Black?

Первое сентября выдалось на удивление тёплым и солнечным — словно само лето решило напоследок подарить Каллисте ещё один ясный день. Она стояла у окна в квартире Ремуса, прижимаясь лбом к прохладному стеклу, и смотрела, как по утреннему Лондону ползут редкие машины. Бакс сидел на спинке стула, уже находившийся, готовый к дороге. Чемодан — старенький, потёртый, с наклейкой — стоял у порога.

— Пора, — сказал Ремус, заглядывая в комнату.

Каллиста кивнула, накинула мантию и взялась за ручку чемодана. Бакс перелетел на плечо хозяйки.

Вместе они вышли из дома. Ремус нёс чемодан — отказываться Каллиста не стала. Она шла рядом, засунув руки в карманы, и смотрела под ноги. Июль и август остались позади, и теперь она возвращалась в школу. Не потому, что хотела. А потому, что должна.

— Ты готова? — спросил Ремус, когда они подошли к барьеру между платформами девять и десять.

— Нет, — честно ответила Каллиста.

Ремус остановился, поставил чемодан и повернулся к ней. В его глазах — усталых, но тёплых — была та самая мягкость, которая помогала ей держаться всё это лето.

— Калли, — сказал он, — ты не обязана быть готовой. Ты просто должна ехать. Остальное приложится.

— А если не приложится?

— Тогда мы что-нибудь придумаем. — Он улыбнулся той своей полуулыбкой, от которой у Каллисты всегда щемило сердце.

Она кивнула и шагнула в стену. Ремус — следом.

Платформа девять и три четверти кипела жизнью. Алый «Хогвартс-Экспресс» стоял на рельсах, извергая клубы пара, родители обнимали детей, первокурсники с круглыми глазами таращились на огромный паровоз, кто-то плакал, кто-то смеялся.

Ремус проводил её до самых дверей поезда. Он помог закинуть чемодан в тамбур, поправил съехавшую с плеча лямку её сумки и зачем-то одёрнул край мантии, хотя она сидела идеально.

— Ты как новая мать, — заметила Каллиста.

— А кто, по-твоему, был твоей матерью последние три месяца? — усмехнулся он.

Она не нашлась, что ответить. Просто шагнула вперёд и обняла его — быстро, почти по-военному, но крепко. Ремус обнял в ответ, и на секунду Каллиста почувствовала себя маленькой, защищённой, почти в безопасности.

— Я буду скучать, — прошептала она.

— А я буду здесь, когда ты захочешь вернуться, — ответил он.

Каллиста отстранилась, подхватила чемодан и забралась в поезд. У двери она обернулась — Ремус всё ещё стоял на платформе, и его губы шевелились, будто он что-то говорил, но слова тонули в шуме. Она улыбнулась ему — слабо, но искренне — и скрылась в коридоре.

В поезде было шумно и людно. Первокурсники толпились в проходах, кто-то бежал с чемоданом наперевес, чуть не сбивая с ног. Каллиста пробиралась вперёд, заглядывая в купе, но все они были заняты — кто-то играл в карты, кто-то болтал, кто-то уже успел заснуть, привалившись к окну.

Она прошла мимо одного купе — и замерла.

Внутри сидели Гарри, Рон и Гермиона. Они смеялись чему-то, и даже в полумраке коридора Каллиста увидела, как Гарри улыбается — той самой улыбкой, которую она помнила наизусть.

Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле.

Гермиона первой заметила её. Она дёрнула Гарри за рукав, показала на дверь, и все головы повернулись к коридору.

Каллиста стояла, не в силах пошевелиться. Гарри вскочил, но она уже шагнула дальше. Быстро, почти бегом, не оглядываясь.

Она слышала, как её окликает — Гермиона, даже Рон. Но она не остановилась. Не могла.

В самом конце поезда она нашла пустое купе. Зашла внутрь, закинула чемодан на верхнюю полку, посадила Бакса на сиденье и села у окна.

Поезд тронулся. Платформа поплыла назад.

Каллиста смотрела в окно, пока Лондон не остался далеко позади.

Бакс тихо ухнул.

— Я знаю, — сказала Каллиста, не поворачивая головы.

Сова ухнула снова — на этот раз протяжнее, словно спрашивая: «Почему ты не осталась?»

— Потому что я не готова, — ответила Каллиста. — Потому что если бы я зашла, я бы разревелась. А я не хочу плакать при них.

Бакс склонил голову набок и уставился на хозяйку круглыми жёлтыми глазами.

— Знаю, знаю, они бы поняли, — вздохнула Каллиста. — Но я не хочу, чтобы меня жалели.

Она замолчала. Бакс не ухал больше, только перебирал лапками, устроившись поудобнее.

За окном проплывали зелёные поля, леса, реки. Каллиста сидела, прижавшись щекой к холодному стеклу, и невидящим взглядом смотрела вдаль.

А в нескольких купе, куда она так и не зашла, Гарри уже надел мантию-невидимку.

— Ты с ума сошёл, — сказал Рон, но Гарри его не слушал.

Он выскользнул в коридор и пошёл в конец поезда. Шёл медленно, осторожно обходя зазевавшихся студентов, и сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что она там. Знал, что она одна.

Он нашёл её купе — последнее, почти у самого хвоста состава. Заглянул внутрь.

Каллиста сидела у окна, поджав под себя ноги, и смотрела куда-то вдаль. Её волосы были собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и падали на лицо. Она выглядела такой… уставшей. И такой прекрасной, что у Гарри перехватило дыхание.

Бакс, сидевший на сиденье, вдруг насторожился, повернул голову в сторону двери и ухнул.

Каллиста вздрогнула и обернулась.

— Что ты, Бакс? — спросила она, вглядываясь в пустой коридор.

Сова ухнула снова, и Каллиста почувствовала, как по спине пробежал холодок. Что-то было не так. Какое-то странное, давящее ощущение — как будто за ней наблюдали.

— Кто здесь? — спросила она, и голос её дрогнул.

Тишина. Только колёса стучали на стыках рельсов.

Каллиста медленно повернулась к окну, но краем глаза продолжала следить за дверью. Ей казалось, что в коридоре кто-то есть. Кто-то, кого она не видит, но чувствует — кожей, каждой клеточкой.

Бакс вдруг распушил перья и издал тревожный клич.

— Там кто-то есть, да? — прошептала Каллиста, не оборачиваясь.

Сова ухнула.

Каллиста закрыла глаза. Она знала, кто это мог быть. Знала, как никто другой.

— Гарри, — сказала она тихо, почти неслышно. — Это ты?

Ответа не было. Но напряжение в воздухе не спадало.

Каллиста открыла глаза и посмотрела прямо на дверь.

— Я знаю, что ты там, — сказала она. — И я… я не готова пока говорить.

Пауза. Тишина. А потом — лёгкий шорох, едва уловимое движение, и ощущение чужого присутствия исчезло.

Каллиста выдохнула. Бакс успокоился и снова уселся на спинку, прикрыв глаза.

— Прости, — прошептала Каллиста в пустоту. — Просто дай мне время.

Она снова отвернулась к окну и больше не оглядывалась.

А в коридоре, под мантией-невидимкой, Гарри стоял ещё несколько секунд, глядя на её отражение в стекле. Потом развернулся и медленно пошёл обратно в своё купе.

Она знала. Она его чувствовала.

И этого было достаточно. Пока.

Вечером гостиная Гриффиндора гудела, как разворошённый улей. Старосты раздавали расписания, кто-то уже успел растерять тапки и теперь искал их под диванами. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая тёплые блики на золотисто-алые знамёна.

Каллиста остановилась у входа. Ей не хотелось заходить. Не хотелось видеть эти лица, слышать этот шум, чувствовать на себе взгляды. Но Бакс, оставленный в спальне, уже, наверное, заждался.

Она шагнула вперёд.

И гостиная затихла.

Сначала замолчали те, кто стоял ближе к двери. Потом — те, кто сидел у камина. Потом — даже портреты на стенах, кажется, притихли, глядя на неё с любопытством и лёгкой тревогой.

Каллиста шла через комнату, чувствуя, как взгляды скользят по ней — кто с сочувствием, кто с любопытством, кто с неприкрытым злорадством.

— Это же Блэк… — прошептал кто-то.

— Говорят, её родителей убили…

— Тише, она слышит.

Каллиста сжала кулаки так, что костяшки побелели. Она не смотрела по сторонам. Только вперёд — на лестницу, ведущую в спальню девочек.

Но на полпути её окликнули.

— Калли!

Гермиона. Она сидела у камина в окружении Джинни, Лаванды и Парвати, но, увидев подругу, вскочила и бросилась к ней, расталкивая других.

— Я так волновалась. Ты не отвечала на письма, я думала… — Гермиона обняла её так крепко, что Калли показалось, что её ребра хрустнули.

— Всё в порядке, — тихо сказала Каллиста, но руки подруги дрожали, и она чувствовала, как та сжимает её, словно боясь отпустить.

— Ты в порядке? — спросила Гермиона, отстраняясь и заглядывая ей в лицо. — Правда?

— Правда, — солгала Каллиста.

Гермиона, кажется, не поверила, но ничего не сказала. Только взяла её за руку и повела к выходу.

— Пойдём, — сказала она. — Ужин скоро начнётся. Джинни, ты идёшь?

Джинни кивнула и поднялась, бросив быстрый взгляд на Лаванду и Парвати. Те переглянулись, но промолчали.

В спальне девочек Каллисту встретила тишина. Карен сидела на своей кровати, листая журнал, и, когда Каллиста вошла, подняла голову. Её губы изогнулись в усмешке.

— О, смотрите-ка, кто вернулся, — протянула она. — А мы уж думали, ты решила остаться с родителями. Ну, знаешь… там, где они теперь.

Саманта, сидевшая рядом, дёрнула её за рукав, но Карен только фыркнула.

— Что? Я просто спросила.

Каллиста молча прошла к своей кровати, поставила чемодан и начала разбирать вещи. Спина была прямой, руки — спокойными. Она не собиралась давать Карен то, чего та хотела — реакции.

— Не обращай внимания, — шепнула Гермиона, подходя ближе. — Она просто дура.

— Я знаю, — ответила Каллиста.

Карен что-то ещё сказала, но Каллиста не слушала. Она раскладывала мантии, учебники, пергаменты, и мысли её были далеко — в коридорах, где она встретила Гарри, в купе, где чувствовала его присутствие, в его глазах, которые она так боялась увидеть.

Праздничный ужин в Большом зале был в самом разгаре. Золотые тарелки сияли, свечи парили под зачарованным небом, усеянным звёздами. Гриффиндорский стол гудел — обсуждали каникулы, квиддич, новых преподавателей.

Каллиста сидела рядом с Джинни, почти не прикасаясь к еде. Она смотрела на пустое место — там, где должен был сидеть Гарри.

— Не волнуйтесь, скоро он объявится, — говорил Рон, жуя пудинг с таким энтузиазмом, будто от этого зависела его жизнь. Распределение уже прошло — первокурсники разбрелись по своим столам, кто-то плакал, кто-то радостно разглядывал факультетские значки, — а Гарри так и не явился.

Гермиона, сидевшая рядом с Роном, с такой силой шлепнула его по плечу, что он поперхнулся и закашлялся. Каллиста, наблюдавшая за этой сценой, чуть улыбнулась — краешками губ, едва заметно. Всё же этого ей не хватало. Этой дурацкой, тёплой, живой суеты.

— Хватит лопать! — возмутилась Гермиона. — Сколько можно?! Твой лучший друг пропал!

— Успокойся, — сказал Рональд, не отрывая взгляда от дверей. — Он у тебя за спиной.

Джинни, Каллиста и Гермиона одновременно обернулись ко входу.

Гарри стоял в дверях Большого зала, бледный, взъерошенный, с мантией, накинутой на одно плечо. Он вытирал нос каким-то платком — белым, с вышитым краем, и Каллиста с удивлением узнала его. Ещё на втором курсе, она отдала платочек Гарри, когда он вышел из Тайной комнаты, забрать забыла, а сам Гарри видимо не выкидывал.

— У него снова кровь, — проговорила Джинни, хмурясь. — Почему он всё время в крови?

— Потому что это Гарри, — ответил Рон, наконец отрываясь от пудинга и с интересом разглядывая друга.

Гарри направился к их столу, и Джинни подвинулась, освобождая место рядом с собой. Но Гарри обошёл её с другой стороны и сел между Джинни и Каллистой.

Каллиста почувствовала, как напряжение разливается по телу. Его плечо почти касалось её плеча, и она с трудом подавила желание отодвинуться. Но он сидел так близко, что она чувствовала его дыхание — сбивчивое, с лёгким запахом крови и ещё чего-то, чему она не могла подобрать названия.

Она чуть отсела в сторону — незаметно, будто поправляла мантию.

— Где ты был?! — возмутилась Гермиона, подаваясь вперёд. — Что с твоим лицом?

— Что я пропустил? — спросил Гарри, не отвечая на вопрос.

— Шляпа призывала быть храбрыми и сильными в это тяжёлое время, — ответил Рон. — Легко ей говорить, да? Она же шляпа.

— Рон, жуй дальше, — покачала головой Каллиста и, не удержавшись, взглянула на Гарри. — Точно всё в порядке?

— Да, — кивнул он, и в его глазах — таких зелёных, таких родных — мелькнуло что-то тёплое. — Не волнуйся.

Каллиста протянула руку и взяла из его пальцев платок. Гарри не сопротивлялся. Она аккуратно, почти невесомо, вытерла кровь с его щеки — там, где она уже запеклась тонкой коркой. Пальцы дрожали, но она не позволила себе остановиться.

— Так лучше, — сказала она, опуская платок на стол.

И сразу отвела взгляд — в тарелку, в которой уже давно ничего не было.

— Спасибо, — тихо сказал Гарри, но она не ответила.

За учительским столом зажглись свечи, и директор поднялся на ноги. Мантия Дамблдора переливалась золотом и пурпуром, и даже издалека было видно, как устало светятся его глаза.

— Доброго вам вечера, — заговорил Дамблдор, и зал затих. — Первым делом позвольте вам представить нашего нового преподавателя.

Из-за стола поднялся невысокий, кругленький волшебник с лысиной и пышными усами. Он был одет в бархатный камзол, явно дорогой, но немного старомодный.

— Профессор Гораций Слизнорт, — объявил Дамблдор. — Он согласился вернуться из отставки и занять пост преподавателя зельеварения.

Каллиста перевела взгляд на учительский стол и почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Слизнорт сидел на том самом месте, где сидела её мать в прошлом году.

Она нервно вздохнула и сжала край мантии.

— А профессор Снегг, — продолжал Дамблдор, — будет вести Защиту от Тёмных искусств.

По залу пробежал удивлённый шёпот. Кто-то обрадовался, кто-то, наоборот, скривился.

— Как вы могли заметить, каждого из вас сегодня обыскали по прибытии в школу, — Дамблдор обвёл зал взглядом, и его голос стал тише, но от этого только пронзительнее. — Вы вправе знать зачем.

Он помолчал. Зал замер.

— Жил на свете юноша, как вы. Он когда-то сидел в этом зале, ходил по коридорам этого замка и спал под его крышей. Для всего мира он был таким же студентом, как любой из вас. Звали его — Том Реддл.

Каллиста почувствовала, как Гарри напрягся рядом.

— Сегодня же он известен по всему миру под другим именем, — Дамблдор произнёс это спокойно, почти буднично, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — И потому, стоя здесь и глядя на всех вас, я не могу забыть о главном. Каждый день. Каждый час. Даже в эту самую минуту. Возможно, тёмные силы пытаются пробить брешь в стенах этого замка, но в итоге их сильнейшее оружие — это вы.

Он перевёл взгляд на первокурсников, потом на старшекурсников.

— Подумайте над этим.

И, помолчав, добавил:

— А теперь — марш в постель.

— Как жизнерадостно, — буркнул Рон, отодвигая пустую тарелку.

Каллиста отпила немного сока — он показался горьким — и поднялась из-за стола. Не глядя на друзей. Не дожидаясь, пока они соберутся.

В коридоре она уже почти скрылась за поворотом, когда услышала сзади быстрые шаги.

— Калли, подожди!

Она остановилась, но не обернулась. Сердце колотилось где-то в горле.

Гарри подошёл и осторожно взял её под руку — так, будто боялся, что она исчезнет.

— Мы можем поговорить? — спросил он, и голос его звучал хрипло, с мольбой.

— Разве есть о чём? — Каллиста пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Ты, кажется, в прошлый раз всё сказал.

— В зале мне показалось, что ты готова поговорить, — сказал Гарри. — Что… ты простила меня.

— Вот именно, тебе показалось, — Каллиста высвободила руку, чувствуя, как внутри поднимается волна — боли, злости, отчаяния. — Я устала и хочу спать.

И пошла к портрету Полной Дамы.

— Спасибо за подарок! — крикнул Гарри в спину.

Каллиста не обернулась. Только кивнула — коротко, сухо — и скрылась за портретом.

В гостиной было тихо — первокурсники уже разошлись по спальням, старшекурсники задержались в Большом зале. Каллиста прошла к лестнице, ведущей в женскую спальню, и вдруг остановилась.

В спальне было тихо — настолько тихо, что слышалось, как скрипят старые половицы под чьими-то неосторожными шагами. Свечи на прикроватных тумбочках догорали, отбрасывая длинные тени на стены, где портреты бывших старост факультета делали вид, что спят, но на самом деле приоткрывали то один глаз, то другой.

Каллиста сидела на своей кровати, разбирая чемодан. Студенты уже разошлись по спальням, и в комнате, помимо неё, были Гермиона, Саманта и Карен.

Она аккуратно складывала мантии, учебники, пергаменты. Движения были механическими, почти сомнамбулическими — она делала это не потому, что хотела, а потому, что нужно было чем-то занять руки. Дневник Регулуса лежал на самом дне чемодана, прикрытый сверху свитером, который когда-то связала ей мать.

Каллиста чувствовала на себе взгляды. Гермиона — обеспокоенный, внимательный, готовый в любой момент прийти на помощь. Саманта — сочувствующий, немного испуганный. И Карен…

Карен сидела на своей кровати, поджав ноги, и смотрела на Каллисту с той особенной, хищной усмешкой, которую она носила как маску. Её глаза блестели в полумраке.

— Ну что, Блэк, — протянула она, растягивая слова, — как тебе живётся сиротой?

Гермиона резко подняла голову.

— Карен! — одёрнула она, но та только отмахнулась.

— Что? Я просто спросила. Интересно же, каково это — остаться одной, без родителей.

— Заткнись, — тихо сказала Саманта, дёргая её за рукав.

— А что такого? — Карен пожала плечами, не сводя глаз с Каллисты. — Говорят, твоего отца убили прямо на глазах. А мать… тоже погибла. Какая трагедия.

Каллиста не поднимала головы. Она продолжала складывать вещи, но пальцы её дрожали.

— Интересно, ты винишь себя? — продолжала Карен, и её голос стал вкрадчивым, почти ласковым. — Что не успела? Что не спасла? Или винишь Поттера?

— Карен, прекрати! — Гермиона вскочила, её лицо раскраснелось от гнева. — Ты не имеешь права…

— Я имею право говорить всё, что думаю, — перебила Карен, и её усмешка стала шире. — Тем более что это правда. Сириус Блэк был предателем, его посадили в Азкабан за убийство тринадцати человек. А твоя мать… Кассандра Поттер, да? Она ведь была подружкой предателя. Неудивительно, что они оба сгинули.

Каллиста замерла.

В комнате стало тихо — так тихо, что слышно было, как потрескивают догорающие свечи.

— Что ты сказала? — спросила Каллиста, и голос её прозвучал глухо, почти безжизненно.

— Я сказала, что твой отец был предателем, — повторила Карен, выделяя каждое слово. — И твоя мать — такая же.

Каллиста медленно подняла голову. Её глаза —  потемнели, став почти чёрными.

— Не смей, — прошептала она.

— Что? Правда глаза колет? — Карен рассмеялась. — Ты вся в них. Такая же никчёмная, такая же…

Каллиста не помнила, как вскочила. Не помнила, как схватила с кровати подушку и швырнула в стену. Не помнила, как сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до крови.

— КАРЕН, ЗАТКНИСЬ! — закричала Гермиона, но та не слушала.

— Да ладно вам, — продолжала Карен, наслаждаясь своей властью. — Она же даже не плачет. Наверное, рада, что избавилась от них. Теперь она — Блэк. Последняя из рода. Какая честь… какое наследство перепало.

Каллиста вылетела из комнаты.

Она не помнила, как оказалась в коридоре. Не помнила, как бежала по лестницам, не разбирая дороги. В ушах стучала кровь, перед глазами плыли слёзы, но она не плакала. Не могла.

Дневник Регулуса она прижимала к груди, как единственное спасение.

Коридоры Хогвартса были пусты — студенты уже разошлись по спальням, и только портреты провожали её удивлёнными взглядами. Каллиста свернула на третьем этаже, туда, где за старой статуей одноногой ведьмы начинался потайной проход.

Она знала этот путь наизусть. Тогда она впервые встретила здесь отца — в облике огромного чёрного пса.

Он смотрел на неё своими грустными глазами. Она не знала тогда, кто это. Знала только, что пёс не причинит ей вреда.

А потом, через много месяцев, она узнала правду.

Каллиста скользнула в узкую щель между камнями и оказалась в маленькой, тесной комнатке без окон. Здесь пахло пылью и старым деревом. Здесь было темно, и только слабый свет из коридора пробивался сквозь щели.

Она сползла по стене на пол, прижала дневник к груди и закрыла глаза.

— Папа, — прошептала она в темноту. — Мама. Простите меня. Простите, что я не получается быть сильной..

Она не плакала. Слёзы кончились ещё в июне. Но внутри было пусто — так пусто, что, казалось, эхо разносилось по всем уголкам души.

Она сидела так долго — час, два, три. Не знала. Время потеряло значение.

А где-то в замке, в гостиной Гриффиндора, Гермиона рвала и метала.

— Ты идиотка, Карен! — кричала она, сжимая кулаки. — Ты хоть понимаешь, что наделала?

— Я ничего не делала, — пожала плечами Карен, но в её глазах уже не было прежней уверенности. — Я просто сказала правду.

— Ты… — Гермиона не могла подобрать слов.

— Она сама виновата, — продолжала Карен. — Нечего раскисать.

Саманта молчала, глядя в пол.

— Если с ней что-то случится, — сказала Гермиона тихо, — я тебя лично… — она не договорила.

Схватила мантию и выбежала из спальни.

Каллиста открыла глаза.

В комнатке было всё так же темно, и только где-то далеко слышался шум приливов — вода билась о скалы внизу, под замком.

Она посмотрела на дневник, который всё ещё прижимала к груди. Кожаный переплёт был тёплым, почти живым.

— Что бы ты сделал, Регулус? — прошептала она.

Дневник молчал. Но Каллиста знала ответ. Регулус терпел. Терпел, пока не понял, что терпение — это путь в никуда.

Каллиста не знала, что выберет она. Но знала, что сейчас — просто не может вернуться.

Она осталась сидеть в темноте, слушая, как бьётся о скалы вода, и думая о том, что, может быть, когда-нибудь всё наладится.

Не сейчас. Но когда-нибудь.

Каллиста не знала, сколько времени просидела в темноте. Может, час. Может, всю ночь. Она слышала, как за стеной шумит озеро — вода билась о камни, успокаивая, усыпляя. Дневник Регулуса лежал на коленях, раскрытый на последней прочитанной странице, но она не видела букв — только размытые чёрные строчки.

В проходе послышались шаги.

Каллиста напряглась, но не шелохнулась. Она знала, кто это. Знала по лёгкому, почти неслышному дыханию, по шороху мантии, по запаху — лаванда и старые книги.

— Ты здесь, — сказала Гермиона, останавливаясь у входа.

Каллиста не ответила.

Гермиона помедлила, потом шагнула в темноту и села рядом. Прислонилась спиной к холодной стене, вытянула ноги и положила голову на плечо Каллисты.

— Я искала тебя везде, — сказала она тихо. — Обыскала весь замок. Думала, ты в Выручай-комнате. Или в башне. Или у озера.

— Я здесь, — ответила Каллиста.

— Я знаю.

Они помолчали. Где-то далеко пробили часы — два удара, потом три. Каллиста потеряла счёт.

— Ты в порядке? — спросила Гермиона.

— Нет, — честно ответила Каллиста.

Она взяла Каллисту за руку — холодную, дрожащую — и сжала её пальцы.

— Ты можешь мне всё рассказать, — сказала она. — Я никому не скажу. Даже Гарри.

Каллиста молчала. Слова застряли в горле — колючие, острые, они царапали изнутри.

— Я вижу их каждую ночь, — наконец выдохнула она. — Родителей.

Гермиона замерла.

— Папа стоит по ту сторону арки. И улыбается. А я не могу до него дотянуться. Я кричу, бегу, но стена между нами — она не рушится. А потом… потом появляется мама. Она протягивает руку, и я уже почти касаюсь её, и она начинает душить меня.  — Каллиста сглотнула. — Каждую ночь. Каждую, Гермиона.

— Мне так жаль, — прошептала Гермиона.

— Я не могу спать. Я боюсь закрыть глаза. Потому что знаю — он придёт. Этот сон. Всегда.

— Ты рассказывала кому-нибудь? Ремусу?

— Он знает. Он слышал, как я кричу по ночам.

— А Гарри?

Каллиста вздрогнула.

— Нет.

— Почему?

— Потому что он… — Она замолчала, подбирая слова. — Потому что когда я смотрю на него, я вижу тот день.

— Он не виноват, — тихо сказала Гермиона.

— Я знаю. — Голос Каллисты дрогнул. — Я знаю, что не виноват. Но я не могу… не могу смотреть на него, чувствуя эту боль. А потом я злюсь на себя за это. И ненавижу себя ещё больше.

— Ты не должна себя ненавидеть.

Каллиста повернулась к ней, и в тусклом свете, пробивающемся из коридора, Гермиона увидела её глаза — красные, опухшие, полные отчаяния.

— Мои родители мертвы. А я отталкиваю единственного человека, который пытается меня поддержать. Я заслуживаю ненависти.

— Нет, — твёрдо сказала Гермиона. — Ты заслуживаешь любви, Калли. И времени. И права быть слабой.

— Я не могу быть слабой. Если я буду слабой — кто будет помнить их? Кто будет сражаться?

— Ты будешь помнить. И ты будешь сражаться. Но не сейчас. Сейчас ты просто должна быть.

Каллиста закрыла глаза. Слёзы, которых она так долго сдерживала, наконец потекли по щекам.

— Я так скучаю по ним, — прошептала она. — Каждое утро я просыпаюсь и думаю: «Сейчас зайду на кухню, а мама уже варит кофе». И каждый раз понимаю, что никого нет.

— Я знаю, — сказала Гермиона, обнимая её. — Знаю.

— Я не знаю, как жить дальше.

— Ты будешь жить. День за днём. Час за часом. А когда будет совсем тяжело — я приду. Обещаю.

Они сидели в темноте, обнявшись, и Каллиста чувствовала, как боль понемногу отпускает. Не уходит — но становится немного тише, немного спокойнее.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, — ответила Гермиона. — Ты не одна, Калли. Даже когда тебе кажется, что это не так.

— А Гарри? — спросила Каллиста, и голос её дрогнул. — Что мне делать с Гарри?

— Поговори с ним, — сказала Гермиона. — Не сейчас. Когда будешь готова. Но не тяни слишком долго. Он тоже страдает, Калли. Он винит себя. Думает, что ты ненавидишь его.

— Я не ненавижу его.

— Но он не знает.

Каллиста замолчала, глядя в темноту.

— Может, ты права, — сказала она наконец. — Может, пора.

— Не сегодня, — мягко сказала Гермиона. — Сегодня — отдохни. Завтра будет новый день.

Она помогла Каллисте подняться, поправила её мантию и взяла за руку.

— Пойдём, — сказала она. — Я провожу тебя в спальню. И если Карен скажет хоть слово…

— Не надо, — перебила Каллиста. — Она не стоит того.

— Пусть только попробует, — упрямо сказала Гермиона, но Каллиста почувствовала, что подруга улыбается.

Они вышли из потайного прохода и пошли по пустому коридору. Факелы догорали, отбрасывая последние блики на каменные стены.

— Гермиона?

— М?

— Спасибо, что ты есть.

— Всегда пожалуйста.

Они поднялись в гостиную Гриффиндора, и Каллиста, прежде чем войти, обернулась.

— Ты правда думаешь, что однажды всё наладится?

— Думаю, — ответила Гермиона. — Обязательно.

Каллиста кивнула и шагнула за портрет.

В спальне было тихо. Карен спала, свернувшись калачиком, и даже во сне её лицо было напряжённым. Саманта уже давно заснула, уткнувшись носом в подушку.

Каллиста села на кровать, достала дневник Регулуса и открыла его на первой странице. Слова, написанные дрожащей рукой мальчика, который когда-то выбрал тьму, а потом попытался всё исправить, смотрели на неё с пожелтевшего пергамента.

«Тот, кто ищет правду, должен быть готов заплатить за неё».

lada_aberfort - мой тгК где вы сможете найти новости по поводу новых фанфиков и спойлеры к новым главам.
Также, не забывайте ставить ⭐ и комментарий, мне очень важно знать, что вы думаете))