивой. Слова Дамблдора всё ещё звучали в ушах.

Она шла по коридорам школы, не обращая внимания на косые взгляды. Видимо, вся школа уже знала, что произошло. Слухи распространялись быстрее, чем заклинание «Экспекто Патронум», и теперь каждый встречный провожал её взглядом - кто с любопытством, кто с жалостью, кто с откровенным злорадством. Кто-то перешёптывался за спиной, и до Каллисты долетали обрывки фраз: «...с ума сошла», «...напала на неё», «...психов в Хогвартс набирают». Но сейчас ей было всё равно.

Она вошла в гостиную Гриффиндора, и все замолчали.

Разговоры стихли мгновенно, как будто кто-то наложил заклятие тишины. Те, кто сидел у камина, повернули головы. Те, кто играл в карты, замерли с поднятыми руками. Даже портреты на стенах, казалось, притихли, наблюдая за происходящим.

Каллиста медленно прошла через гостиную, чувствуя на себе десятки взглядов. Она не смотрела по сторонам. Только прямо перед собой - на лестницу, ведущую в спальню девочек.

- Калли? - Гермиона первой подскочила к ней, хватая за плечи. Её глаза были полны тревоги, каштановые волосы растрепались, а на щеках горел румянец - она, видимо, бежала. - Ты в порядке?

- Давайте не сейчас, - тихо сказала Каллиста, не поднимая глаз. - Потом.

Она обошла подругу и направилась к лестнице. Сделала несколько шагов, но остановилась.

- Если вы будете обсуждать, что я сумасшедшая, - сказала она, не оборачиваясь, - то можете потише.

И ушла.

Её шаги эхом разносились по лестнице, пока она поднималась всё выше и выше, пока не скрылась за поворотом.

В гостиной повисла тишина. Все смотрели на лестницу, где только что исчезла Каллиста.

- Что это было? - прошептал кто-то из угла.

- Заткнись, - бросила Джинни, не оборачиваясь.

Гермиона и Гарри переглянулись. В их взглядах читалась одна и та же мысль: «Что теперь делать?»

В этот момент в гостиную вошли Рон и Лаванда. Они шли под руку, Лаванда что-то щебетала, а Рон кивал, не слушая. Но, увидев лица друзей, он остановился. Улыбка сползла с его лица.

- Что случилось? - спросил он, отпуская руку Лаванды.

Гермиона открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова.

- Каллиста, - сказал Гарри. - Она... ударила Карен.

- Ударила? - переспросил Рон, нахмурившись. - Как - ударила?

- Заклинанием, - ответила Джинни, подходя к ним. - Остолбеней. Прямо в коридоре. При всех.

- Зачем это? - спросила Лаванда, и её голос дрожал.

- Карен провоцировала её, - сказала Гермиона. - Говорила о родителях. Что мы её бросили.

- Мы её не бросали, - сказал Рон.

- Она так не считает, - ответил Гарри.

- А теперь? - спросил Рон. - Что теперь?

- Дамблдор вызвал её, - сказала Гермиона. - Но она вернулась. Сказала, что всё потом.

- Что значит «потом»? - возмутился Рон.

- То и значит, - сказал Гарри. - Она хочет, чтобы мы сейчас оставили её в покое.

- А вы? - спросила Лаванда, переводя взгляд с одного на другого. Она, казалось, была искренне обеспокоена - на её лице читалось сочувствие, смешанное с растерянностью.

- А мы не оставим, - сказал Гарри.

Он посмотрел на лестницу, ведущую в спальню девочек.

- Не оставим, - повторила Гермиона.

- И что мы можем сделать? - спросил Рон.

- Не знаю, - ответил Гарри. - Но что-то.

Каллиста сидела на кровати в спальне, поджав под себя ноги, и смотрела в стену. Карен ещё не вернулась из больничного крыла, и в комнате было тихо - слишком тихо.

Кто-то вошёл. Каллиста не подняла головы. Она знала, кто это - по шагам, по запаху духов, по тому, как осторожно скрипнула дверь.

- Калли, - раздался голос Гермионы.

Она не ответила.

Гермиона подошла ближе и села на край кровати. Она ничего не сказала - просто взяла Каллисту за руку и сжала её пальцы.

Каллиста подняла глаза. В них стояли слёзы.

- Я... - начала она, и голос её сорвался.

Гермиона покачала головой.

- Не надо, - прошептала она. - Не надо говорить.

Каллиста всхлипнула. А потом слёзы хлынули потоком - те самые, которые она сдерживала так долго, так отчаянно, что уже забыла, когда плакала в последний раз. Она плакала навзрыд, закрывая лицо руками, сотрясаясь всем телом, и не могла остановиться.

Гермиона обняла её. Молча. Крепко. Она не говорила «всё будет хорошо», не говорила «ты справишься», не говорила «я рядом». Она просто обнимала, прижимая к себе, и гладила по спине, пока Каллиста плакала.

Слёзы текли, и вместе с ними уходила боль - не вся, но хотя бы часть. Та, что душила, не давала дышать, превращала дни в серую бесконечность.

Каллиста не знала, сколько времени они просидели так - минуту, час, целую вечность. Но когда слёзы кончились, она почувствовала, что внутри стало пусто. Не больно - пусто. И в этой пустоте можно было начать что-то строить заново.

Они сидели в тишине, глядя на огонь в камине. И Каллиста впервые за долгое время почувствовала, что, может быть, всё не так плохо.

- Гермиона? - позвала она.

- М?

- Я люблю тебя.

- Я знаю, - ответила Гермиона. - Я тебя тоже.

Каллиста закрыла глаза и почувствовала, как тяжесть на плечах становится чуть легче.

Не намного. Но чуть-чуть.

И этого было достаточно.

Был уже вечер, в больничном крыле стояла тишина - окна занавешены, зажжены лампы. Только одна койка и была здесь занята - Роном. Гарри, Гермиона и Джинни сидели вокруг неё, они провели весь день, ожидая снаружи, у двойных дверей, пытаясь заглянуть в них всякий раз, как кто-то входил в палату или выходил из неё. Внутрь мадам Помфри впустила их лишь в восемь часов вечера.

Каллиста стояла у окна, прислонившись плечом к холодному стеклу, и смотрела на Рона. Она пришла позже всех - не потому, что не хотела, а потому, что боялась. Боялась, что её присутствие будет лишним. Боялась, что друзья отвернутся. Боялась, что не выдержит и разрыдается.

Но она пришла.

Рон лежал на кровати, бледный, с закрытыми глазами, и его дыхание было прерывистым, но ровным. На тумбочке стоял пузырёк с настойкой руты, и в воздухе пахло лекарствами и почему-то имбирём.

- Он поправится? - тихо спросила Каллиста, не оборачиваясь.

- Да, - ответил Гарри. - Мадам Помфри сказала, что через неделю будет как новенький.

Каллиста кивнула. Ей хотелось верить.

Фред и Джордж появились минут десять спустя. Они вошли с большим свёртком в руках, но их лица не были весёлыми - наоборот, они выглядели непривычно серьёзными.

- Да, совсем не так надеялись мы вручить ему наш подарок, - хмуро сказал Джордж, пристраивая на шкафчик рядом с койкой Рона свёрток.

- Что верно, то верно. Когда мы рисовали себе эту сцену, Рон был в ней живым-здоровым, - согласился Фред.

- Сидели себе в Хогсмиде, ждали случая удивить его... - продолжал Джордж.

- Вы были в Хогсмиде? - поднимая на них взгляд, спросила Джинни.

- Думали купить «Зонко», - мрачно ответил Фред. - Ну, знаешь, хогсмидский магазин волшебных шуток... Хотя какой теперь в этом смысл, если вас больше туда не отпускают по уикендам и покупать вы у нас всё равно ничего не можете... Да что сейчас об этом говорить!

Он пододвинул свой стул поближе к Гарри, вгляделся в бледное лицо Рона.

- Как же всё это произошло, Гарри?

Гарри пересказал ему историю, которую уже раз сто, как ему казалось, рассказывал Дамблдору, Макгонагалл, мадам Помфри, Гермионе и Джинни. Каллиста слушала, не перебивая, и в груди у неё всё сжималось.

- Тут я засунул ему в рот безоар, дыхание выровнялось, Слизнорт побежал за помощью, появились Макгонагалл с мадам Помфри, они его сюда и притащили. Говорят, всё обойдётся. Мадам Помфри сказала, что Рону придётся полежать здесь примерно неделю, настой руты попить...

- Господи, какое счастье, что ты вспомнил о безоаре, - негромко сказал Джордж.

- Счастье, что он там оказался, - отозвался Гарри.

Каллиста почувствовала, как к горлу подступает комок. Она вспомнила, как сама травила Карен. Как это было глупо и мелко. А здесь - жизнь. Настоящая жизнь.

- Калли, ты в порядке? - спросила Гермиона, заметив, что Каллиста побледнела.

- Да, - ответила Каллиста. - Просто... думаю.

Она отошла от окна и села на стул в углу, подальше от всех. Ей нужно было побыть рядом, но не в центре.

- Выходит, яд был в вине? - негромко спросил Фред.

- Да, - сразу ответил Гарри.

- А он не мог подсыпать что-нибудь в бокал Рона - так чтобы ты не заметил?

- Наверное, мог, - ответил Гарри, - да только зачем Слизнорту травить Рона?

- Понятия не имею, - нахмурившись, сказал Фред. - Ты не думаешь, что он просто перепутал бокалы? А отравить собирался тебя?

- А Гарри Слизнорту зачем травить? - спросила Джинни.

- Не знаю, - сказал Фред, - но желающих отравить Гарри сейчас, наверное, немало, ведь так? Избранный и так далее.

Каллиста почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала, что Гарри в опасности. Знала, что кто-то охотится за ним. Но слышать это вслух было страшно.

- Ты думаешь, Слизнорт - Пожиратель смерти? - спросила Джинни.

- Всё может быть, - мрачно ответил Фред.

- На него могли наложить заклятие Империус, - сказал Джордж.

- А может, он тут и вовсе ни при чём, - заметила Джинни. - Яд мог оказаться в бутылке, и тогда он, скорее всего, предназначался для самого Слизнорта.

- Да кому это нужно - Слизнорта убивать?

- Дамблдор считает, что Волан-де-Морт хотел привлечь Слизнорта на свою сторону, - проговорил Гарри. - До того как перебраться в Хогвартс, Слизнорт целый год скрывался. И... - он замолчал, - и, может быть, Волан-де-Морт хочет убрать его с дороги, может быть, он думает, что Слизнорт способен оказаться полезным Дамблдору.

- Но ты же сказал, что Слизнорт собирался подарить эту бутылку Дамблдору на Рождество, - напомнила ему Джинни. - И значит, отравитель вполне мог нацелиться на Дамблдора.

- В таком случае отравитель плохо знает Слизнорта, - сказала Гермиона, впервые за несколько часов открывая рот; голос её звучал так, словно она сильно простужена. - Всякий, кто знает его, знает и то, что такую вкуснятину он, скорее всего, оставит себе.

- А может, отравитель знал это, - вдруг сказала Каллиста. Все повернулись к ней.

- Что? - спросил Фред.

- Может, отравитель знал, что Слизнорт оставит вино себе, - сказала Каллиста. - И хотел убить именно его. Или того, кто выпьет. Ему было всё равно.

В палате повисла тишина.

- Это мысль, - сказал Джордж. - Жуткая, но мысль.

- Ер-ми-наа, - неожиданно прохрипел Рон.

Все мгновенно умолкли, с тревогой глядя на него, однако Рон, неразборчиво побормотав, просто-напросто захрапел.

Дверь палаты распахнулась, заставив всех, кто сидел в ней, подпрыгнуть: к ним широким шагом приближался Хагрид - волосы спрыснуты дождём, полы длинной бобровой шубы хлопают его сзади по ногам, в руке арбалет. Хагрид оставлял за собой цепочку грязных следов, и каждый был размером с дельфина.

- Целый день в Лесу проторчал! - отдуваясь, сообщил он. - Арагогу хуже стало, я ему книжку читал. Потом, думаю, дай-ка всё-таки пообедаю, тут профессор Стебль мне про Рона и сказала! Как он?

- Неплохо, - ответил Гарри. - Говорят, всё обойдётся.

- Не больше семи посетителей одновременно! - выскочивая из своего кабинета, провозгласила мадам Помфри.

- Хагрид как раз седьмой, - заметил Джордж.

- А... ну да... - сказала мадам Помфри, похоже, считавшая Хагрида - по причине его роста - за нескольких человек сразу. Чтобы скрыть замешательство, она торопливо вытащила волшебную палочку и устранила оставленные лесничим грязные следы.

Каллиста поднялась и подошла к Хагриду.

- Он поправится, - сказала она, глядя на него снизу вверх. - Мадам Помфри обещала.

Хагрид посмотрел на неё, и в его глазах блеснули слёзы.

- Спасибо тебе, Калли, - сказал он. - Что ты здесь.

- Я не могла не прийти, - ответила она.

- Ну прям не верится, - хрипло сказал Хагрид, глядя на Рона и покачивая огромной косматой головой. - Не верится, и всё тут... Вы только гляньте, лежит здесь... Кто ж это ему зла-то пожелал, а?

- Об этом у нас и шёл сейчас разговор, - ответил Гарри. - Мы не знаем.

- Может, кто против гриффиндорской команды по квиддичу зуб отрастил? - встревоженно спросил Хагрид. - Сперва Кэти, нынче Рон...

- Не могу себе представить человека, которому пришло бы в голову перебить всю команду, - сказал Джордж.

- Вуд, если бы знал, что это сойдёт ему с рук, точно мог укокошить всех слизеринцев до единого, - справедливости ради отметил Фред.

- Ну, насчёт квиддича я не уверена, а вот связь между этими покушениями, по-моему, существует, - тихо сказала Гермиона.

- Это какая же? - спросил Фред.

- Во-первых, оба предполагали смертельный исход, до которого дело не дошло только благодаря чистой случайности. А во-вторых, ни яд, ни ожерелье так и не попали к тому, для кого они предназначались. - Гермиона задумалась. - Конечно, это делает тех, кто стоит за покушениями, ещё более опасными. Им, судя по всему, безразлично, сколько людей они прикончат, пока не доберутся до своей настоящей жертвы.

Каллиста почувствовала, как внутри всё похолодело. Она думала о Гарри. О том, что он может быть следующей целью.

- Я не позволю, - прошептала она так тихо, что никто не услышал.

Прежде чем кто-либо успел отреагировать на это зловещее заявление, двери опять распахнулись и в палату торопливо вошли мистер и миссис Уизли. При первом посещении Рона они успели только увериться, что он поправится, теперь же миссис Уизли подошла к Гарри и крепко обняла его.

- Дамблдор рассказал нам про безоар, про то, что ты спас Рона, - с трудом сдерживая рыдания, пролепетала она. - Ах, Гарри, ну что тут скажешь? Ты спас Джинни... спас Артура... а теперь спас и Рона...

- Да нет, я же не... - смущённо пробормотал Гарри, но миссис Уизли не слушала.

Каллиста смотрела на эту сцену, и в груди у неё что-то переворачивалось. Она вспомнила свою мать. Как та обнимала её. Как говорила, что всё будет хорошо.

- Калли, - позвала её Гермиона.

- Да?

- Ты как?

- Нормально, - ответила Каллиста. - А ты?

Гермиона покачала головой.

- Я боюсь, - сказала она. - За Рона. За Гарри. За всех.

- Я знаю, - сказала Каллиста. - Но мы справимся.

- Ты правда так думаешь? - спросила Гермиона.

- Должна, - ответила Каллиста. - Иначе зачем всё это?

Гермиона кивнула и снова посмотрела на Рона.

Они сидели в тишине, глядя на бледное лицо друга, и каждый думал о своём.

- Всё будет хорошо, - сказал Гарри.

- Ты не знаешь этого, - ответила Каллиста.

- Знаю, - сказал Гарри. - Потому что мы все вместе.

Каллиста посмотрела на него и впервые за долгое время почти поверила.

Полная Дама уже похрапывала и нисколько не обрадовалась, когда её разбудили, но всё же, поворчав, отступила в сторону, позволив Гермионе и Гарри протиснуться в благодать тихой, пустой гостиной. Судя по всему, о случившемся с Роном знали пока немногие. Каллиста, которая шла чуть позади, почувствовала облегчение - расспросов ей на сегодня уже хватило. Гермиона, пожелав всем спокойной ночи, направилась к спальням девочек. Гарри остался в гостиной, сидел у камина, глядя на потухающие угли. Каллиста задержалась на мгновение, посмотрела на него, но ничего не сказала - только кивнула и ушла.

На следующий день Гарри рассказал им о разговоре, который он подслушал между Дамблдором и Снеггом. Каллиста слушала, нахмурившись. Итак, Дамблдор повздорил со Снеггом. Несмотря на всё, что он сказал Гарри, несмотря на заявления, что Снеггу он доверяет полностью, Дамблдор, разговаривая со Снеггом, вышел из себя, решил, что тот прилагает недостаточно усилий, расследуя деятельность неких слизеринцев... Или только одного - Малфоя?

- Дамблдор не хочет, чтобы ты отвлекался, - тихо сказала Каллиста, когда Гарри закончил. - Он боится, что ты попробуешь взять всё в свои руки.

- Ты думаешь? - спросил Гарри.

- Я знаю, - ответила Каллиста. - Он не считает нужным делиться с теми, кто, по его мнению, ещё ребёнок.

Гарри хотел возразить, но передумал.

За день до матча с Пуффендуем Каллиста получила подарок. Сова прилетела утром, когда она завтракала в Большом зале, и сбросила прямо перед ней длинный свёрток, перевязанный золотой лентой. Каллиста замерла. Гермиона и Джинни переглянулись.

- Это от кого? - спросила Джинни.

- Не знаю, - ответила Каллиста, разворачивая бумагу.

Внутри оказалась «Молния» - новенькая, блестящая, с идеально отполированным древком и надписью на боку. Каллиста провела по ней пальцем, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

- «Для звездных полётов», - прочитала Каллиста.

- Странно, - заметила Гермиона. - Кто мог подарить?

Каллиста покачала головой. Она не знала. Но почему-то подумала о Гарри. И сразу отбросила эту мысль. И потом, он бы сказал. Наверное.

- Может, Ремус? - предположила Джинни.

- Он бы написал, что это от него, - ответила Каллиста.

Она спрятала метлу под стол и до конца завтрака не проронила ни слова.

На следующий день, утром, на которое была назначена игра с Пуффендуем, Каллиста проснулась раньше всех. Она лежала в кровати, глядя в потолок, и слушала, как за окном шумит ветер. Сегодня она будет играть. На новой метле.

Она выскользнула из спальни, взяла «Молнию» и вышла на поле.

Тренироваться было рано - команда должна была собраться только через час. Но Каллиста хотела попробовать новую метлу в деле. Она взлетела, и мир внизу сразу стал маленьким и неважным. Ветер свистел в ушах, и Каллиста почувствовала, как напряжение, которое копилось внутри последние недели, начинает отпускать.

Новая «Молния» была быстрее её старой. Намного быстрее. Она слушалась каждого движения, каждого взгляда, и Каллиста вдруг поймала себя на мысли, что улыбается - впервые после Рождества.

К моменту, когда команда собралась, она уже сделала десяток кругов над полем.

- Новая метла? - спросил Дин, подходя к ней.

- Да, - ответила Каллиста. - Подарок.

- От кого?

- Не знаю, - ответила Каллиста. - Кто-то таинственный.

- Калли? - позвал Гарри. - Ты готова?

- Всегда готова, - ответила Каллиста.

Она взлетела, и ветер снова засвистел в ушах.

Матч начался под солнечным небом. Ветра почти не было, и Каллиста чувствовала, как новая метла разрезает воздух, как будто он был маслом. Она поймала квоффл, обошла Скоткинса и забила первый гол.

- Отлично, Калли! - крикнула Джинни.

Каллиста улыбнулась. Она не слышала комментатора, не слышала криков болельщиков - только ветер и своё дыхание.

Она забила ещё два гола. Потом ещё один. Её движения были быстрыми, точными, почти нечеловеческими. Новая метла давала ей то, чего не хватало раньше - скорость и уверенность.

- Счёт двадцать - двадцать! - объявила Полумна с комментаторской вышки. - Каллиста Блэк забивает четвёртый гол! Она сегодня в отличной форме, надеюсь, у неё нет Немочи неудачника...

Каллиста не слушала. Она видела только квоффл и ворота.

К концу матча она забила семь голов. Семь. Рекорд для неё. Когда прозвучал финальный свисток, и Гриффиндор выиграл - Гарри поймал снитч в последнюю секунду, - Каллиста опустилась на землю и обняла свою новую метлу.

- Спасибо, - прошептала она.

Она не знала, кому говорила спасибо. Может быть, дарителю. Может быть, метле. Может быть, просто небу.

После матча Каллиста сидела в раздевалке и натирала древко «Молнии» специальной мазью, которую ей когда-то подарила мать. Джинни сидела рядом, болтая ногами.

- Ты сегодня была великолепна, - сказала Джинни.

- Я знаю, - ответила Каллиста, улыбнувшись.

- Скромность - не твоё качество, - усмехнулась Джинни.

- Никогда им и не было, - ответила Каллиста.

Она убрала метлу в чехол и поднялась.

- Пойдём, - сказала она. - Нас ждут.

В коридоре, когда они шли к гостиной, Каллиста заметила, что её шнурок развязался. Она остановилась, чтобы завязать его, и подняла голову как раз в тот момент, когда Гарри и Гермиона завернули за угол и начали о чём-то тихо переговариваться.

- Это ты ведь подарил ей метлу? - спросила Гермиона шёпотом.

- Только ей не говори. - ответил Гарри также шёпотом.

- Ладно. Я хотя бы могу не переживать, что эта метла убьёт её.

Каллиста чуть улыбнулась.

- Калли, ты идёшь? - крикнула Джинни издалека.

- Иду! - ответила Каллиста, поднимаясь. Калли сделала вид, что ничего не услышала.

Они с Джинни вошли в гостиную.

Гарри и Гермиона уже были там, сидели на диване и о чём-то оживлённо спорили. Каллиста плюхнулась в кресло и сделала вид, что устала.

- Ты сегодня великолепно летала, - сказал Гарри.

- Спасибо, - ответила Каллиста. - Это всё метла.

- А кто её подарил? - спросил Гарри, и его голос прозвучал как-то странно.

- Не знаю, - пожала плечами Каллиста. - Наверное, тайный поклонник.

- Тайный поклонник? - переспросила Гермиона, и в её глазах мелькнула усмешка.

- А почему нет? - сказала Каллиста. - Я же красивая.

Гарри усмехнулся и покачал головой.

- Скромная, как всегда, - сказал он.

- А зачем мне скромность? - ответила Каллиста. - У меня есть новая метла и семь забитых голов.

Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Каллиста сидела в пустой гостиной. Рядом с камином читая дневник. Оставалось не так много, но каждая запись становилась более болезненной.

«24 декабря 1977 год.

Сочельник. Я ненавижу этот праздник. Ненавижу запах еловых веток, смешанный с дорогими духами, ненавижу приторный блеск золотых украшений на ёлке, которую мать заставляет наряжать заклинаниями, чтобы никто не дотрагивался до «фамильных реликвий». Ненавижу этот дом, который никогда не был домом, а был только крепостью, выставочным залом, тюрьмой.

Мать устроила званый ужин - все слизеринские семейства в сборе. Малфои, Лестрейнджи, Крэббы, Гойлы. Стол ломился от яств, которые никто не ел. Свечи плавились в серебряных подсвечниках, и их воск капал на белую скатерть, как слёзы. Беллатриса весь вечер сверлила меня взглядом - своим безумным, горячечным взглядом, проверяла, достаточно ли я предан, не дрогну ли, не отведу ли глаза. Я пил шампанское и улыбался. Искусственно. Холодно. Так, как учила мать. А внутри всё кипело.

После ужина, когда дамы удалились в гостиную пить кофе, а мужчины раскуривали сигары и разливали огневиски, Люциус отвёл меня в сторону. Мы стояли у окна в малой гостиной, где портреты предков осуждающе смотрели на нас. Люциус говорил тихо, вкрадчиво, как умел только он. Сказал, что Тёмный Лорд мной доволен, но хочет большего. Говорил о каком-то важном задании. О доверии. О чести.

Я кивал. Смотрел на своё отражение в тёмном стекле - бледное лицо, белая рубашка, чёрный галстук. Чужая маска. Чужая жизнь.

И думал об Эйлин. Где она сейчас? В маленькой квартире, где пахнет корицей и книгами? С кем встречает Рождество? С тем аврором? С его правильной семьёй, правильными манерами, правильной жизнью? Она там, наверное, смеётся. Её смех - такой редкий, такой настоящий.

Счастлива ли?

Наверное, счастлива. Без меня легче быть счастливой.

Я поднял бокал. Люциус чокнулся со мной. На моих губах застыла улыбка. Внутри - ничего.

С Рождеством, Эйлин. Где бы ты ни была».

Каллиста перевернула страницу:

«2 января 1978 год.

Сегодня я узнал, что Сириус вступил в Орден Феникса.

Новость пришла не с совами - слишком опасны теперь письма, их перехватывают, вскрывают, читают. Она дошла до меня через третьи руки, через шёпот в тёмных коридорах, через случайно обронённую фразу, которую услышал тот, кому не следовало, и передал дальше. Кто-то видел его на собрании. Кто-то слышал, как его называли по имени. Мой брат. Предатель рода. Теперь он сражается против Тёмного Лорда.

Против меня.

Я сидел в своей комнате, на полу, прижавшись спиной к кровати, и смотрел на звёзды, которые мы когда-то колдовали вместе. Они мерцали - такие же яркие, как в тот вечер, когда он положил руку мне на плечо и сказал: «Смотри, Рег, если хочешь, чтобы звезда горела ярче, нужно вот так...» Я был маленьким. Он был старшим. Он был моим героем.

А теперь мы враги.

Как так вышло? Я перебирал в памяти годы, пытаясь найти тот момент, когда наши дороги разошлись. Может быть, это случилось, когда он сбежал из дома в шестнадцать, а я остался. Может быть, когда я принял Метку, а он - нет. Может быть, когда мать выжгла его имя из гобелена, а я стоял рядом и молчал. Может быть, мы всегда были по разные стороны, просто не знали этого.

А теперь он готов убить меня. И я - его.

Я достал из ящика стола старую фотографию - ту, где мы с ним в Хогсмиде, смеёмся, обнявшись. Ему тогда было двенадцать, мне - одиннадцать. Он только что выиграл матч по квиддичу и держал в руках снитч, который дал Поттер, и хвастался перед камерой. Я смотрел на него с восхищением - таким, какое бывает только у младших братьев. Мы были счастливы. Мы были семьёй.

Я долго смотрел на эту фотографию, водил пальцем по нашим улыбкам, по его растрёпанным волосам, по своим ещё детским чертам. А потом спрятал её в самый дальний ящик стола, под стопку старых пергаментов, подальше от чужих глаз. Чтобы никто не увидел. Чтобы никто не знал, что я всё ещё помню.

Прости, Сириус. Прости за то, что не пошёл за тобой. Прости за то, что остался. Прости за то, что теперь я - тот, кого ты должен ненавидеть. Прости за всё.

Звёзды на потолке мерцали. Мне казалось, что они плачут.

Или это я плакал. Я уже не помню.

«14 марта 1978 год.

Первое настоящее задание.

Я думал, что готов. Думал, что смогу. Сколько раз я твердил это себе перед зеркалом, глядя в свои глаза, которые становились всё более пустыми? Сколько раз повторял, что это - долг, честь, что так надо? Что Блэки не отступают. Что я должен доказать. Всем. Матери. Отцу. Ему.

Мы пришли в дом магглов - маленький, уютный, с белыми занавесками на окнах. На крыльце стояли детские сапожки - красные, зелёные, синие. Трое детей. Я заметил это сразу. Мне сказали: «Просто постой на страже, Регулус. Просто посмотри, как работают настоящие Пожиратели».

Я стоял и смотрел.

Я стоял в темноте, прижавшись спиной к холодной стене соседнего дома, и смотрел, как они врываются внутрь. Дверь слетела с петель. Стекло разбилось. И тут же - крики. Женский визг, детский плач, хриплый мужской голос, требующий, умоляющий. А потом - зелёные вспышки. Одна. Другая. Третья. Много зелёных вспышек.

Я не считал. Не мог.

Когда всё кончилось, наступила тишина. Такая, что звон в ушах казался оглушительным. Я зашёл внутрь. Ноги сами несли меня, хотя я хотел бежать. В гостиной пахло гарью и чем-то сладковатым, приторным - запахом, который я узнаю теперь из тысячи. Они лежали на полу - мать, отец, трое детей. У отца ещё дымилась палочка. Мать прикрывала собой старшего мальчика. Самой младшей девочке было года три. У неё были светлые кудряшки и голубое платьице - такое же голубое, как у Эйлин на Святочном балу. Она лежала на боку, и её глаза были открыты. В руке она сжимала плюшевого медведя - старого, потрёпанного, с оторванным ухом. Я смотрел на этого медведя и не мог отвести взгляд. Я думал о том, кто пришивал ему ухо. Наверное, она сама. Или мать. Теперь уже не важно.

Я выбежал на улицу и меня вырвало. Прямо в кусты, которые когда-то, наверное, были аккуратно подстрижены. Меня трясло так, что я не мог стоять. Я стоял на коленях, хватая ртом холодный воздух, и чувствовал, как желудок выворачивается наизнанку. Лестрейнджи смеялись. Беллатриса похлопала меня по плечу своей холодной, унизанной перстнями рукой и сказала: «Привыкнешь, малыш Блэк. Все привыкают».

Я не хочу привыкать. Я не хочу!

Но обратной дороги нет. Уже нет».

Каллиста закусила губу, переворачивая страницу:

«30 июня 1978 год.

Я пытался поговорить с матерью.

Это было ошибкой. Я знал это ещё до того, как открыл рот. Но внутри уже столько кипело, что я не мог больше молчать. Я ждал подходящего момента, ждал, когда она будет в хорошем расположении духа, когда в доме не будет гостей, когда ничто не отвлечёт её от разговора. Но такого момента не было никогда. Поэтому я просто зашёл в гостиную и сказал.

Сказал, что я больше не могу. Что не хочу быть частью этого. Что Метка жжёт руку каждую ночь, а я не могу смотреть в глаза детям, которых мы...

Я не договорил.

Она ударила меня.

Впервые в жизни. Ударила по лицу - со всей силы, так, что у меня в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли цветные круги. Я упал. Ударился спиной о косяк двери и сполз на пол. Мать стояла надо мной - бледная, с горящими глазами, сжимая кулаки. Её грудь тяжело вздымалась.

- Не смей! - закричала она. - Не смей позорить род! Ты - Блэк! Ты рождён для величия! - Она наклонилась, схватила меня за подбородок и заставила смотреть ей в глаза. - А если ты такой же слабак, как твой брат, - убирайся из моего дома!

Я не ответил. Не мог. В горле стоял комок, а на глазах выступили слёзы - от обиды, от боли, от унижения. Я поднялся и, не оглядываясь, ушёл в свою комнату. Закрыл дверь и прислонился к ней лбом. Внутри всё дрожало.

Я больше никогда не поднимал эту тему.

Через час Кикимер пришёл. Он нёс лёд для щеки, завёрнутый в старое полотенце, и чашку чая. Поставил всё на тумбочку и сел в углу на полу. И заплакал. Маленький, жалкий, преданный. Единственный, кто обо мне заботится. Единственный, кому не всё равно.

Я смотрел на него и вдруг понял, что он - единственное живое существо в этом доме, которое видит во мне не фамилию, не продолжение рода, не винтик в машине величия. Он видит меня. Просто меня. Того мальчика, который когда-то гладил его по голове и звал по имени.

Я подошёл к нему. Опустился на колени. И обнял. Впервые в жизни обнял эльфа. Он был маленьким и тёплым, и пахло от него дымом и старым деревом. Он задрожал и разрыдался.

- Хозяин Регулус хороший, - повторял он сквозь рыдания. - Кикимер всегда будет с хозяином Регулусом.

Хоть кто-то».

Она представила Кикимера. Не старого, ворчливого, вечно недовольного эльфа, который ворчит на каждого проходящего и прячет фамильные реликвии под своей лежанкой. А молодого - с большими глазами, полными слёз, сидящего на полу в комнате своего хозяина и плачущего от того, что не может помочь. Плачущего от того, что единственный, кто был к нему добр, умирает заживо.

Вот почему он так предан памяти Регулуса. Вот почему он носит его голову на стене, как святыню. Вот почему он не выбросил её, когда Сириус приказал.

Потому что Регулус был единственным, кто обнял его. Кто сказал, что он хороший. Кто не считал его вещью.

«10 января 1979 год.

Я встретил её. Случайно. В Лютном переулке.

Я ходил туда, зная, что рискую. Зная, что кто-то из Пожирателей может меня заметить, что мать, если узнает, убьёт меня - сначала словами, потом, возможно, заклинанием. Но я ходил. Потому что слышал, что она иногда бывает там. Покупает редкие ингредиенты для зелий. Работает, наверное. Или просто живёт.

Я не искал её. Честно. Я просто шёл по переулку, опустив голову, пряча лицо под капюшоном, и вдруг - увидел.

Эйлин.

Она была одна. Без детей. Без мужа. Просто стояла у витрины лавки с зельями, разглядывая пузырьки с разноцветными жидкостями. Выглядела усталой - под глазами залегли тени, волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Но всё такой же красивой.

Я спрятался в тени и смотрел. Сердце колотилось как бешеное, в груди было тесно, и я боялся, что она услышит этот стук через всю улицу. Она долго выбирала что-то, говорила с продавцом, улыбалась - той самой улыбкой, которую я помнил наизусть. А потом вышла и пошла в мою сторону.

Я отступил глубже в тень. Спрятался за грязными ящиками и бочками. Но она всё равно меня заметила. Или почувствовала. Или просто знала.

Она почти прошла мимо. Но потом остановилась и посмотрела прямо на меня. Прямо на то место, где я стоял. В темноту. В пустоту.

- Я знаю, что ты там, Регулус, - сказала она тихо. - Выходи.

Я вышел. Как загипнотизированный. Как человек, который всю жизнь ждал, чтобы его позвали.

Мы стояли в переулке, среди мусора и крыс, и смотрели друг на друга. Я видел каждую морщинку вокруг её глаз, каждую веснушку на носу - те самые, которые когда-то казались мне созвездиями. Она смотрела на меня - на моё бледное лицо, на чёрные круги под глазами, на Метку, которую я тщетно пытался спрятать под длинным рукавом.

Две минуты. Три. Пять. Я не знаю, сколько мы стояли. Мне казалось - вечность.

- Ты плохо выглядишь, - сказала она.

- Ты тоже, - ответил я.

Она невесело усмехнулась. Знакомо. Так, как умела только она.

- Жизнь такая.

- Прости меня, - вырвалось у меня. Я не хотел это говорить. Я готовился к другому разговору. К сухому, колкому, вежливому. К тому, где мы делаем вид, что ничего не было. Но слова сами сорвались с губ. - За всё. За тот раз в Министерстве. За то, что не послушал. За то, что выбрал не ту сторону. За всё.

Она молчала долго. Так долго, что я уже решил, что она уйдёт. Что скажет что-нибудь колкое и развернётся. Что я никогда больше не увижу её.

Но она сделала шаг вперёд.

И обняла меня.

Я замер. Не дышал. Не верил. Её руки обвили мои плечи, и я почувствовал тепло, которого не чувствовал уже много лет. Она пахла теми же духами - лавандой и чем-то сладким, как и тогда, в библиотеке, когда мы встретились в первый раз.

- Я знаю, Регулус, - шепнула она. - Я всегда знала, что ты не такой, как они.

Я стоял и не верил. Она обнимала меня. После всего, что я сделал. После всего, кем я стал. После того, как я стоял и смотрел, как умирают дети. После того, как мои руки в крови, которую не смыть.

- Я помогу тебе, - сказала она, отстраняясь и глядя мне в глаза. - Если ты захочешь уйти. Если захочешь всё исправить. Я помогу.

Я хотел. Мерлином, я так хотел! Я хотел бросить всё - Метку, мать, этот дом, эту войну. Я хотел взять её за руку и уйти. В никуда. Всё равно куда. Лишь бы подальше.

Но я не мог.

- Уходи, - сказал я. - Уходи и не ищи меня больше. Я опасен. Для тебя. Для всех.

Я развернулся и ушёл. Быстро, почти бегом. Потому что если бы я остался ещё на секунду - я бы сломался. Я бы поверил, что всё можно исправить.

Но нельзя. Я слишком глубоко в грязи. Я не имею права тащить её за собой».

Каллиста закрыла лицо руками.

Этот мальчик. Этот несчастный, сломанный мальчик, который так хотел быть хорошим, но выбрал не ту сторону, а когда понял - было уже поздно. Он стоял в грязном переулке и смотрел на единственного человека, который всё ещё верил в него. И сказал «уходи».

Потому что боялся. Потому что знал, что испачкает её. Потому что не мог позволить себе быть счастливым.

Она думала о Гарри. О том, как легко было бы ему пойти по тому же пути - озлобленному, одинокому, обиженному на весь мир. Но он не пошёл. Он выбрал любовь, дружбу, свет. Он выбрал её.

А Регулус выбрал тьму. Или тьма выбрала его. И расплачивался за это каждым днём своей короткой, страшной жизни.

Она вернёт ему эту свободу. Даже если это будет стоить ей жизни.

lada_aberfort - мой тгК где вы сможете найти новости по поводу новых фанфиков и спойлеры к новым главам.
Также, не забывайте ставить ⭐ и комментарий, мне очень важно знать, что вы думаете))