Black?

Она не помнила, как вернулась в Хогвартс. Кажется, через каминную сеть. Чьи-то руки тащили её сквозь зелёное пламя, чей-то голос шептал: «Держись, Каллиста, уже почти». Гарри был рядом — она чувствовала его руку на своём плече, но не могла повернуть голову. Не могла ни на что смотреть.

Потом были лестницы. Много лестниц. Бесконечные ступени, которые кто-то преодолевал за неё. Гарри шёл сзади, готовый поймать, если она упадёт. Каллиста не падала. Она двигалась как автомат — ноги переставлялись сами, не спрашивая разрешения.

В спальне горел камин. Кто-то зажёг свечи. Кто-то сорвал с неё мантию. Каллиста не сопротивлялась. Ей было всё равно. На грязную рубашку, на кровь на лице — чужую или свою, она не знала. На спутанные волосы, в которых застряли осколки камня из разрушенного зала.

Она упала на кровать. Не легла — именно упала, как подкошенная, и даже не повернулась на бок. Так и осталась лежать на спине, глядя в потолок широко открытыми, сухими глазами.

Кто-то накрыл её одеялом. Кто-то погасил свечи. Дверь закрылась, и Каллиста осталась одна.

Она лежала и смотрела в темноту. Тени от камина плясали на каменном потолке, и ей казалось, что они складываются в знакомые очертания — худое лицо, длинные волосы, усмешка.

— Папа, — прошептала она в пустоту. Голос сорвался, превратился в хрип.

Никто не ответил.

Она закрыла глаза, и перед внутренним взором вспыхнуло лицо отца. Он улыбался. Последний раз. Там, на платформе, за секунду до того, как зелёный луч ударил ему в грудь. Он улыбался, потому что сражался. Потому что защищал. Потому что был — чёрт возьми — счастлив.

— Пусть это будет сон, — прошептала Каллиста, и голос её дрожал. — Просто кошмар. Я сейчас проснусь, и он будет сидеть в гостиной, пить чай и жаловаться, что Бакс уронил совиную коробку на его голову. Пожалуйста. Пожалуйста, пусть это будет сон.

Она ждала. Секунду. Две. Минуту.

Ничего не менялось. Потолок был всё таким же каменным, тени — всё такими же равнодушными. И никто не входил в спальню, чтобы сказать: «Просыпайся, принцесса, это была шутка».

Она не знала, уснула ли. Или провалилась в какое-то забытьё, где не было ни мыслей, ни чувств, только чёрная, бесконечная пустота. Но вдруг чья-то рука легла на плечо и легонько сжала.

Каллиста распахнула глаза.

Над ней стояла Саманта — чуть хмурая, встревоженная. В полумраке спальни её лицо казалось бледным, почти прозрачным.

— Калли, — позвала она тихо. — Профессор Макгонагалл попросила позвать тебя. Там что-то срочное.

Каллиста не пошевелилась. Мысль о том, чтобы встать, идти куда-то, говорить с кем-то — казалась непосильной. Как поднять гору. Как вычерпать море.

— Каллиста, — Саманта снова коснулась её плеча, на этот раз чуть настойчивее, будто проверяла, жива ли она. — Ты меня слышишь?

— Слышу, — ответила Каллиста. Голос был чужим — хриплым, безжизненным.

Она медленно села. Голова закружилась — мир качнулся, поплыл перед глазами. Горло саднило от криков, которых она не помнила. На губах остался привкус крови и пыли.

— Хочешь, я провожу тебя? — предложила Саманта.

— Нет, — ответила Каллиста. — Я сама.

Она поднялась на ноги. Комната поплыла снова, и она ухватилась за столбик кровати, чтобы не упасть. В висках стучало. Каждый шаг давался с трудом, будто она шла по дну океана.

Когда она выходила за спиной раздался голос:

— Жалкое зрелище.

Карен. Конечно. Кто же ещё.

Каллиста замерла. Внутри что-то щёлкнуло — как спущенный курок.

— Зам… — начала Саманта.

— Заткнись! — не оборачиваясь, прошипела Каллиста. Голос её был низким, страшным, полным такой ярости, что Карен, не договорив, поперхнулась. — Закрой свой поганый рот, Карен. Или я закрою его сама. Навсегда.

Карен ахнула. Саманта, вышедшая следом, тяжело вздохнула, но ничего не сказала.

Каллиста развернулась и пошла дальше. Не оглядываясь. Плечи её дрожали, но она не плакала. Слёзы кончились.

В гостиной Гриффиндора было пусто. Каллиста пересекла комнату, не глядя по сторонам. Ей не нужны были вопросы. Не нужны были жалостливые взгляды. Не нужно было, чтобы кто-то говорил: «Мне так жаль».

Она знала, что они скажут это. Все скажут. А она не хотела слышать.

Кабинет Макгонагалл находился на третьем этаже. Каллиста поднималась медленно, держась за перила. Ноги не слушались, перед глазами всё плыло, и несколько раз она останавливалась, прижимаясь лбом к холодному камню, чтобы не упасть.

У двери она замерла. Глубоко вздохнула. Постучала.

— Входите! — раздался голос Макгонагалл.

Каллиста приоткрыла дверь и шагнула внутрь. Кабинет пах книгами, сушёной лавандой и ещё чем-то горьким — может быть, кофе. Макгонагалл сидела за столом, но при виде Каллисты сразу же поднялась.

— Вы хотели меня видеть? — спросила Каллиста. Голос звучал ровно, даже спокойно. Слишком спокойно для девочки, у которой только что убили отца.

— Да, проходи, дитя моё, — сказала Макгонагалл, и в её голосе не было привычной строгости. — Садись.

Каллиста села. Не на стул — на край, словно была готова вскочить в любую секунду. Глаза она опустила, разглядывая собственные руки — грязные, с запёкшейся кровью под ногтями.

— Я приношу свои искренние соболезнования, мисс Уильямс, — тихо сказала Макгонагалл.

— Вы уже знаете про отца? — спросила Каллиста, не поднимая глаз.

В кабинете повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом.

— Отца? — переспросила Макгонагалл, поправляя очки. В её голосе появилось недоумение. — Нет, я… — она запнулась, и Каллиста наконец подняла взгляд. Лицо профессора было бледным, глаза влажными. — Ваша мать, Каллиста.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, мешая дышать.

— Что? — выдохнула Каллиста. — Что вы сказали?

— Ваша мать, — повторила Макгонагалл, и каждое слово давалось ей с трудом. — Кассандра была убита несколько часов назад. Пожирателями смерти. В Косом переулке.

— Нет, — Каллиста покачала головой. Медленно, будто в трансе. — Нет, вы ошибаетесь. Она… она домой уехала. Она сказала, что поедет домой. Она не могла…

— Дамблдор отправил её в Косой переулок, — голос Макгонагалл дрогнул. — Нужно было забрать одну вещь. Артефакт, который… Это не важно. На неё напали трое. Она сражалась, Каллиста. Она сражалась до конца.

Каллиста смотрела на профессора и не видела её. Перед глазами встала мама — такая, какой она была в последний раз.

Она улыбалась. Мама всегда улыбалась, даже когда было страшно. Даже когда лорд Волан-де-Морт вернулся, а вокруг всё рушилось. Кассандра Уильямс.... Кассандра Поттер умела улыбаться. И у неё были самые тёплые руки на свете.

— Вы уверены? — прошептала Каллиста, и голос её сорвался. — Вы уверены, что это была она? Может быть, ошибка? Может быть, кто-то другой?

— Я видела тело, — сказала Макгонагалл, и слёзы покатились по её строгому лицу. — Мне жаль, Каллиста. Мне так жаль.

Каллиста пошатнулась. Мир качнулся, поплыл, разбился на осколки. Она не заметила, как вскочила на ноги. Как отшатнулась от стола, словно тот мог её ударить. Как упёрлась спиной в книжный шкаф, и тяжёлые фолианты посыпались на пол с глухим стуком.

— Нет, — сказала она. — Нет. Нет. НЕТ.

Это было не отрицание. Это был крик. Крик человека, у которого отнимают последнее. Сначала отец. Теперь мать. За одну ночь. За несколько часов.

— Она не могла умереть, — прохрипела Каллиста, сползая по книжному шкафу на пол. — Она обещала вернуться. Она всегда возвращалась. Всегда.

— Я знаю, дитя моё, — Макгонагалл подошла к ней, опустилась на колени рядом. Её рука легла на плечо Каллисты — сухая, тёплая, дрожащая. — Я знаю.

— Вы не понимаете, — Каллиста подняла на неё глаза. В них не было слёз. Только безумная, дикая надежда. — Она сильная. Она справилась бы. Она убила бы их всех, она…

— Их было трое, Каллиста, — мягко, но твёрдо сказала Макгонагалл. — И они использовали Непростительные.

Слова ударили как пощёчина. Каллиста замолчала. Рот её открылся и закрылся, не издав ни звука.

— Авада Кедавра, — прошептала она. — Как папу.

Макгонагалл не ответила. Не нужно было.

Каллиста сидела на полу, прижавшись спиной к книжному шкафу, и смотрела в пустоту. В голове билась одна мысль, одна картинка: мама. Её мама. С распущенными тёмными волосами, с добрыми карими глазами, с голосом, который пел ей колыбельные, когда она была маленькой.

Мама пела песню, когда у Каллисты был жар. Когда она боялась грозы.

— Она умерла одна, — сказала Каллиста вдруг. Голос её был пустым, безжизненным. — В Косом переулке. Посреди улицы. Я даже не сказала ей, что люблю её.

— Она знала, — прошептала Макгонагалл.

— Откуда вы можете знать? — Каллиста резко повернулась к ней, и в глазах её вспыхнула ярость — слепая, беспомощная. — Вы не знаете! Вы не знаете, что она думала! Что она чувствовала! Она умирала на холодной земле, одна, среди чужих людей, и, может быть, она звала меня! А я ничего не чувствовала!

Она разрыдалась. Не тихо, как раньше, а навзрыд — громко, надрывно, как плачут дети, потерявшие мать. Звук был страшным — нечеловеческим, звериным. Он заполнил весь кабинет, отразился от стен, и Макгонагалл, не выдержав, прижала Каллисту к себе.

— Тш-ш-ш, — зашептала она, гладя её по спутанным волосам. — Тш-ш-ш, дитя моё. Плачь. Плачь, это поможет.

— Ничего не поможет, — прохрипела Каллиста, зарываясь лицом в плечо профессора. — Она умерла. Папа умер. Они оба умерли. Я осталась одна. Совсем одна.

— Ты не одна, — сказала Макгонагалл, и голос её дрожал. — Слышишь меня? Ты не одна. У тебя есть Гарри. Есть твои друзья. Есть я. Есть весь этот замок. Мы не оставим тебя.

Каллиста подняла голову. Лицо её было мокрым от слёз, покрасневшим, опухшим. Но в глазах появилось что-то новое — не надежда, нет. Скорее, страшное, ледяное спокойствие.

— Я хочу увидеть её, — сказала она. — Где она? Где моя мама?

— В больничном крыле, — ответила Макгонагалл. — Мадам Помфри… она сделала всё, что могла. Но было уже поздно.

— Я хочу к ней, — Каллиста поднялась на ноги. Ноги тряслись, но она устояла. — Пожалуйста. Я должна попрощаться.

Макгонагалл кивнула, вытирая глаза.

— Я провожу тебя, — сказала она. — Идём, дитя моё. Идём.

Они вышли из кабинета вместе, и Каллиста не оглянулась. Она шла по коридору, и каждый шаг давался ей с трудом. Но она шла. Потому что мама ждала. Потому что нужно было сказать прощай.

Потому что другого выбора не было.

Больничное крыло встретило её тишиной. Не той спасительной тишиной, в которой можно спрятаться от мира, а тяжёлой, давящей — какой бывает только в комнатах, где кто-то умер.

Мадам Помфри стояла у двери — бледная, с красными глазами. Увидев Каллисту, она шагнула вперёд, словно хотела что-то сказать, но передумала. Только покачала головой и отошла в сторону, освобождая проход.

— Она в последней палате, — тихо сказала Помфри. — Я… я сделала всё, что могла.

Каллиста не ответила. Она прошла мимо, не глядя на медсестру. Каждый шаг давался с трудом — ноги были ватными, и в ушах шумело. Макгонагалл осталась снаружи, сказав что-то мадам Помфри тихим, почти шёпотом. Каллиста не слышала слов. Она слышала только биение собственного сердца — слишком громкое, слишком быстрое.

Палата была маленькой и белой. Белые простыни. Белые шторы на окнах. Белое лицо на подушке.

Каллиста остановилась в дверях.

Мама лежала с закрытыми глазами. Руки сложены на груди — аккуратно, будто кто-то позаботился о том, чтобы она выглядела достойно. Её тёмные волосы распустили и расчесали — они рассыпались по подушке мягкими волнами. На щеках ещё сохранился слабый румянец — последний, уходящий отблеск жизни.

Она выглядела спящей. Только спящей.

— Мама, — прошептала Каллиста и сделала шаг.

Никакого ответа.

— Мама, это я, — сказала она громче, подходя к кровати. — Калли. Твоя Калли.

Тишина. Та самая страшная тишина, которую не нарушит даже дыхание.

Каллиста опустилась на колени у кровати и взяла мамину руку. Рука была холодной. Слишком холодной для живой. Слишком неподвижной.

— Мамочка, — голос Каллисты дрогнул и рассыпался на осколки. — Мамочка, пожалуйста. Открой глаза. Пожалуйста. Я не могу одна. Ты обещала, что будешь рядом. Ты обещала, что никогда не оставишь меня.

Она прижала мамину руку к своей щеке и закрыла глаза. Слёзы текли по лицу, капали на бледную кожу, на белые простыни.

— Прости меня, — прошептала она. — Прости, что не была рядом. Прости, что не защитила тебя. Я должна была быть там. Должна была…

Она не договорила. Слова застряли в горле, превратившись в тихий, сдавленный всхлип.

Каллиста подняла голову и посмотрела на мамино лицо. Смотрела долго — впитывая каждую чёрточку, каждую морщинку, каждую родинку. Боялась забыть. Боялась, что когда уйдёт, образ развеется, как утренний туман.

— Я люблю тебя, мама, — сказала она, и голос её был твёрдым, несмотря на слёзы. — Я всегда тебя любила. И папу. Я люблю вас обоих. И я никогда вас не забуду. Никогда.

Она наклонилась и поцеловала маму в лоб. Кожа была холодной, но Каллисте показалось, что она всё ещё чувствует её запах — лаванду и ваниль, тот самый, что всегда сопровождал её в детстве.

— Прощай, — прошептала Каллиста. — Прощай, мамочка.

Она не знала, сколько времени просидела у маминой постели. Может быть, час. Может быть, вечность. В какой-то момент дверь тихо скрипнула, и в палату вошла Макгонагалл.

— Тебе нужно вернуться в спальню, дитя моё, — мягко сказала она. — Тебе нужно отдохнуть.

— Я не хочу отдыхать, — ответила Каллиста, не поднимая головы. — Я хочу остаться с ней.

— Она бы не хотела, чтобы ты здесь застывала, — голос Макгонагалл дрогнул. — Она бы хотела, чтобы ты жила. Чтобы ты боролась. Чтобы ты сделала так, чтобы их смерть не была напрасной.

Каллиста подняла глаза. В них больше не было слёз. Только решимость — холодная, страшная, взрослая.

— Я сделаю, — сказала она. — Я найду их. Всех. Беллатрису. Волан-де-Морта. Я найду их и заставлю заплатить. Клянусь.

Она медленно поднялась с колен и ещё раз посмотрела на маму. Затем повернулась и пошла к выходу. Не оборачиваясь. Потому что если бы обернулась, то не смогла бы уйти.

Прошло несколько дней. Каллиста не выходила из комнаты. Она почти не ела — если бы не Гермиона, которая заставляла её глотать хотя бы ложку супа, принося еду из Большого зала, она, наверное, уже упала бы в голодовку. Гермиона молча ставила поднос на тумбочку, садилась рядом и смотрела, как Каллиста машинально жуёт, не чувствуя вкуса.

— Ещё немного, — уговаривала она. — Пожалуйста.

Каллиста подчинялась. Ей было всё равно.

Даже Карен и Саманта, с сочувствием смотрели на неё. Карен один раз попыталась что-то сказать, но осеклась и вышла. Саманта просто сидела рядом, когда Гермионы не было, и молчала. Иногда молчание было лучшим лекарством.

Каллиста смотрела в потолок, считала трещины, вспоминала лица родителей. Отец, который называл её «рыбкой», «принцессой». Кассандра, которая обнимала её так крепко, что трудно было дышать. Они ушли. Оба. И она осталась одна — с болью, которая не утихала, с чувством вины, которое разъедало изнутри, с мыслью о том, что она могла бы что-то сделать. Если бы была быстрее. Сильнее. Умнее.

Однажды вечером, когда тишина стала невыносимой, Каллиста наконец вышла из комнаты. Ноги не слушались, но она шла. Она знала, что ей нужно. Идти к нему. Потому что, несмотря на боль, несмотря на обиду, несмотря на всё, что он наговорил в тот вечер, она не могла оставить его одного. Они оба потеряли близких. Они оба страдали. И, может быть, вместе им будет легче.

Гарри сидел на полу в мужской спальне, облокотившись о кровать. Комната была погружена в полумрак, только луна светила в окно, отбрасывая серебристые блики на его лицо. Он выглядел так, будто не спал несколько дней — тёмные круги под глазами, бледная кожа, растрёпанные волосы. В руке он сжимал какой-то пергамент, но не читал его — просто смотрел в одну точку.

— Гарри? — тихо позвала Каллиста, приседая напротив, облокотившись о кровать Симуса.

Он поднял голову. В его глазах была такая боль, что у Каллисты сжалось сердце. Но в следующую секунду боль сменилась раздражением.

— Каллиста, — голос его был хриплым, — оставь меня одного.

— Гарри, я ведь обещала всегда быть рядом, — Каллиста прерывисто вздохнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Сейчас мы нуждаемся в друг друге как никогда. Мы оба потеряли близких людей.

— Каллиста, уйди! — чуть громче сказал он, отворачиваясь. — Мне не до тебя.

— Не отталкивай меня, прошу, — Каллиста пододвинулась ближе, протянула руку, чтобы коснуться его плеча, но он резко отодвинулся.

— Я же сказал — уйди! — закричал он, вскакивая на ноги. — Мне уже надоело выслушивать от тебя это дерьмо! Ты понятия не имеешь, что со мной происходит! Что я чувствую! Что я вижу каждую ночь!

— Я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь, — её голос дрогнул, но она не отступила. Она встала, выпрямилась, посмотрела ему в глаза. — Но я люблю тебя, Гарри.

— Любишь? — он рассмеялся — страшным, пустым смехом, в котором не было ничего, кроме отчаяния. — Тогда оставь меня в покое! Не нужна мне твоя любовь! Не нужна твоя помощь! Ты только путаешься под ногами, мешаешь, дышишь надо мной!

Она побледнела. Каждое слово падало на неё, как камень, но она продолжала стоять. Продолжала смотреть. В её глазах была боль, но она не отводила взгляда.

— Думаешь, ты спасаешь меня? — кричал он, и слёзы капали с его подбородка. — Думаешь, ты — моё спасение? Ты — моя боль! Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я чувствую, как меня разрывает! Потому что я знаю, что потеряю тебя! Что не смогу защитить! Что ты исчезнешь, как все!

— Я никуда не исчезну, — прошептала она, делая шаг к нему.

— ИСЧЕЗНЕШЬ! — он отступил, словно её прикосновение могло его убить. — Все исчезают! Родители! Сириус! Кассандра! Все, кого я люблю, уходят! А ты… — его голос сорвался на хрип. — Ты — единственная, ради кого мне хочется жить. И это самое страшное. Потому что, когда ты уйдёшь, мне не захочется даже дышать!

Она замерла.

— Гарри…

— Ты бесполезная, — выдохнул он, и каждое слово падало в тишину, как нож в сердце. — Твоя любовь — это клетка. Она душит меня, понимаешь? Она не помогает, она убивает! Каждый раз, когда ты рядом, я чувствую себя ещё более никчёмным, потому что не могу дать тебе то, что ты заслуживаешь! Я не могу быть тем, кого ты любишь!

Каллиста молчала. Она стояла, опустив руки, и смотрела на него. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Она слушала. Каждое слово врезалось в неё, оставляя кровоточащие раны, но она не перебивала.

— Ты думаешь, что твоя любовь — это подарок? — продолжал он, уже не контролируя себя. — Это ноша, Каллиста! Я не могу дышать, когда ты рядом! Потому что знаю, что рано или поздно ты тоже уйдёшь, и я останусь один! А я не хочу быть один! Я хочу, чтобы ты ушла сейчас, пока я ещё могу это вынести!

— Ты не один, — прошептала она, но он не слышал.

— Думаешь, ты одна такая, кто потерял родителей! — его голос стал тише, но от этого не менее страшным. — Думаешь, тебе больнее, чем мне? Ты хотя бы знала их! У тебя были годы! А я? Я даже не помню лиц своих родителей! Мне пришлось смотреть на их фотографии, чтобы понять, как они выглядели! У меня никого не было! Никого!

Каллиста вздрогнула, как от удара.

— А теперь, когда у меня появились люди, которые стали мне семьёй, их отняли! И знаешь, кто в этом виноват? Я! Это я привёл их туда! Это я поверил в эту дурацкую ловушку! Я! А ты… — он посмотрел на неё, и в его глазах была такая ненависть, которую она никогда не видела. — Ты только напоминаешь мне о том, что я потерял. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу его. И это убивает меня.

Каллиста покачнулась. Словно земля ушла из-под ног. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла.

— Ты хочешь знать, что я чувствую? — он шагнул к ней, навис над ней, и она почувствовала его дыхание на своём лице. — Я чувствую, что меня разрывает на части. Я чувствую, что схожу с ума. Я чувствую, что если ты ещё раз скажешь мне «я люблю тебя», я закричу. Потому что твоя любовь — это боль. Она напоминает мне о том, чего у меня никогда не было и никогда не будет.

— Перестань, — прошептала она, и её голос сорвался.

— Перестать? — он усмехнулся. — Ты хочешь, чтобы я перестал? Хорошо. Я перестану. Я перестану быть твоим Гарри. Я перестану быть тем, кого ты любишь. Потому что этого Гарри больше нет. Он умер там, в Министерстве, вместе с Сириусом. А здесь только я — пустая оболочка, которая не способна ни на что, кроме как причинять боль.

Она смотрела на него, и в её глазах медленно угасал свет. Тот свет, который всегда горел для него.

— Ты прав, — сказала она тихо, и её голос был ровным, как замерзшее озеро. — Ты прав, Гарри. Я не знаю, что ты чувствуешь. Я не знаю, каково это — потерять родителей, которых ты никогда не знал. Я не знаю, каково это — быть избранным, нести на плечах судьбу всего мира. Я не знаю ничего.

Она перевела дыхание.

— Но я знаю, каково это — потерять родителей, которых ты знал. Которых ты любил. Которые обнимали тебя, когда тебе было страшно. Которые говорили, что всё будет хорошо, даже когда сами не верили в это. Я знаю, каково это — стоять и понимать, что их больше нет. Что ты никогда больше не услышишь их голоса. Что ты никогда больше не увидишь их улыбку.

Каллиста покачала головой.

— Я знаю, каково это — винить себя, — продолжала она. — Думать, что если бы я была быстрее, сильнее, умнее. Я знаю это чувство. Оно живёт во мне. Оно ест меня изнутри. И оно не проходит.

Она сделала шаг назад, отстраняясь от него.

— Но я никогда, слышишь? Никогда не говорила тебе, что твоя боль — это ерунда. Никогда не сравнивала наши страдания. Потому что боль не терпит сравнений. У каждого своя. И то, что для одного — трагедия, для другого — конец света.

— Калли, я не хотел…

— Ты сказал, что моя любовь — это клетка, — её голос дрогнул, но она заставила себя продолжать. — Ты сказал, что она душит тебя. Что я напоминаю тебе о том, что ты потерял. Что ты не можешь на меня смотреть.

Она посмотрела ему в глаза, и он увидел в них то, что убило его окончательно.

— Значит, я уйду. Я сделаю так, чтобы ты больше никогда меня не видел. Чтобы я никогда не напоминала тебе о твоей боли. Потому что, если моя любовь делает тебе больно, значит, это не любовь. Это пытка. И я не хочу быть твоим палачом.

— Калли…

— Никогда в жизни, — сказала она твёрдо, и каждое слово было как удар ножа, — больше не приближайся ко мне, Поттер.

Она развернулась и пошла к двери. Не оглядываясь. Не сбавляя шага.

Гарри смотрел, как она уходит. Её плечи дрожали, но она не обернулась. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, и Гарри остался один.

Он стоял посреди комнаты, среди теней и лунного света, и не мог пошевелиться. Слова, которые он сказал, всё ещё звенели в ушах.

«Твоя любовь — это клетка».

«Ты бесполезная».

«Ты душишь меня».

Он вспомнил, как она смотрела на него — не с гневом, не с обидой, а с пониманием. С принятием. Словно она давно знала, что он это скажет, и просто ждала, когда он наконец сорвётся.

Он вспомнил, как она сказала: «Я знаю, каково это — терять родителей». И он понял, что она действительно знает. Она потеряла обоих. В одну ночь. И он только что сказал ей, что ей больнее, чем ему? Что её потеря ничего не значит?

— Что я наделал? — прошептал он в пустоту.

Каллиста прислонилась к холодной каменной стене и беззвучно заплакала. Она плакала так, как не плакала даже на похоронах. Потому что она потеряла не только родителей. Сегодня она потеряла его. Того, кого любила больше жизни.

Сегодня был последний завтрак перед отъездом. Большой зал, ещё недавно такой праздничный и шумный, сейчас казался Каллисте чужим и холодным.

Каллиста сидела с краю, у самого выхода, так, чтобы в любой момент можно было встать и уйти. Перед ней стояла недопитая чашка сока, и она смотрела на неё, не видя. Пальцы бесцельно водили по скатерти, вычерчивая невидимые узоры.

Она чувствовала на себе взгляды друзей. Гарри — тяжёлый, полный боли и беспомощности. Гермиона — встревоженный, пытающийся найти слова, которых не существовало. Рон — растерянный, не знающий, как помочь.

Но Каллиста старалась не смотреть. Не сейчас. Не здесь. Если она встретится с ними взглядами, то сломается. А она не могла позволить себе сломаться. Не сегодня.

Всю ночь она не сомкнула глаз. Лежала на кровати, глядя в потолок, и слушала, как дышат во сне соседки. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ними возникало одно и то же — лицо отца. Его улыбка. Его последняя улыбка. Та, которой он наградил Гарри, когда они стояли в Арке. А потом — зелёная вспышка. И пустота.

Каллиста моргнула, прогоняя наваждение, и отодвинула чашку. Горло сдавило, кусок не лезло в рот уже вторые сутки.

Не в силах, дальше сидеть, она поднялась, и стул с тихим скрипом отъехал назад. Не глядя на друзей, она вышла из-за стола и направилась к выходу из Большого зала. Шаги отдавались эхом в утренней тишине.

Надо собрать вещи. Чемодан стоял в спальне уже наполовину упакованный — она сделала это ещё вчера, механически, не думая. Только теперь она не знала, куда поедет. На Гриммо? Где никто её не ждал. Где пустые комнаты и портрет сумасшедшей бабки, которая продолжает орать на каждого проходящего. Где пахнет старым деревом и одиночеством.

— Мисс Уильямс! Мисс Уильямс, погодите!

Каллиста обернулась. По коридору, цокая каблуками, спешила профессор Макгонагалл. Её мантия развевалась за спиной, прямоугольные очки блестели в свете факелов, и даже на расстоянии было видно, как она взволнована.

— Профессор? — Каллиста остановилась, чувствуя, как к горлу подступает комок.

Макгонагалл подошла и взяла её за руку — жест, которого она никогда себе не позволяла при посторонних. Её пальцы были тёплыми и сухими, и Каллиста вдруг почувковала, что сейчас расплачется.

— Как вы? — спросила Макгонагалл, и в её обычно строгих глазах читалась такая искренняя боль, что Каллиста невольно сжала её ладонь.

— Всё в порядке, — попыталась улыбнуться Каллиста, но глаза вновь заблестели от слёз, и улыбка вышла жалкой, дрожащей.

— Не надо, — мягко сказала Макгонагалл. — Не надо притворяться. Не передо мной.

Каллиста отвернулась, проморгалась, но слёзы всё равно покатились по щекам.

— Мистер Люпин будет ждать вас на платформе девять и три четверти, — сказала Макгонагалл, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Пока вы поживёте у него. Насколько я помню, вы станете совершеннолетней в ноябре. После этого вы сможете вернуться на Гриммо.

— Да… Я поняла… — Каллиста вытерла щёки тыльной стороной ладони, но слёзы не останавливались.

— Ещё раз примите мои искренние соболезнования, — сказала Макгонагалл, и в её голосе дрогнули нотки, которых Каллиста никогда раньше не слышала. — Сириус и Кассандра были… они были замечательными людьми. И они очень гордятся вами.

Каллиста кивнула, не в силах говорить. Она знала, что если откроет рот, то разрыдается.

Она уже сделала шаг, когда остановилась.

— Профессор, — сказала она, и голос её, на удивление, прозвучал твёрдо. — Я… теперь я Блэк. Каллиста Блэк.

Макгонагалл посмотрела на неё долгим взглядом. В глазах старой ведьмы мелькнуло что-то — гордость? понимание?

— Конечно, — сказала она, кивая. — Каллиста Блэк.

Каллиста развернулась и пошла по коридору, чувствуя спиной взгляд профессора. Шаги звучали ровно, хотя внутри всё дрожало. Она Блэк. Последняя из рода. И она должна быть достойна этой фамилии.

В купе Каллиста сидела одна. Окно было запотевшим, и она смотрела сквозь него на проплывающие мимо поля, леса, маленькие станции, которые мелькали так быстро, что она не успевала их запомнить. Мир за стеклом казался размытым, нереальным — как сон, из которого никак не проснуться.

Она сидела, поджав под себя ноги, и пальцы её бесцельно перебирали тонкий серебряный браслет на запястье — тот самый, который подарил ей отец на прошлое день рождение. Браслет был тёплым от её тела, и она чувствовала подушечками пальцев каждое звено, каждую маленькую гравировку в виде звёзд.

Теперь браслет был единственным, что осталось от него. От них обоих.

Она не привыкла ехать одна. Всё последние годы купе всегда было заполнено — Гарри, Рон, Гермиона, иногда Невилл и Джинни. Кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то читал вслух статьи из «Ежедневного пророка». Иногда они играли в взрывные шахматы, и Рон кричал на фигуры так, что проводник просил их успокоиться. Иногда Каллиста просто сидела, положив голову на плечо Гарри, и слушала, как стучит его сердце.

Сейчас в купе было тихо. Только колёса мерно стучали на стыках рельсов, да за окном изредка пролетали птицы.

И, как ни странно, эта тишина была ей нужна. Не та тяжелая, давящая тишина первых дней, когда каждое молчание казалось ударом. А другая — спокойная, почти целебная. Тишина, в которой можно было просто дышать.

На платформе, она слышала, как Гермиона остановила Гарри и Рона. Голос подруги был тихим, но твёрдым:

— Не сейчас. Пусть придёт в себя.

Рон хотел возразить — Каллиста знала его характер, — но Гермиона, видимо, посмотрела на него так, что он промолчал. И Каллиста была благодарна. За это «не сейчас». За то, что её не заставляли говорить, когда слов не было. За то, что её не заставляли слушать слова утешения, которые ничего не могли изменить.

Бакс, сидевший в клетке на верхней полке, тихо ухнул. Сова наклонила голову, глядя на хозяйку своими круглыми жёлтыми глазами, и Каллиста вдруг почувствовала, что Бакс понимает её. Понимает эту тихую, тягучую боль, которую не высказать словами.

Каллиста чуть улыбнулась — впервые за неделю. Улыбка вышла слабой, почти незаметной, но она была. Она подняла руку и постучала пальцем по прутьям клетки.

— Всё хорошо, — прошептала она. — Мы справимся.

Бакс ухнул в ответ, словно соглашаясь.

Каллиста снова посмотрела в окно. Поезд замедлял ход — приближался к конечной станции. Скоро она увидит Ремуса. Скоро они поедут в его маленький домик, где пахнет старыми книгами и чем-то травяным. Он обещал, что она может оставаться столько, сколько нужно. Что ей не нужно ничего решать. Что она может просто быть.

Каллиста глубоко вздохнула и положила ладонь на браслет, чувствуя под пальцами выгравированные звёзды.

— Я справлюсь, папа, — прошептала она. — Обещаю.

Поезд дернулся, и из динамика раздался голос проводника, объявляющий прибытие на станцию.

Каллиста встала, поправила мантию, взяла клетку с Баксом и чемодан. На пороге купе она задержалась на мгновение, оглядывая пустое пространство, где ещё недавно сидели друзья, шутили, спорили, жили.

— Прощай, Хогвартс, — тихо сказала она и вышла в коридор.

На перроне её ждал Люпин — бледный, с сединой в волосах, которой раньше не было. Он улыбнулся ей, и Каллиста вдруг поняла, что он тоже потерял. Потерял всех — Джеймса, Лили, Сириуса, Кассандру. И всё равно стоял здесь, на платформе, с открытыми объятиями.

Она шагнула к нему, и он обнял её — осторожно, будто боялся сломать.

— Поехали домой, — сказал он.

— Да, — ответила Каллиста. — Поехали.

Она не оглядывалась. Не искала взглядом Гарри, Гермиону, Рона. Хотя чувствовала их взгляды. Не сегодня. Может быть, когда-нибудь — потом. Когда боль станет менее острой. Когда она сможет смотреть на них и не видеть перед глазами ту зелёную вспышку.

Бакс ухнул из клетки, и Каллиста, не оборачиваясь, пошла за Люпиным в новую жизнь. Ту, где не было родителей, но была надежда. Ту, где она была Каллиста Блэк — последняя из рода. И где она должна была научиться жить дальше.

lada_aberfort - мой тгК где вы сможете найти новости по поводу новых фанфиков и спойлеры к новым главам.
Также, не забывайте ставить ⭐ и комментарий, мне очень важно знать, что вы думаете))