Black?

Каллиста проснулась раньше, чем обычно. Ещё до того, как первый луч солнца коснулся края штор, до того, как в общей гостиной зажглись камины, до того, как замок начал просыпаться от ночной дрёмы. Её глаза распахнулись в темноте, и она поняла — снова. Снова этот сон. Снова эти руки. Снова это чувство, как её собственное дыхание становится чужим, как лёгкие отказываются подчиняться, как тьма сгущается на периферии зрения.

Стрелки часов на прикроватной тумбочке показывали без пяти пять. Каллиста лежала неподвижно, глядя в потолок, пытаясь выровнять дыхание. В груди всё ещё саднило — не от боли, от напряжения. Она провела дрожащей рукой по лицу, ощутив влагу на щеках. Слёзы. Опять.

«Прекрати, — приказала она себе. — Ты же Блэк. Блэки не плачут».

Она села на кровати, свесив ноги, и посмотрела в окно. За стеклом серел рассвет, туман клубился над озером, скрывая дальний берег. Где-то там, в этом тумане, она видела сны. Или кошмары. Каллиста уже не знала, в чём разница.

Она скинула одеяло и босиком прошлёпала в ванную, стараясь не шуметь. Гермиона спала на своей кровати, закутавшись в одеяло с головой, и только волосы торчали наружу. Каллиста тихонько прикрыла дверь, и подошла к зеркалу.

На неё смотрела чужая. Бледное лицо, красные глаза, тёмные круги под ними. Волосы, которые она так старательно расчёсывала перед сном, спутались и торчали во все стороны. Она выглядела так, словно проспала не несколько часов, а неделю. Или не спала вовсе.

— Всё хорошо, — сказала она своему отражению. — Ты в порядке. Ты справишься.

Отражение не ответило. Только смотрело на неё пустыми глазами.

Каллиста повернула кран, и ледяная вода обожгла руки. Она умылась, чувствуя, как холод пробирает до костей, как стягивает кожу, как заставляет её дышать глубже. Потом расчесала волосы — медленно, старательно, как делала мама, когда Каллиста была маленькой.

«Касси, волосы — это твоя гордость. Никогда не выходи из дома с нечёсаной головой».

Каллиста улыбнулась своему отражению — той улыбкой, которую она репетировала каждое утро. Уголки губ приподнимались ровно настолько, чтобы казаться приветливыми. Глаза чуть сужались, чтобы скрыть пустоту. Брови приподнимались, чтобы выглядеть беззаботно.

— Отлично, — сказала она. — Ты просто замечательно выглядишь.

Она надела форму, поверх — мантию. Волосы оставила распущенными, как любила мама. Собрала в сумку учебники, дневник, чернила и перья. А затем положила руку на медальон, прошло уже три года, а Каллиста не снимала его ни на секунду.

Она выскользнула из спальни, тихонько прикрыв за собой дверь, и прошла через гостиную. В камине догорали угли, отбрасывая красноватые отсветы на стены. Портреты на стенах спали — или притворялись, что спят. Каллиста не стала их будить.

Коридоры были пустынны. Только факелы мерцали на стенах, да собственные шаги отдавались эхом от каменных сводов. Каллиста шла, не глядя по сторонам, и ноги сами привели её к выходу из замка.

Свежий воздух ударил в лицо, и она глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются холодом. Туман клубился у самой земли, окутывая ноги, делая шаги беззвучными. Каллиста пошла к озеру — туда, где вода казалась чёрной, а берег был пуст.

Она села на траву, поджав под себя ноги, и уставилась на гладкую поверхность воды. Озеро было неподвижным, как зеркало, и она видела в нём своё отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами, с волосами, которые колыхал ветер.

Бакс появился через несколько минут. Сова бесшумно опустилась на плечо Каллисты, и тихонько попискивал, словно спрашивая, всё ли в порядке. Каллиста протянула руку, и сова клюнула её в палец — осторожно, почти нежно.

— Всё хорошо, — сказала Каллиста. — Я просто хочу побыть одна.

Бакс не улетел. Он остался сидеть на плече, изредка взъерошивая перья, и смотрел на озеро вместе с ней.

Каллиста достала из сумки дневник. Она открыла его на заложенной странице и провела пальцем по строчкам.

«28 ноября 1975 год.

Сегодня я снова был на собрании.

Мы собирались в поместье Макнейра — огромном, холодном доме, где даже камины, кажется, не греют. Там всегда темно, даже днём, и пахнет чем-то гнилым, затхлым, как от старых цветов, которые забыли выбросить.

Их было много. Пожиратели смерти. В мантиях, масках, с палочками наготове. Они смеялись над чем-то — я не слушал. Стоял в углу и смотрел на них. На этих людей, которых я должен называть «братьями». Которым я поклялся в верности.

А потом пришёл Он.

Волан-де-Морт.

Я не могу писать это имя. Даже здесь, в дневнике, который никто не увидит. Я не могу. Но Он был там. Его голос — тихий, шипящий, как у змеи — разносился по залу, и все замолкали. Даже самые громкие, самые жестокие — они сжимались, как псы, боящиеся удара.

Он говорил о чистоте крови. О том, что маглорождённые — это грязь, которую нужно вычистить. Что полукровки — предатели, которые не заслуживают права жить. Что те, кто против него — враги, и врагов нужно уничтожать.

Я слушал и чувствовал, как внутри поднимается тошнота.

Эйлин — полукровка. Её мать была маглорождённой. Она сама никогда этого не скрывала. Она говорила мне: «Кровь не определяет человека, Регулус. Человека определяют поступки».

Она любила меня. Не за фамилию, не за деньги, не за чистокровность. Просто — за то, что я был собой.

А я… я предал её.

Я стоял в этом зале, среди тех, кто называет её «грязью», и молчал. Смотрел, как они смеются над такими, как она, и ничего не говорил.

Потому что боялся.

Мать была права — она всегда говорит, что я должен быть сильным. Что Блэки не показывают слабость. Что чистота крови — это наше всё.

Но когда я пришёл домой и рассказал матери о собрании, она только усмехнулась.

— Наконец-то ты начинаешь понимать, Регулус, — сказала она, поправляя портрет какого-то предка. — Эти грязнокровки отнимают у нас то, что принадлежит наши земли, наши традиции, нашу магию. Они плодятся как крысы.

Я хотел сказать ей, что Эйлин не такая. Что она добрая, умная, что она никогда не желала зла никому, кроме… кроме меня, может быть. Но мать перебила:

— Ты должен гордиться, что служишь Тёмному Лорду. Он очистит наш мир от скверны.

Я кивнул. Потому что не мог сказать правду.

Но когда я поднялся в свою комнату, когда закрыл дверь и остался один, я сел на кровать и закрыл лицо руками.

Эйлин. Она смотрела на меня в библиотеке, когда увидела Метку. В её глазах был ужас. Не отвращение — ужас. За меня.

— Ты правда это сделал? — спросила она шёпотом.

«Я должен был», — ответил я, и эти слова прозвучали так жалко, так фальшиво.

Она ушла. А я стоял и думал: если ради гордости матери я потерял единственного человека, который видел во мне не фамилию, а меня — то чего стоила эта гордость?

Я хочу написать ей. Хочу сказать, что я не такой, как они. Что я всё ещё тот мальчик, который читал ей стихи под звёздами. Что я люблю её.

Но я не напишу.

Потому что если она прочитает — ей будет больно. А если не прочитает — мне.

Лучше молчать.

Тёмный Лорд говорил сегодня о предателях. О тех, кто осмелится выступить против него. Он сказал, что они умрут. И что смерть их будет долгой и мучительной.

Я смотрю на свою левую руку, на Чёрную метку. Она пульсирует — живая, горячая, как уголь.

Это клеймо. Напоминание о том, что я больше не принадлежу себе.

Мать говорила: «Ты — Блэк. Ты рождён для величия».

Но я не чувствую величия. Я чувствую только страх.

И ненависть.

К себе. К Нему. К миру, который заставил меня сделать этот выбор.

Эйлин, прости меня. Прости, что я не такой, как ты думала. Прости, что я слаб.

Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь искупить свою вину. Но если смогу — я это сделаю.

Даже если это убьёт меня.

P.S. Мать сказала, что если я не буду достоин рода, она вырежет моё имя из гобелена. Как имя Сириуса.

Я не хочу быть вырезанным. Но иногда мне кажется, что это было бы легче, чем быть здесь».

Каллиста сидела на берегу озера, поджав под себя ноги, и смотрела на гладкую, как зеркало, поверхность воды. Раннее утро только начинало золотить верхушки деревьев, и туман медленно таял, поднимаясь к небу прозрачными клочьями.

Дневник лежал на коленях, раскрытый на странице, которую Каллиста перечитала уже не один раз. Пальцы дрожали — не от холода, а от того, что она чувствовала. Каждый раз, когда она читала записи Регулуса, она забывала, что это было почти двадцать лет назад. Казалось, он писал эти строки только вчера. Казалось, она слышит его голос — молодой, надломленный, полный отчаяния.

Она провела пальцем по строчке, где он писал об Эйлин.

«Она любила меня. Не за фамилию, не за деньги, не за чистокровность. Просто — за то, что я был собой».

Каллиста закрыла глаза, и перед ними встала картина: мальчик в мантии Пожирателя смерти, стоящий посреди холодного зала, полного масок и смеха. Мальчик, который хотел быть хорошим сыном, достойным наследником, но потерял себя на этом пути.

Она вспомнила Вальбургу Блэк — портрет в доме на Гриммо, который орал на каждого проходящего, который называл её «предательницей крови» и «грязнокровкой». Эта женщина выжгла имя Сириуса из гобелена, не задумываясь. И Регулуса она любила не потому, что он был её сыном, а потому, что он был послушным.

— Ты заслуживал лучшей матери, — сказала Каллиста. — Ты заслуживал любви. Настоящей, безусловной. А не той, которую нужно заслужить верностью Тёмному Лорду.

Она перечитала последние строки.

«Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь искупить свою вину. Но если смогу — я это сделаю. Даже если это убьёт меня».

— Ты не был трусом, Регулус, — сказала она, вытирая слёзы. — Ты был просто ребёнком, который ошибся. А когда понял — попытался всё исправить. Это больше, чем делают многие.

Каллиста закрыла дневник и прижала его к груди.

Утро выдалось хмурым. Серое небо нависало над Хогвартсом тяжёлой свинцовой пеленой, и в коридорах было сумрачно, несмотря на зажжённые факелы. Гарри, Рон и Гермиона шли на Защиту от Тёмных искусств — первый урок этого семестра, который вёл профессор Снегг. Мысль о том, что их самый нелюбимый преподаватель теперь будет учить их защите, не вызывала ничего, кроме уныния.

Гарри нёс сумку на одном плече, то и дело поглядывая по сторонам. Ему казалось, что он вот-вот увидит Каллисту — в конце коридора, у поворота, или выходящей из какого-нибудь класса. Но её не было.

— Вы её видели сегодня? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— Нет, — ответила Гермиона, и в её голосе послышалась тревога. — Я проснулась, а её уже не было в комнате. Кровать заправлена, вещей нет.

— Может, она ушла рано? — предположил Рон. — Ты же знаешь Калли. Она любит тишину.

— Любила, — поправила Гермиона. — Сейчас… сейчас я ничего не знаю.

Гарри промолчал. Он вспомнил вчерашний вечер — как она вытерла кровь с его щеки, как её пальцы дрожали, а потом она отвернулась. Как в коридоре она сказала: «Ты, кажется, в прошлый раз всё сказал». Как кивнула, не оборачиваясь, когда он крикнул «спасибо за подарок».

Он сжал в кармане компас — тот самый, который она прислала с Баксом в день рождения. Стрелка дрожала и указывала куда-то в сторону озера.

— Может, она у озера? — сказал он вслух.

— Возможно, — ответила Гермиона. — Но она не пришла на завтрак. Я специально ждала её у входа в Большой зал, но она так и не появилась.

— Ты волнуешься? — спросил Рон.

— Волнуюсь, — честно призналась Гермиона. — Она не отвечала на письма, избегает нас. Я не знаю, что с ней происходит.

— Может, ей просто нужно время, — сказал Рон, но в его голосе не было уверенности.

— Время? — Гарри остановился и повернулся к друзьям. — Прошло больше двух месяцев. Сколько ещё ей нужно времени?

Гермиона посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты не понимаешь, Гарри. Ты не потерял родителей.

Гарри хотел возразить — но не мог. Потому что она была права. Он потерял родителей, когда был младенцем. Он не помнил их голосов, их лиц, их объятий. А Каллиста помнила. И эти воспоминания разрывали её изнутри.

— Она придёт, — сказал Рон. — Калли — не из тех, кто прячется вечно.

— Надеюсь, — ответил Гарри.

Они пошли дальше. Вокруг сновали студенты — кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то спешил на урок. Мир жил своей жизнью, и только Гарри казалось, что время остановилось.

У двери класса он ещё раз оглянулся.

Каллисты не было.

— Идём, — сказала Гермиона, беря его за руку. — Она появится, когда будет готова.

Гарри кивнул и шагнул в класс.

На своём месте он достал учебник, но мысли его были далеко — на берегу озера, где, возможно, сейчас сидела Каллиста и смотрела на воду.

Компас в кармане потеплел.

Она была где-то там. Он знал. И он будет ждать. Сколько понадобится.

Перемена тянулась бесконечно. Гарри сидел за гриффиндорским столом, ковыряя вилкой остывшую яичницу, и смотрел на входные двери. Рон, как обычно, поглощал сэндвич с ветчиной, но даже его аппетит сегодня был каким-то вялым. Гермиона вертела в руках перо, но не писала — смотрела в одну точку на стене.

— Она здесь, — вдруг сказала Джинни, появившись из ниоткуда и плюхнувшись на скамью рядом с братом. — Вон там.

Гарри резко повернул голову.

Каллиста сидела в самом конце, почти у самого выхода. Её распущенные волосы рассыпались по плечам, и она была так погружена в чтение, что не замечала никого вокруг. На столе перед ней стояла чашка с соком — нетронутая.

— Что она читает? — спросил Рон, вытягивая шею.

— Не видно, — ответила Джинни. — Но это похоже на старую книгу.

— Или на дневник, — тихо сказала Гермиона.

Они переглянулись.

— Идём, — сказал Гарри, поднимаясь.

— Подожди, — Гермиона схватила его за руку. — Не стоит набрасываться на неё.

— Я не набрасываюсь, — ответил Гарри, но всё же замедлил шаг.

Они подошли к Каллисте с двух сторон — Гарри слева, Рон и Гермиона с права. Она не заметила их приближения — слишком глубоко ушла в чтение. Её пальцы водили по строчкам, губы шевелились, будто она беззвучно проговаривала слова.

— Калли, — позвал Гарри.

Она вздрогнула. Резко подняла голову, и в её глазах мелькнул испуг. А потом она быстро захлопнула книгу — или дневник — и прижала к груди.

— Что вы?.. — начала она.

— Привет, — сказал Рон. — Мы тебя искали.

— Я не прячусь, — ответила Каллиста, но её голос звучал неуверенно.

Она опустила дневник под стол и сунула его в сумку. Гарри заметил только краешек обложки — потёртый, тёмно-зелёный, с тиснёным гербом.

— Что это? — спросил он.

— Ничего, — слишком быстро ответила Каллиста. — Так, старые записи. — И вдруг, словно спохватившись, она улыбнулась. Не той улыбкой, которую Гарри помнил — открытой, тёплой, живой. А другой — натянутой, почти болезненной, которая не доходила до глаз. — Всё хорошо, правда. Просто… рано встала, гуляла у озера. Голова свежая, мысли ясные. Я уже почти пришла в себя.

Гермиона нахмурилась. Она знала эту улыбку — Каллиста надевала её как маску, когда не хотела, чтобы кто-то видел её настоящую боль.

— Ты не завтракала, — заметила она.

— Не хотелось, — пожала плечами Каллиста. — Но сейчас, наверное, перекушу. — Она взяла со стола яблоко и откусила кусочек. — Вкусные, между прочим.

Рон и Гарри переглянулись.

— Ты уверена, что всё в порядке? — спросил Гарри, и в его голосе прозвучала надежда.

— Конечно, — сказала Каллиста, и её улыбка стала шире. — Честно. Я просто устала. Но теперь всё нормально. Правда.

Она смотрела на них, и Гарри так хотел поверить ей. Так хотел, чтобы это была правда. Но в глубине её глаз — он видел ту же боль, что и раньше. Она просто научилась лучше её прятать.

— Мы волновались, — сказал Рон.

— Не нужно, — ответила Каллиста. — Я не маленькая.

Она поднялась, закинула сумку на плечо и, прежде чем уйти, легко коснулась плеча Гарри.

— Увидимся на уроке, — сказала она и вышла из Большого зала.

Гарри смотрел ей вслед, сжимая в кармане компас.

— Она врёт, — тихо сказала Гермиона.

— Знаю, — ответил Гарри.

— Но она старается, — добавил Рон. — Это уже что-то.

— Да, — кивнул Гарри. — Это уже что-то.

Он сжал компас и почувствовал, как стрелка дрожит — где-то там, вдалеке, Каллиста уходила всё дальше. Но она улыбнулась. И Гарри решил, что этого достаточно. Пока.

Зельеварение у нового профессора, обещало быть интересным. По крайней мере, так говорили все — от Гермионы, которая успела прочитать «Продвинутое зельеварение» от корки до корки, до Невилла, который просто надеялся, что Слизнорт окажется менее злобным, чем Снегг. Каллиста пришла к кабинету раньше всех. Она не хотела идти вместе с остальными — не потому, что избегала их, а потому, что хотела побыть одной. Это был аргумент для неё самой.

Она села на подоконник в нише напротив двери, поджав под себя ноги, и открыла учебник. Пролистывая страницы, она пробегала глазами названия зелий: Животворящий эликсир, Оборотное зелье, Амортенция… Много новых рецептов, много сложных ингредиентов. Но ничего, что могло бы её заинтересовать. Каллиста вздохнула и захлопнула книгу. Она подумывала этот и следующий год полностью посвятить себя учёбе. Ей нужны были хорошие баллы, чтобы стать мракоборцем. Чтобы доказать — она чего-то стоит.

Хотя бы себе.

— Поглядите, потеряшка Блэк, — донёсся до неё знакомый, приторно-ядовитый голос.

Каллиста прикрыла глаза и медленно выдохнула. Карен. Конечно. Кто же ещё. Она не обернулась. Не подала виду, что услышала. Но Карен не нуждалась в приглашении.

— Ну, расскажешь, каково быть сиротой? — Карен остановилась в нескольких шагах, скрестив руки на груди. Её подружки — две вечно хихикающие девицы, которых Каллиста даже не удосужилась запомнить по именам — выстроились за её спиной, как прилипалы, готовые поддержать любую гадость.

Каллиста медленно спрыгнула с подоконника, закрыла учебник и сунула его в сумку. Движения были спокойными, почти ленивыми. Она не смотрела на Карен. Смотрела куда-то сквозь неё, в стену.

— Что тебе нужно, Карен? — спросила она ровным, безжизненным голосом. — Пришла поиздеваться? Решила занять место Малфоя?

— Больно он нужен мне, — фыркнула Карен. — Малфой — хорёк самовлюблённый. А я просто… интересуюсь. — Она сделала шаг ближе. — Где же твоя свита? Или Поттер решил бросить сиротку? Правильно делает.

Одна из подружек, та, что повыше, с длинными чёрными волосами, хихикнула и добавила:

— Говорят, она теперь сама не своя. По ночам кричит. Правда, Карен?

— Правда, — Карен кивнула. — А мне казалось, Блэки — народ гордый. Не плачут. Не жалуются. А эта… — она оглядела Каллисту с ног до головы, — раскисла. Как мамочка её, наверное, когда поняла, что за психа замуж вышла.

Вторая подружка, низенькая и кругленькая, прыснула в кулак.

— Или когда поняла, что придётся за ним в Азкабан лететь? — подхватила она.

— Точно, — усмехнулась Карен. — Кассандра Поттер. Храбрая была женщина. Глупая, но храбрая.

Каллиста молчала. Внутри всё кипело — обида, злость, боль, которая разрывала грудь острыми осколками. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, как пальцы сжимаются в кулаки, но не показывала ничего. Её лицо оставалось спокойным, почти безразличным. Только глаза — голубые, потемнели, став почти чёрными.

— Что, нечего сказать? — Карен подалась вперёд, заглядывая ей в лицо. — А где твоя гордость, Блэк? Где твоя знаменитая выдержка? Или ты только перед учителями храбрая?

— Оставь её, — вдруг сказала низенькая, но в её голосе не было сочувствия. — Она же теперь одна. Никто не заступится.

— А кто заступался? — хмыкнула Карен. — Поттер? Он теперь даже не смотрит в её сторону. Правильно. Кому нужна такая — вечно плаксивая, вечно…

— Я не плачу, — перебила Каллиста, и её голос прозвучал глухо, как из-под земли. — И никогда не плакала при вас.

— Ах, какая гордая! — Карен приложила руку к груди, изображая восторг. — Сиротка Блэк, которая никому не нужна.

Каллиста смотрела на неё. Долго, пристально, не моргая. В её взгляде не было ненависти — только усталость. Бесконечная, выматывающая усталость.

— Ты закончила? — спросила она.

Карен на секунду растерялась, но быстро взяла себя в руки.

— Закончила, — ответила она, пожав плечами. — С тобой даже скучно. Никакой реакции.

— Тебе нужна реакция? — Каллиста наклонила голову. — Устрой представление перед зеркалом. Эффект будет тот же.

Одна из подружек хихикнула — на этот раз неуверенно.

Карен злобно сверкнула глазами.

— Ты думаешь, ты лучше нас? Думаешь, потому что ты Блэк, тебе всё сойдёт с рук?

— Нет, — ответила Каллиста. — Я просто не думаю о тебе вообще. Никогда.

Она подхватила сумку и, не оглядываясь, пошла к двери кабинета. Спина была прямой, шаги — твёрдыми. Она чувствовала взгляды за спиной, чувствовала, как Карен кипит от злости, но не обернулась.

У двери она остановилась и, не поворачивая головы, сказала:

— И да. Мои родители не были глупыми. Они были храбрыми. А ты… ты даже не знаешь значения этого слова.

Она вошла в кабинет, оставив Карен и её подружек в коридоре.

Там было тихо. Свечи только начинали разгораться, и в полумраке Каллиста позволила себе выдохнуть. В груди саднило — от слов, от боли, от того, что она снова сдерживалась. Но не заплакала. Не сейчас.

Она прошла к последней парте, села и положила голову на сложенные руки.

— Ты в порядке? — раздался голос Гермионы.

— В полном, — ответила Каллиста, поднимая голову и натягивая на лицо улыбку. — А что?

— Просто… ты выглядишь уставшей.

— Я плохо спала, — пожала плечами Каллиста. — Но всё хорошо. Правда.

Гермиона села рядом, и Каллиста почувствовала, как она смотрит на неё. Калли не подняла глаз.

— Карен опять что-то сказала? — тихо спросила она.

— Карен всегда что-то говорит, — ответила Каллиста. — Я не обращаю внимания.

— Врёшь.

— Может быть, — согласилась она. — Но я справлюсь.

Она открыла учебник и уставилась в страницу, не видя ни слова.

Гермиона поджала губы больше ничего не говоря.

Гарри и Рон ворвались в класс, когда Слизнорт уже начал объяснять. Профессор прервался на полуслове, но не рассердился — наоборот, его лицо расплылось в довольной улыбке.

— А… Гарри, вы заставили меня поволноваться. Вы привели ко мне друга?

— Рон Уизли, сэр, — улыбнулся Гарри, и Каллиста заметила, как он старается выглядеть непринуждённо. — Но я ничего не смыслю в зельях, беда просто. Так что я лучше…

Рон уже собирался уйти, но Гарри перегородил ему путь.

— Чепуха, мы это исправим. Друзья Гарри — мои друзья. Доставайте учебники.

— Простите, сэр, но я ещё не получил свой учебник. И Рон тоже, — сказал Гарри, оглядываясь на Слизнорта.

— Возьмите всё, что нужно, в шкафу, — проговорил профессор и продолжил объяснение: — Как я уже говорил, я приготовил сегодня несколько смесей. Кто скажет, что за зелье это могут быть?

Каллиста и Гермиона одновременно подняли руку, а потом переглянулись. Гермиона кивнула подруге, уступая.

— Да, мисс…?

— Блэк, сэр, — Каллиста встала и шагнула к столу, где стояло три котла. Она старалась, чтобы голос звучал ровно, уверенно, без тени той дрожи, что пряталась где-то внутри. — Вон в том котле — асера¹, это сыворотка правды. Здесь — оборотное зелье, его жутко сложно приготовить. А это Амортенция. Самое мощное приворотное зелье, оно пахнет для каждого по-своему, в зависимости от того, что нравится. Например, я чувствую… запах дерева, пергамента и… пирога с патокой.

Каллиста замолчала и отошла назад, опуская взгляд. Она не стала добавлять, что ещё чувствовала — тот самый аромат, который преследовал её в кошмарах и наяву. Запах Гарри. Она почувствовала, как щёки начинают розоветь, и быстро встала на место, сделав вид, что поправляет мантию.

— Расскажешь? — шепнула Гермиона, наклоняясь к ней.

— Тут не о чем говорить, — так же тихо ответила Каллиста.

— Ты ведь почувствовала Гарри, я права? — усмехнулась Гермиона.

Каллиста покачала головой, потом закусила губу. Ей хотелось провалиться сквозь землю.

— Амортенция не может сотворить любовь, это невозможно, — продолжал Слизнорт, закрывая котёл крышкой. — Но она и впрямь вызывает сильное влечение или одержимость. И потому это самое опасное зелье в этой комнате.

— Сэр, а там что у вас за зелье? — спросила Кэти, указывая на небольшой флакончик.

— Ах да. Перед вами, дамы и господа, весьма любопытное зельице. Называется — Феликс Фелицис. Оно также известно как…

— Жидкая удача, — перебила Гермиона.

— Верно, мисс, — кивнул профессор. — Жидкая удача. Сложна в изготовлении и губительна в случае ошибки. Один глоток — и во всех начинаниях вас ждёт успех. Пока не закончится действие зелья. Так вот, сегодня я предлагаю следующее: флакончик с Жидкой удачей получит тот студент, кто в оставшиеся час приготовит пристойного вида напиток живой смерти. Рецепт вы найдёте на десятой странице своего учебника.

Ученики зашелестели страницами.

— Лишь однажды ученику удалось сварить зелье достаточно высокого качества, чтобы получить этот приз. Желаю вам удачи. Начали!

Каллиста открыла учебник, пробежала глазами рецепт и принялась за дело. Она работала аккуратно, сосредоточенно, но что-то шло не так с самого начала. Корень валерианы никак не хотел резаться ровно, сок из дремоносных бобов вытекал слишком медленно, а зелье в котле упорно оставалось тёмно-лиловым, тогда как должно было уже посветлеть.

Она украдкой взглянула на Гарри. Он что-то писал на полях своего учебника — того самого, потрёпанного, который одолжил ему Слизнорт, — и выглядел необычно сосредоточенным. Каллиста видела, как Гермиона то и дело косится на его котёл, и в её глазах мелькает смесь любопытства и лёгкой зависти.

Каллиста вздохнула и снова склонилась над своим котлом. Зелье было слишком густым, цвет — тёмно-синим, почти чёрным. Она знала, что это неправильно, но не знала, как исправить. Когда Слизнорт проходил мимо, она затаила дыхание, но он только покачал головой и двинулся дальше.

— Время вышло! — объявил Слизнорт. — Прошу всех прекратить помешивать!

Он медленно двинулся между столами, заглядывая в котлы. Каллиста наблюдала, как он останавливается у стола Гарри, как его лицо озаряется восторгом. Она не удивилась, когда он объявил Гарри победителем. Она знала, что Гарри способен на многое, даже когда кажется, что он ничего не понимает.

— Безусловная победа! — воскликнул Слизнорт. — Отлично, отлично, Гарри! Боже праведный, вижу, вы унаследовали талант своей матери. Лили была великой мастерицей по зельям! Ну, вот вам приз — один флакончик «Феликс Фелицис», как обещано, и смотрите, используйте его с толком!

Каллиста опустила глаза в свой котёл, где булькала тёмная, неприглядная масса. Она не злилась на Гарри. Не завидовала. Просто чувствовала, как внутри разрастается знакомая пустота.

Когда урок закончился, Каллиста собрала вещи и направилась к выходу, стараясь не смотреть на друзей. Но в коридоре её нагнала Гермиона.

— Ты куда? — спросила она, слегка задыхаясь. — Мы идём обедать.

— Я немного задержусь, — сказала Каллиста, и улыбка её стала шире. — Хочу переписать рецепт. У меня не очень получилось.

— Ты расстроена? Из-за того, что Гарри выиграл?

— Нет, — ответила Каллиста, и это была правда. — Гарри безусловно молодец. Просто… я должна стараться больше. Мне нужны хорошие баллы.

— Ты и так стараешься, — сказала Гермиона, но Каллиста только покачала голой.

— Недостаточно. Иди, я догоню.

Гермиона колебалась, но потом кивнула и ушла.

Каллиста осталась одна. Она прислонилась к стене и закрыла глаза.

— Даже зелье нормально сварить не можешь. — она сама себе.

Она постояла так минуту, потом выпрямилась и пошла в Большой зал. На обед. К друзьям. С улыбкой, которую она носила как маску.

Когда она села за стол, Рон что-то рассказывал про учебник Гарри. Каллиста слушала вполуха, кивая в нужных местах и делая вид, что её это интересует.

— Ты, наверное, считаешь, что я сжульничал? — спросил Гарри у Гермионы.

— Ну, строго говоря, нельзя сказать, что ты справился с заданием самостоятельно, — ответила она сдержанно.

— Он просто выполнял другие инструкции, только и всего, — сказал Рон. — Могло выйти ужас что, правильно? Но он рискнул, и риск оправдался.

Каллиста молчала, ковыряя вилкой картофельное пюре.

— Постойте-ка, — произнесла Джинни, и Каллиста почувствовала, как та смотрит на Гарри. — Я правильно расслышала? Ты выполняешь какие-то инструкции, написанные в книге неизвестно кем, Гарри?

— Это ничего, — сказал Гарри, понизив голос. — Совсем не то, что тогда, с дневником Реддла. Это просто старый учебник с чьими-то пометками.

— Но ты выполняешь то, что там написано?

— Всего-навсего попробовал несколько советов, записанных на полях. Честное слово, Джинни, тут ничего такого нет…

— Джинни права, — немедленно встрепенулась Гермиона. — Нужно проверить, нет ли тут какого подвоха.

Каллиста подняла голову и посмотрела на Гарри. Он выглядел расстроенным — тем, что ему не верят. Она хотела сказать что-то, но передумала.

— Вроде всё в порядке, — пробормотала Гермиона, когда проверка не дала результатов.

— Замечательно. Так я могу его взять? — Гарри схватил книгу со стола.

Каллиста заметила, как что-то выпало из книги, когда он её поднимал. Она наклонилась, чтобы посмотреть, и увидела надпись на внутренней стороне обложки:

Эта книга является собственностью Принца-полукровки.

— Принц-полукровка? — прочитала она вслух, и все повернулись к ней.

— Что? — переспросил Гарри.

— Так написано, — сказала Каллиста, показывая на обложку. — Принц-полукровка. Твой учебник принадлежал какому-то Принцу-полукровке.

Гарри взял книгу, прочитал надпись и улыбнулся.

— Принц-полукровка, — повторил он. — Мне нравится.

Каллиста посмотрела на него, и на мгновение их взгляды встретились. Она хотела сказать что-то — может быть, предупредить, может быть, спросить, — но слова застряли в горле.

— Ты как? — спросил Гарри, и в его голосе слышалась та же забота, что и всегда.

— Хорошо, — ответила Каллиста, и улыбка её стала шире. — Правда. Уже почти пришла в себя. Честно.

Гарри смотрел на неё, и Каллиста знала — он ей не верит. Но она продолжала улыбаться. Потому что если она перестанет, то рассыплется.

— Рад слышать, — сказал он, но в его глазах не было радости.

Каллиста кивнула и снова опустила глаза в тарелку.

— Я пойду, — сказала она и поднялась.

— Ты ничего не ела, — заметила Гермиона.

— Не хочется, — ответила Каллиста. — Я позже перекушу. Встретимся позже.

Она вышла из Большого зала быстрым шагом, и улыбка сползла с её лица, как только дверь закрылась.

Она прислонилась к стене, закрыла глаза и выдохнула.

Но она справится. Она всегда справлялась.

Или, по крайней мере, очень старалась выглядеть так.

lada_aberfort - мой тгК где вы сможете найти новости по поводу новых фанфиков и спойлеры к новым главам.
Также, не забывайте ставить ⭐ и комментарий, мне очень важно знать, что вы думаете))