Black?

За окном лил дождь. Холодный, мокрый, бесконечный — такой же серый и унылый, как всё вокруг. Капли барабанили по подоконнику, стекали по стеклу мутными ручьями, размывая очертания лондонских крыш за окном. Ветер задувал в неплотно закрытую форточку, и шторы, лёгкие, почти прозрачные, начинали бешено плясать, словно призраки, которых никак не могли успокоить.

Каллиста не вставала, чтобы закрыть окно. Она лежала на кровати, свернувшись калачиком, и смотрела в одну точку на потолке, где уже несколько дней висела едва заметная трещина. Раньше она просила Ремуса заделать её — он обещал, но всё забывал. Теперь Каллисте было всё равно.

Шторы развивались от ветра, и их край, тяжёлый, бархатный, сшибал со стола стопку писем от друзей. Пергаменты веером разлетались по полу, падая на вытертый ковёр, скользили по паркету, забивались под кровать. Каллиста не обращала на них внимания. Там были письма от Гарри, от Гермионы, от Рона, от Джинни, даже от Полумны. Результаты СОВ, которые она открыла, мельком глянула и отложила — все оценки были высокими, но это уже не имело значения.

Чемодан стоял в углу комнаты, так и не разобранный после возвращения из Хогвартса. Тёмно-синий, с потёртыми углами, он всё ещё был набит школьной формой, учебниками, пергаментами. Каллиста открыла его один раз, в первый день, чтобы достать палочку, и с тех пор даже не смотрела в его сторону. На крышке чемодана всё ещё висела наклейка с изображением пушистого котика  — та самая, которую ей подарил Гарри, когда они только начали дружить. Каллиста заметила её краем глаза и отвернулась.

В вазе, которую Ремус поставил на подоконник в первый же день её переезда, стоял когда-то пышный букет полевых цветов — жёлтые ромашки, синие колокольчики, белые лилии. Теперь от них остались только сухие стебли, листья давно осыпались и лежали коричневой трухой на подоконнике, на полу, на батарее. Вода в вазе испарилась, и стебли стояли в сухой пыли, тонкие, ломкие, похожие на пальцы мертвеца. Каллиста не выбросила их. Ей казалось, что если она уберёт этот букет, то признает, что лето закончилось. Что родители не вернутся. Что жизнь, какой она знала её раньше, никогда уже не станет прежней.

Она лежала на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в одну точку на потолке. Её глаза — некогда яркие, живые, голубые, как у матери, — сейчас казались тусклыми, выцветшими, словно дождь за окном вымыл из них все краски. Она не плакала. Слёзы кончились ещё неделю назад. Теперь была только пустота — тягучая, липкая, как та грязь на лондонских улицах, в которой увязают колёса машин.

Ей казалось, что если она начнёт жить как раньше, то предаст их. Предаст папу, который улыбнулся ей в последний раз. Предаст маму. Как можно смеяться, если их больше нет? Как можно радоваться солнцу, дышать полной грудью, строить планы на будущее — если они не увидят этого никогда?

Каллиста сжалась в комок, обхватив колени руками, и уткнулась носом в плечо. Свитер, который на ней был — старый, синий, с вышитой на рукаве совой, подарок мамы на Рождество — пах домом. Гриммо. Камином, пылью. Она не снимала его уже три дня, и Ремус не говорил ни слова.

Бакс тихо ухнула из клетки, стоящей на комоде. Сова смотрела на хозяйку своими круглыми жёлтыми глазами и иногда перебирала лапками, шурша газетой на дне клетки. Каллиста знала, что Бакс голодна — кормушка была пуста уже второй день. Но она не могла заставить себя встать и насыпать корм.

— Прости, — прошептала она в тишину. Сова ухнула в ответ, и Каллисте показалось, что Бакс её понимает.

За окном дождь усилился. С крыш соседних домов хлестали потоки воды, внизу, на мостовой, шумели машины, где-то кричали дети, но здесь, в этой маленькой комнате, было тихо. Только ветер гулял по углам, да шторы хлопали о подоконник.

Каллиста закрыла глаза и представила, что она не здесь. Что она на Гриммо, рядом родители, они что-то рассказывают из своего подросткового возраста. Потом о чем-то спорят и папа говорит ей: «Идём пить чай, принцесса».

Но когда она открыла глаза, никого не было. Только дождь, и ветер, и сухие стебли цветов, и чемодан в углу, который так и не был разобран.

Каллиста медленно села на кровати, опустив ноги на пол. Пол был холодным, и она почувствовала, как босые ступни касаются рассохшегося паркета. Она посмотрела на свои руки — бледные, с тонкими синими венами, с серебряным браслетом на запястье. Браслет отца. Единственное, что осталось.

Она поднялась, подошла к окну и положила ладонь на холодное стекло. Дождь за стеклом был таким же холодным, как и её пальцы. Каллиста смотрела на размытые силуэты домов и думала о том, что когда-нибудь — может быть, не сейчас, но когда-нибудь — она снова сможет чувствовать. Сможет улыбаться. Сможет жить.

Но не сегодня.

Сегодня она просто стояла у окна, глядя на дождь, и позволяла себе быть слабой. Хотя бы на один вечер.

Ремус заглянул в комнату Каллисты около полудня. Дождь наконец прекратился, и в окно пробивались робкие лучи солнца, ложась на пол золотистыми полосами. Каллиста сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене. Она даже не заметила, как он вошёл.

— Калли, — тихо позвал он, присаживаясь на край кровати. — Я приготовил завтрак. Ну, скорее обед уже. Ты должна поесть.

— Не хочу, — ответила она, не глядя на него.

Ремус вздохнул. Он знал, что спорить бесполезно, но не мог сдаться. За эти полтора месяца он изучил её привычки, её слабости, её боль. И он знал, что иногда нужно просто быть рядом.

— Я испёк твой любимый пирог, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — С яблоками и корицей. Помнишь, ты говорила, что мама пекла такой?

Каллиста дёрнулась, словно от удара. Ремус пожалел о своих словах, но было поздно.

— Прости, — сказал он. — Я не хотел…

— Всё в порядке, — перебила Каллиста, и на её лице появилась натянутая, почти болезненная улыбка. — Я спущусь. Спасибо.

Она поднялась и вышла из комнаты, оставив Ремуса одного. Он смотрел ей вслед и чувствовал, как сжимается сердце. Она улыбалась, но это была не та улыбка, которую он помнил — живая, искренняя, тёплая. Это была маска, которую она надевала, чтобы не расстраивать его.

В маленькой кухне пахло выпечкой и корицей. На столе, накрытом клетчатой скатертью, стояла тарелка с пирогом — румяным, с золотистой корочкой, посыпанным сахарной пудрой. Ремус всегда умел готовить, когда хотел кого-то утешить.

Каллиста села за стол, отломила маленький кусочек и поднесла ко рту. Пирог был вкусным — тёплым, сладким, почти таким, как у мамы. Но она не чувствовала вкуса. Жевала механически, глядя в окно, где небо потихоньку светлело.

— Вкусно, — сказала она, когда Ремус вопросительно посмотрел на неё. — Спасибо.

Она улыбнулась снова — той же натянутой улыбкой, которая не доходила до глаз. Ремус открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Он знал, что не может заставить её чувствовать то, что она не чувствует.

— Я пойду, — сказала Каллиста, вставая. — Прогуляюсь.

— На кладбище? — спросил Ремус, и она кивнула. — Будь осторожна.

Она накинула плащ и вышла, оставив дверь слегка приоткрытой. Ремус смотрел на тарелку с пирогом, от которого она откусила всего один раз, и думал о том, что время — единственное лекарство, которое здесь может помочь. Но времени нужно много. А пока — он будет рядом. И будет печь пироги.

Кладбище Годриковой Впадины встретило её тишиной. Дождь прошёл, и воздух стал свежим, прозрачным, с запахом мокрой земли и цветов. Солнце пробивалось сквозь облака, и его лучи золотили старые надгробия, превращая их в молчаливых стражей, которые видели слишком много горя. Где-то вдалеке пела птица — одну-единственную, негромкую, почти траурную мелодию, и этот звук, живой и чистый, казался неуместным среди каменных плит и увядших венков.

Каллиста шла по мокрой траве, не замечая, как вода просачивается сквозь подошвы ботинок, холодит ступни, поднимается выше, пропитывая края мантии. Она знала этот путь наизусть — каждый камень, каждую трещинку на дорожке, каждый покосившийся крест. С закрытыми глазами могла бы пройти, потому что ноги сами несли её туда, где под холодной землёй лежали те, кто когда-то называл её дочерью.

Она дошла до могилы родителей и опустилась на колени.

Свежих цветов не было — она не купила их сегодня. Ей показалось, что лилии, которые она приносила каждую неделю, уже не нужны. Они не вернут их. Ничто не вернёт. Цветы вянут, лепестки осыпаются, остаются только голые стебли — как и в её жизни, где всё яркое, живое, тёплое вдруг превратилось в сухую, ломкую память.

Она сидела, глядя на имена, выбитые на камне:

«Сириус Блэк. 1959-1996».

«Кассандра Поттер. 1960-1996»

Кассандра Поттер. Не Блэк, хотя всю жизнь она была Блэк по духу, по той дикой, безумной любви, которую питала к Сириусу. Кассандра Поттер. Каллиста смотрела на эти буквы и чувствовала, как сжимается сердце.

Два имени. Два человека. Две жизни, оборвавшиеся слишком рано. И одна жизнь, которая продолжалась — её, Каллисты, — и которая казалась теперь бессмысленной и пустой.

— Привет, папа, — прошептала она, и голос дрогнул. — Привет, мама. Я снова здесь.

Она не знала, что ещё сказать. Слова кончились ещё на прошлой неделе, когда она сидела здесь же, под холодным дождём, и пыталась вспомнить их лица — чёткие, живые, не размытые пеленой слёз. Она боялась, что забудет. Боялась, что однажды проснётся и не сможет представить, как папа улыбался. Как мама обнимала её, когда она плакала из-за первой школьной неудачи. Как они смеялись вместе, сидя у камина на Гриммо.

Она закрыла глаза, и перед ними возникло лицо отца. Живое. Глаза, в которых всегда горел огонь. Улыбка, которая появлялась, когда он смотрел на Кассандру. Руки, которые обнимали её. «Ничего, принцесса, — сказал он тогда. — В следующий раз всё получится».

А мама. Мама, которая брала её за руку, когда они гуляли по Годриковой Впадине, и рассказывала истории о Джеймсе и Лили. «Они были такими молодыми, — говорила она. — Такими влюблёнными. И они любили тебя, Калли. Ещё до того, как появился Гарри».

Каллиста открыла глаза и посмотрела на могилу. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их.

— Я не знаю, как жить дальше, — прошептала она. — Я не знаю, как быть без вас. Каждое утро я просыпаюсь и думаю: «Сейчас зайду на кухню, а мама уже варит кофе». Каждую ночь я слышу папин голос, который говорит: «Спокойной ночи, принцесса». А потом я понимаю, что никого нет. И что никогда уже не будет.

Она замолчала. Тишина вокруг была густой, почти осязаемой. Только птица всё пела где-то вдалеке, и этот звук казался насмешкой над её горем — таким живым, таким простым, таким естественным.

— Я злюсь на вас, — сказала Каллиста, и её голос задрожал. — Злюсь, что ушли. Злюсь, что оставили меня одну. Злюсь, что не успели… не успели ничего.

Она ударила кулаком по земле — не сильно, но больно. Грязь прилипла к пальцам, холодная, липкая.

— А потом я чувствую вину, — продолжила она. — Потому что вы не хотели уходить. Вы сражались. Вы отдавали жизни за тех, кого любили. И я не имею права злиться. И не имею права просить вас вернуться. Потому что это… это было бы эгоистично.

Она подняла голову к небу. Солнце пробивалось сквозь облака, и его лучи слепили глаза.

— Я не знаю, во что теперь верить, — сказала она. — Вы учили меня, что добро побеждает зло. Что любовь сильнее смерти. Что семья — это главное. А теперь… теперь я одна.

Она замолчала, чувствуя, как внутри разливается пустота.

Она положила руку на холодный камень и задержала её там на мгновение.

— Я люблю вас, — сказала она. — И всегда буду любить.

— Тяжело терять родителей в таком возрасте.

Голос прозвучал мягко, почти невесомо, и Каллиста вздрогнула. Она не слышала шагов — женщина подошла бесшумно, как тень. Она стояла в нескольких шагах, заложив руки за спину, и смотрела на могилы с выражением, в котором Каллиста прочитала не любопытство, а понимание.

Женщина была примерно того же возраста, что и Кассандра — лет сорок. Тёмные волосы с проседью были забраны в небрежный пучок, на лице — тонкая сетка морщин, а глаза — карие, тёплые, с каким-то знакомым блеском — смотрели на Каллисту с состраданием.

— Вы знали их? — спросила Каллиста, вытирая щёки, хотя не заметила, когда начала плакать.

— Давно, — ответила женщина, и в её голосе прозвучала грусть. — Давно, в другой жизни.

Она подошла ближе и опустилась на корточки рядом с Каллистой. От неё пахло дождём и ещё чем-то — полевыми цветами, которые растут у дороги.

— Знаешь, — сказала женщина, глядя на могилу, — твоя мама очень любила лилии. Я помню, как она приносила их в гостиную и ставила в вазу. Говорила, что они напоминают ей о доме.

Каллиста смотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, почти забытое.

— Вы знали мою маму?

— Знала, знала и твою родную маму тоже, — кивнула женщина. — И дружили. Пока… пока всё не изменилось.

Она замолчала, и Каллиста не стала спрашивать, что именно изменилось. Война, наверное. Война меняла всё.

— Я знаю, как тебе тяжело, — продолжила женщина. — Я тоже теряла тех, кого любила. И знаешь, что я поняла?

— Что? — спросила Каллиста, хотя была не уверена, что хочет слышать ответ.

— Что жизнь продолжается. Как бы нам ни хотелось остановить время, как бы ни хотелось лечь и не вставать — мир не ждёт. Солнце встаёт каждый день, и дождь идёт, и цветы распускаются, даже когда нам кажется, что они не должны.

— Но как? — прошептала Каллиста. — Как научиться жить дальше?

— Не сразу, — ответила женщина. — Сначала ты будешь просто существовать. Вставать, умываться, есть, спать. Потом однажды ты заметишь, что солнце светит ярче, чем вчера. Потом — что улыбнулась чьей-то шутке. Потом — что смех не предательство, а память. И однажды ты поймёшь, что они всегда с тобой — не здесь, — она коснулась рукой земли, — а здесь. — Она положила ладонь на грудь Каллисты, туда, где билось сердце.

Каллиста смотрела на неё, и слёзы текли по щекам, но это были другие слёзы — не отчаяния, а облегчения.

— Не зацикливайся на смерти, — сказала женщина. — Они не хотели бы, чтобы ты жила прошлым. Они хотели бы, чтобы ты жила настоящим, там где друзья.

Она поднялась, отряхнула колени и посмотрела на Каллисту с улыбкой — тёплой, печальной, знакомой.

— Мне пора, — сказала она. — Береги себя, Каллиста Блэк.

— Подождите, — Каллиста встала. — Вы даже не представились.

Женщина обернулась, и на её губах появилась загадочная улыбка.

— В следующий раз, — сказала она. — Обязательно.

И ушла — тихо, бесшумно, как и появилась, растворившись в золотистом свете после дождя.

Каллиста смотрела ей вслед, чувствуя, как в груди разливается странное тепло. Она знала это лицо. Она видела его раньше — на старых фотографиях, в комнате Регулуса.

Эйлин Блумс. Та самая, которую любил Регулус. Та, которая пыталась его спасти. Та, которая, наверное, так и не простила себя за то, что не смогла.

Каллиста опустилась на колени перед могилой родителей и прошептала:

— Я справлюсь. Я обещаю.

Каллиста вернулась домой промокшей до нитки. Её волосы, выбившиеся из когда-то аккуратного пучка, прилипли к щекам мокрыми прядями, а края плаща отяжелели от воды и противно хлюпали при каждом шаге.

Она открыла дверь ключом, который Ремус дал ей в первый же день, и шагнула в тёплую, пахнущую деревом и чаем прихожую. Сразу за порогом она остановилась на секунду, прислушиваясь к себе — к тому странному, почти забытому ощущению, что где-то есть место, где её ждут.

Ремус выглянул из кухни, вытирая руки о кухонное полотенце. На нём был старый, выцветший свитер, который, помнится, носила ещё его мать, и домашние тапки. С тех пор, как Каллиста поселилась у него, он изменился — стал мягче, заботливее, словно отец, который боится сделать лишний шаг, чтобы не спугнуть раненого зверька. Он пытался веселить её, рассказывал смешные истории из их с Джеймсом и Сириусом студенческих лет, иногда — редко, но метко — шутил. Иногда Каллиста улыбалась. Иногда — очень редко — почти смеялась.

— Всё в порядке? — спросил он, и в его голосе, как всегда, звучала та осторожная надежда, что сегодня, может быть, она заговорит первой.

— Да, — ответила Каллиста, стягивая с плеч тяжёлый мокрый плащ. Вода с него текла на половик, оставляя тёмные разводы.

Она повесила плащ на крючок, стараясь не смотреть на мужскую куртку, висевшую рядом — когда-то она принадлежала Сириусу, и Ремус хранил её как память. Каллиста знала это, но никогда не спрашивала.

— Ужинать будешь? — Ремус кивнул в сторону кухни, откуда доносился аппетитный запах тушёного мяса и трав. — Я приготовил твоё любимое.

— Нет, спасибо. — Каллиста покачала головой, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом. — Я устала. И хочу спать.

— Ладно. — Ремус не настаивал. Он уже знал, что спорить с ней бесполезно. — Там Бакс письма принёс. Я положил на стол.

Она кивнула, уже повернувшись к коридору, ведущему в её комнату.

— Ответь ему хотя бы раз, — тихо сказал Ремус ей в спину. — Гарри тоже ведь переживает за тебя. Не только ты потеряла близких.

Каллиста замерла на секунду. Пальцы сжались в кулак, потом разжались. Она не обернулась.

— Спокойной ночи, — сказала она и шагнула в темноту коридора.

На столе, все также лежали письма. Ремус поднял все разбросанные пергаменты и письма.

От Гарри — больше десятка. Она узнавала его почерк сразу — торопливый, нервный, с кляксами на полях. Он писал каждый день. Иногда по два раза. В первых письмах были извинения, мольбы о прощении, слёзы, засохшие на пергаменте. В последних — просто строки: «Как ты?», «Думаю о тебе», «Я здесь. Всегда». Она читала их, когда ночью не могла уснуть. Но не отвечала никогда.

От Гермионы — аккуратные, выверенные послания, без единой помарки, с отсылками к книгам, которые, по её мнению, могли бы помочь Каллисте справиться с горем. Философские трактаты о смерти, магические практики исцеления души, даже один фолиант по травологии — «Успокаивающие настои и их применение». Гермиона пыталась помочь так, как умела — через разум. Но Каллисте сейчас было не до разума.

От Уизли — несколько общих писем, где Молли писала о погоде и о том, что пирог с мясом ждёт Каллисту в любое время, Фред и Джордж передавали привет и обещали научить её новому фокусу, когда она вернётся, Рон — всего несколько строк, неуклюжих и тёплых. И от Джинни — отдельное письмо, короткое и горькое: «Я незнаю, что такое терять. Просто знай, что я здесь».

И даже от Полумны пришло два письма. Первое — о том, как она кормит фестралов в лесу и как один из них, по имени Тенебрус, кажется, грустит вместе с Каллистой. Второе — о том, что нарглы перестали вредить её вещам, и что это, должно быть, хороший знак. Каллиста перечитала его дважды и впервые за долгое время почувтала что-то похожее на улыбку.

Она села за стол и взяла в руки очередное письмо от Гарри. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от чего-то другого. Она развернула пергамент и прочитала знакомые строчки: «Калли, пожалуйста, ответь. Я не могу спать. Мне нужно знать, что ты жива. Просто напиши одно слово. Любое».

Каллиста отложила письмо, положила голову на сложенные руки и закрыла глаза. Слёзы не шли. Только пустота.

Она не знала, сколько времени просидела так — час, два, может, всю ночь. За окном стемнело, зажглись уличные фонари, и их жёлтый свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложась на стол полосами.

В дверь тихо постучали.

— Калли? — голос Ремуса был мягким, почти шёпотом. — Я принёс чай. Может, всё-таки выпьешь?

Она не ответила. Через минуту дверь приоткрылась, и Ремус, увидев её сидящей за столом, осторожно вошёл. Поставил чашку с дымящимся чаем перед ней, рядом положил тарелку с печеньем.

— Я знаю, что ты не хочешь есть, — сказал он, присаживаясь на край кровати. — Но выпить чай — это не так трудно. И потом, в печенье я добавил немножко успокаивающего зелья. Совсем чуть-чуть.

Каллиста подняла голову и посмотрела на него. В полумраке его лицо, изрезанное преждевременными морщинами, казалось ещё старше, ещё усталее. Но глаза — добрые, понимающие — смотрели на неё с такой теплотой, что она вдруг почувствовала, как к горлу подступает комок.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, — ответил Ремус. — Ты не одна, Калли. Даже когда тебе кажется, что это не так.

Он встал, поправил сползший плед на её кровати и направился к двери.

— И всё-таки подумай о письме, — сказал он, уже взявшись за ручку. — Не для него. Для себя.

Он вышел, и Каллиста снова осталась одна.

Взяла чашку, сделала маленький глоток. Чай был тёплым, с мёдом и мятой — именно таким, какой она любила. Как мама заваривала. Каллиста закрыла глаза и представила, что Кассандра сейчас на кухне, в доме на Гриммо, и что папа сейчас войдёт и спросит, почему она не спит.

Но когда она открыла глаза, в комнате было всё так же тихо. Только чашка в руках да гора писем на столе.

Она поставила чашку и взяла перо. Достала чистый лист пергамента. Написала: «Гарри».

И замерла.

Что сказать? Что она жива? Что простила его? Что не может забыть? Что каждую ночь видит во сне зелёную вспышку?

Она отложила перо, смяла пергамент и бросила в корзину.

Не сегодня.

Может быть, завтра.

А пока — просто лечь, укрыться пледом и смотреть в потолок, слушая, как за окном шумит дождь. И ничего не чувствовать. Потому что чувствовать было слишком больно.

Ночь в доме Люпина никогда не была спокойной. Не с тех пор, как Каллиста переступила его порог.

Она лежала на кровати, свернувшись в комок под клетчатым пледом, и её дыхание было тяжёлым, прерывистым — как у человека, который борется с чем-то невидимым, но не может победить. Луна за окном скрылась за тучами, и комната утопала в густом, почти осязаемом мраке. Только слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, ложась на пол тонкой золотистой полосой.

Каллиста спала. Но это был не сон — это было погружение в кошмар, из которого она не могла выбраться.

Ей снилась Арка.

Та самая Арка в Отделе Тайн, чёрная, древняя, с шелковистой завесой, которая колыхалась, будто от невидимого ветра, хотя вокруг было тихо. Она стояла перед ней на коленях, и её пальцы впивались в каменный пол, ломая ногти до крови. Где-то рядом кричали — пронзительно, отчаянно, но голоса тонули в гулком эхе, которое разносилось под высокими сводами.

— Папа! — кричала она, но её собственный голос казался чужим, далёким. — ПАПА!

Сириус стоял по ту сторону завесы. Он улыбался — той самой улыбкой, которую Каллиста помнила, пока мир не превращался в разноцветное пятно. Он был живым, настоящим, но между ними была эта проклятая завеса, которую нельзя было пересечь.

— Всё будет хорошо, — сказал он, но слова не долетали до неё — их сжирала тишина. — Я люблю тебя, моя маленькая принцесса.

— Не уходи! — Каллиста рванулась вперёд, но чьи-то руки схватили её за плечи, удерживая на месте. Сильные, холодные руки, которые пахли пылью и смертью. — ПАПА!

Завеса взметнулась, и Сириус исчез. А на его месте появилась Кассандра — бледная, с распущенными волосами, в той самой мантии, в которой она сражалась в последней битве. На её губах застыла кровь, глаза смотрели пусто, невидяще.

— Мама, — прошептала Каллиста, и слёзы хлынули из глаз. — Мама, прости меня.

Кассандра не ответила. Она подняла руку, и на её пальце сверкнуло кальцо. Оно упало на каменный пол и покатился в темноту. Каллиста потянулась за ним, но холодные руки сжали её горло.

— Ты не спасла нас, — прозвучал голос — не мамин, не папин, а чей-то чужой, многоголосый, как хор призраков. — Ты предала нас. Ты осталась. А мы ушли.

— НЕТ! — закричала Каллиста, и крик этот разорвал тишину спальни.

Ремус не спал. Он уже давно привык не спать по ночам — с тех пор, как Каллиста поселилась у него. Он сидел в гостиной с книгой на коленях, но не читал — вслушивался в тишину коридора, ожидая того момента, который наступал каждую ночь.

Сначала он услышал хриплый, сдавленный стон. Потом — шорох простыней, движение в кровати, словно она пыталась освободиться от невидимых пут. А потом — крик.

— НЕТ!

Ремус не помнил, как оказался на ногах. Он бежал по коридору, не зажигая света — знал путь наизусть. Толкнул дверь и вошёл в комнату, где царил полумрак и пахло страхом — острым, солёным, почти осязаемым.

— Каллиста, — позвал он, подходя к кровати. — Калли, я здесь. Ты в безопасности.

Она сидела на кровати, прижавшись спиной к стене, и её глаза — расширенные, безумные — шарили по комнате, не узнавая ничего. Она сжимала плед так, что костяшки пальцев побелели, и дрожала крупной дрожью. Волосы разметались по плечам, на щеках блестели дорожки слёз.

— Ремус, — выдохнула она, и в этом коротком слове было столько отчаяния, что у него сжалось сердце. — Они… они снова умерли. При мне. Снова.

Он сел на край кровати, осторожно, как подходят к раненому зверю, и протянул руку.

— Дай мне свою руку, — тихо сказал он.

Каллиста посмотрела на его ладонь — старую, покрытую шрамами, но такую надёжную. И медленно, словно преодолевая невидимое препятствие, положила свою поверх. Её пальцы были ледяными.

— Это был просто сон, — сказал Ремус, мягко сжимая её ладонь. — Их нет там. Они здесь. — Он коснулся свободной рукой её груди, там, где билось сердце. — Здесь.

— Но мне показалось… — Каллиста всхлипнула. — Я слышала их голоса. Они говорили, что я предала их.

— Это неправда, — твёрдо сказал Ремус. — Ты была рядом. Ты сделала всё, что могла. И они знали это.

Она покачала головой, и слёзы снова потекли по щекам.

— Я не успела. Я никогда ничего не успеваю.

— Ты здесь, — сказал Ремус, пододвигаясь ближе, так, чтобы она могла прижаться к его плечу, если захочет. — Ты жива. Ты дышишь. И это главное.

Каллиста дрожала. Он обнял её — осторожно, словно боясь, что она рассыплется от любого прикосновения. И она, уткнувшись носом в его старый свитер, который пах домом и чаем, постепенно перестала трястись.

— Я не могу больше так, — прошептала она. — Каждую ночь. Каждую ночь я вижу их. И каждую ночь они умирают снова.

— Это пройдёт, — сказал Ремус, хотя сам не был уверен. — Со временем боль становится менее острой. Она не уходит, но ты учишься с ней жить.

— Как ты? — спросила Каллиста, поднимая голову. — Ты тоже терял друзей. Как ты справился?

Ремус помолчал. В полумраке его лицо казалось особенно измождённым, глубокие морщины — особенно глубокими.

— Я не справился, — честно ответил он. — Я просто продолжал жить. Потому что другого выбора не было.

Каллиста кивнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— Я боюсь, — сказала она. — Я боюсь, что забуду их лица.

— Не забудешь, — ответил Ремус. — Такое не забывается.

Они сидели так ещё долго — до тех пор, пока дыхание Каллисты не стало ровнее, а дрожь не утихла. Ремус чувствовал, как её тело тяжелеет — она засыпала, обессиленная борьбой.

Он осторожно уложил её на подушку, поправил плед. Каллиста что-то пробормотала во сне, и он наклонился, чтобы расслышать.

— Папа, — прошептала она. — Не уходи.

Ремус выпрямился и долго смотрел на неё — на эту девочку, которая потеряла слишком много. На её бледное лицо, на сжатые в кулаки пальцы, даже во сне не готовые отпустить.

— Всё будет хорошо, — сказал он тихо, зная, что это неправда. Но иногда ложь была нужнее правды.

Он вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой — чтобы слышать, если она снова закричит.

В гостиной, у камина, его ждала остывшая чашка чая и книга, раскрытая на середине. Он сел в кресло, провёл рукой по лицу и закрыл глаза.

Ночь только начиналась. А завтра будет новый день. И новый кошмар. И снова нужно будет быть сильным — за двоих.

lada_aberfort - мой тгК где вы сможете найти новости по поводу новых фанфиков и спойлеры к новым главам.
Также, не забывайте ставить ⭐ и комментарий, мне очень важно знать, что вы думаете))