48
День: 1570; Время: 7
Она дважды пыталась пробраться в его палату, но её сразу замечали либо охранники, либо заботливые целители. Они заставили её дожидаться утра, но она едва ли сумела сомкнуть глаза. Гермиона никак не могла перестать думать о том эпизоде в беседке. Голос Драко снова и снова звучал в голове. Её собственное признание, та боль. Гермиона не сомневается, что он в ярости, но вдруг он сможет её простить.
Она бросает взгляд на малфоевский список разрешённых посетителей: там значатся её собственное имя и фамилия Люпина. Либо Драко не настолько зол, чтобы держать её на расстоянии, либо так сильно взбешён, что жаждет скорейшей мести. Гермиона проходит по коридору к девятой двери, делает глубокий вдох и толкает створку. И тут же, поверх подноса с больничным завтраком, встречается глазами с Драко. Ба-дам, ба-дам, её сердце ускоряет свой бег, мигание лампочки, отсчитывающее пульс Драко, становится интенсивнее.
У неё не получается осмотреть его целиком. Пижама скрывает его тело почти полностью, оставляя на виду только кисти и шею. Голова Малфоя забинтована — Гермиона помнит, что он обматывался фениксовской повязкой, когда она его нашла. В комнате висит запах зелий; на его шее, под ухом — прямо под отметиной, оставленной её губами, — виднеется кровоподтёк. Челюсть расцарапана, словно в результате падения, из ворота рубахи торчит бинт. Руки покрыты синяками и ссадинами, но пальцы сжимаются в кулаки хорошо. Его глаза открыты. Открытые, впившиеся в неё, настороженные, живые глаза.
Гермиона чувствует, как внутри начинает нарастать волна различных эмоций, среди которых есть место и гордости. Совсем чуть-чуть. Ведь в этот раз она его спасла, и не важно, что сам Драко думает по этому поводу, это стоило того — ведь сейчас он дышит в этой комнате.
Гермиона стискивает руки за спиной, шаркает каблуками по полу. Она хочет подойти ближе, но с каждым шагом её сердце бьётся всё сильнее и того гляди врежется в рёбра. Пользуясь моментом, она рассматривает Малфоя, и, судя по тому, что он не спускает с неё глаз, похоже, он занят тем же самым. Он не думал, что ему ещё предоставится такая возможность. Гермиона это поняла в ту же секунду, как приземлилась на траву, оставив там, позади, своё сердце. Он и мысли не допускал, что эта минута настанет, и Гермиона осознаёт: перво-наперво Драко уцепится за свой гнев, ведь так проще, и он прекрасно знает, что с ним делать. Они оба знают.
— Когда я отсюда выберусь, я тебя убью, — хрипло шепчет он.
— Если мою палочку не починят, у тебя, возможно, появится шанс.
Гермиона была бы осторожнее, не заметь она пустой фиал из-под зелья рядом с подносом: Драко всегда вёл себя спокойнее после того, как всё же решался принять лекарство. Она рада и чувствует облегчение. Сообразив, что к чему, она пользуется удачно выбранным моментом: эмоций в этой палате предостаточно для взрыва, который бы неизбежно произошёл, не будь разум Малфоя затуманен медикаментами и сумей он в полной мере сконцентрироваться на Гермионе.
— Тебе следует пуститься в бега уже сейчас, пока они не упрятали меня в Азкабан.
— Я смогу убежать от тебя попозже.
— Ты бегаешь так, словно пробираешься сквозь потоки грязи, — он вздыхает, и в его груди что-то хрустит. — Я собираюсь заставить тебя пожалеть о том выпущенном заклинании.
— Я не собираюсь об этом жалеть, что бы ты ни сделал. Я рада, что вытащила тебя оттуда. И поступила бы так снова.
— Знаешь, обычно, когда кто-то злится на другого человека, этот другой должен поддакивать, а не бесить ещё больше.
— Что ж, я всегда жила по другим правилам.
Малфой то ли фыркает, то ли смеётся — Гермиона не может разобрать.
— Ты просто невозможная особа, знаешь об этом?
— Да.
Он снова вглядывается в неё, его голос постепенно набирает силу.
— У тебя не было никакого права запускать в меня той хренью. Мне следует проклясть тебя за твою наглость. Грейнджер, я понятия не имею, с чего вдруг в твоей голове зародилась идея включить меня в список своих персональных подвигов, но я не Поттер и не Уизли. И не буду лежать здесь и рассыпаться в благодарностях за то, что ты мне помешала.
Гермиона прищуривается и наклоняется вперёд, прижимая ладонь к животу.
— Малфой, я ничего не портила. Полагаю, ты был слишком занят тем, что гробил себя, чтобы обратить на это внимание! Ума не приложу, когда ты решил покончить жизнь самоубийством, но я на это смотреть не собиралась, так что успокойся.
— Я не ты, Грейнджер... Я не рискую жизнью ради глупостей. Внизу, в туннеле было устройство, которое требовалось активировать для Люпина...
— И рисковать своей жизнью ради этого не глупость? Эт...
— Это война! Все мы каждый день рискуем жизнями. Если бы не я был к этому готов, не оставался бы здесь.
— У тебя даже шансов не было! Твоя ног...
— У тебя не было права принимать это решение!
— А я его приняла! И не жалею об этом, потому что ты здесь, а не в морге, куда бы точно попал! Хочешь меня за это ненавидеть — пожалуйста!
Драко сверлит её сердитым взглядом, его челюсти ходят ходуном; Гермиона хмыкает и таращится в ответ. Она не собирается отступать, хотя наверное, стоило бы. Драко не в состоянии с ней ссориться, и честно говоря, она удивлена, что никто из персонала ещё не ворвался в палату, чтобы посмотреть, что тут случилось. Пробираться сюда и ругаться с ним — грубо и безрассудно: он ранен, одурманен лекарствами и должен спать. Но, находясь с ним рядом, Гермиона всегда слетает с катушек.
— Прости, — Гермиона принимает решение проявить великодушие. Малфой наклоняет голову, словно не смог расслышать, и она поясняет: — За то, что ворвалась сюда и ору на тебя. Подожду, пока тебе не станет лучше.
Гермиона не настолько великодушна, чтобы позволить ему решить, будто она извиняется за то, что вытащила его с поля боя. Она никогда не будет просить за это прощения, как бы Драко ни злился и как бы серьёзны ни оказались его раны. Было просто невозможно бросить его там... Точно так же, как он сам не мог позволить ей остаться.
— Как мило с твоей стороны, — рявкает он, начиная барабанить пальцами по бедру.
— Ты не прислушивался к доводам... — она сердито косится на него, сообразив, что он отбивает секунды до того момента, как она снова подаст голос. На четвёртом ударе он качает головой и злорадно на неё зыркает. — То, о чём ты просил, было невыполнимым.
— Это было так просто. Иди в лес, найди способ убраться оттуда и сваливай. Если только...
— Я имею в виду, оставить тебя, — торопливо перебивает она, пристально рассматривая свои ноги и чувствуя, как жар заливает лицо. — В том состоянии. Там.
Тишина, и может быть, Гермионе только почудилось, но сердцебиение Драко участилось. Или всё дело в смущении, которое замедляет работу мозга: секунды текут неторопливо, в то время как события будто бы ускоряются. Тот эпизод снова всплывает в голове, и Гермиона превращается в комок нервов. Похоже, кровь стремительно несётся по её венам: изнутри распространяется жар, вызывая кожный зуд. Откашлявшись, Гермиона поднимает голову и встречается с Драко взглядом. Она уже дошла до грани — дальше пути нет. Больше нет причин для притворства. Гермиона их не видит.
Драко изучающе оглядывает её, и она уверена, что он читает её, словно открытую книгу, в то время, как по его виду ничего нельзя понять. Он слегка шевелит губами: будто пытается что-то сказать, но сомневается в необходимости это делать. Едва Гермиона впивается в него глазами, он закрывает рот, сжимая губы в тонкую линию. Досадливо рычит и возмущённо начинает:
— Ты самая упрямая, раздражающая, властолюбивая...
— Это я-то властолюбивая? — Гермиона тыкает себя пальцем в грудь и приподнимает бровь. — Если ты хочешь обсудить упрям...
— Не говоря уж...
— Да-да, Малфой. Я тоже тебя ненавижу, — его черты искажает какая-то эмоция, слишком мимолётная, чтобы распознать. — Тебе стоит отдохнуть, — быстро добавляет Гермиона.
— Ты уверена, что не будешь снова впадать в неистовство и дашь мне возможность заснуть целительным сном? — иногда ему нравится эксплуатировать её вину, но она его за это не осуждает, ведь сама поступает с ним точно так же. — Грейнджер, тебе стоит вернуться в свою палату. Ты ужасно выглядишь.
Они сверлят друг друга взглядами, но его глаза затуманены, а веки полуопущены.
— А ты у нас образец для подражания.
— Рад, что ты заметила.
Гермиона трясёт головой и проводит ладонями по своим ногам.
— Ну, я счастлива, что с тобой всё в порядке.
— Надеюсь, ты будешь так же довольна собой, когда я... — он хмурит брови, опускает веки, прижимает пальцы ко лбу.
— Драко? — не сумев скрыть беспокойство, Гермиона делает шаг вперёд.
— Всё хорошо.
Гермиона не сомневается: если бы Драко не раскачивался из стороны в сторону, эти слова прозвучали бы скорее резко, чем хрипло.
Он дёргается, когда её пальцы осторожно обхватывают его руку, отнимая ото лба. Его глаза открываются с трудом: он хмурится и делает слабую попытку отстраниться.
— Засыпай.
Драко старается вырваться, но его дыхание выравнивается, а подбородок за считанные секунды опускается на грудь.
Какое-то время Гермиона просто стоит и смотрит, заражаясь его спокойствием, отслеживая при помощи индикатора сильные и размеренные удары его сердца. Она убирает поднос в сторону, но не решается уложить Малфоя, боясь потревожить его раны. Садится на край кровати и проводит пальцами по его сбитым костяшкам. Её пугает то, как сильно она о нём беспокоится. Она никогда не забудет, как болело у неё в груди, пока Драко стоял в дверном проёме беседки, или как внутренности обдавало огнём — полная противоположность тем чувствам, которые она привыкла испытывать, находясь рядом с ним. Сердце и желудок грозились устроить бунт, тело дрожало, и всё, о чём тогда могла думать Гермиона, это её неготовность мириться с тем, что она больше никогда его не увидит. Ей кажется: развернуться и убежать было самым сложным из того, что ей когда-либо доводилось делать.
Гермиона не собиралась так легко отпускать Драко. И, похоже, она пересекла ту черту, когда это вообще было возможно. От Драко Малфоя никуда не деться. Она всегда будет ощущать его присутствие. Иногда ношей на своей спине, иногда стеклом в руках, но всегда — каждой клеточкой, которые будут качать, гнать жизнь по телу, пока не останется ничего.
Гермиона прикусывает губу и, сгорбившись, — будто так её движения станут осторожнее, — взбивает подушки за его спиной, желая облегчить нагрузку на поясницу. Он спит, не выказывая даже толики недовольства, обычного в те моменты, когда она задевает его во сне. Гермиона задумчиво смотрит на крепко спящего Драко, и одно воспоминание всплывает в её памяти. Это своего рода жульничество, но ей кажется, так можно — она наклоняется вперёд, выдыхает ему в ухо и шепчет те слова, которые хотела бы сказать полностью.
Лампочки, отмеряющие его сердцебиение, тут же начинают быстро мигать, озаряя её лицо бликами, пока сама Гермиона глупо улыбается, застыв около малфоевского уха.
День: 1570; Время: 12
— Дорогая, ты уверена, что с тобой всё в порядке? — Молли принесла домашний суп, но вкус у него какой-то необычный.
— Я в норме.
— Я видел, как ты выпрыгнула из того дома, — Джордж жуёт палочку лакрицы, раздумывая, что сказать дальше. — Должен заметить, это было впечатляюще. Ты исчезла до того, как мы туда добрались.
— Я... Пока я там была, увидела тех, кто нуждался в помощи. И отправилась на поиски.
— Мы не в... Мы так и поняли.
— Мы скучали по тебе, — Гермиона пытается поймать его взгляд, но Джордж, которому некуда деваться, отводит глаза и пялится поверх её головы на дверь.
— Знаешь, у меня есть девушка, — он наконец смотрит на Гермиону, в его зрачках вспыхивает искра, и она выдыхает. Она знает: с ним всё будет хорошо. Рано или поздно все раны затянутся. Другого варианта нет.
— Бедняжка, — замечает она, улыбаясь тому, как его лицо озаряет тень обещания Мести Уизли.
День: 1570; Время: 15
Рон смотрит не столько на, сколько сквозь неё. Он медленно качает головой и изучает свои ноги.
— Привет, Рон.
Он поднимает руку и скребёт шрам на лице. Голос его звучит тихо, хрипло и ломко.
— Комната изменилась, Гермиона.
Она чувствует, как расширяются её глаза, и резко переводит взгляд на целителя, который крутит рукой в воздухе. «Продолжайте, говорите», — сказал он. Гермиона спросила, как это может помочь, и тот ответил, что Рону надо привыкнуть их видеть. Маленькие изменения, шаг за шагом, словно приручение дикого животного. Будто пускание мыльных пузырей и ловля их на ладонь.
— Я знаю. Но это ничего.
Рон поднимает голову — в его глазах полыхает голубое пламя, слова срываются так быстро и резко, что Гермиона сомневается, что слышит английский язык. Рон поворачивается к ней спиной и отходит к стене.
— Они добрались до тебя?
— Чт... Нет.
— Откуда я знаю?
— Потому что я люблю тебя, — она отвечает неразборчиво, но ей приходится проталкивать слова сквозь стиснутое горло.
Его пальцы, прижатые к стене, сжимаются, плечи сутулятся.
— Скажи, что ты нашла его.
Кажется, ей не хватает воздуха. Кажется, она не в силах пошевелиться.
— Ещё нет.
Полная тишина, за которой следует взрыв. Рон пинает стену, лупит по ней кулаком, дёргается в сторону прикроватной тумбочки, хватает её и швыряет, но он слишком слаб, а тумбочка чересчур тяжела — она валится на пол почти около самых его ног.
— У тебя были книги! Я же сказал тебе, где их искать! Кольцо должно было привести тебя туда! — он тянет себя за волосы, вскидывает на Гермиону сверкающие глаза. — Почему ты не пришла? Почему ты не нашла меня?
Кровь бьётся в её венах, что-то огромное и острое застряло в грудной клетке.
— Сейчас я здесь.
Всхлипывая, он смеётся, холодно и разбито. Резко наклоняется, пытаясь подобрать разбросанные по полу вещи, и бросает в Гермиону воздух. Швыряет так яростно, что на шее вздуваются связки, а всё тело по инерции дёргается вперёд.
— Насквозь!
— Я всё равно здесь, — заверяет она, наклоняясь и стискивая руки. Она не знает: это молитва или мольба. — Я зд...
— Оставь меня в покое! Оставь меня в покое! Оставьменявпокоеоставьменявпокоеоставьменя!
Гарри с Гермионой вылетают в коридор, целитель захлопывает за ними дверь, и Гермиона разражается слезами. Гарри хватает её за локоть, подтягивает вверх и упирается глазами в стену за её спиной. Он обнимает её крепко-крепко: его челюсти сжаты, взгляд суров, а пульс бешено колотится возле её мокрой от слёз щеки.
День: 1570; Время: 22
За спиной со скрипом открывается дверь, и Гермиона вытирает лицо. Переводит взгляд с пейзажа за окном на отражение комнаты в стекле и замечает рыжую шевелюру. Удостоверившись, что её никто не увидел, Джинни быстро и бесшумно закрывает створку. Им не положено бродить по больнице посреди ночи.
Гермиона с трудом сглатывает, но её прерывистое дыхание так же красноречиво, как и покрасневшие глаза. Она переполнена эмоциями и с трудом может взять себя в руки — ничто не в состоянии её отвлечь: ни книги, ни телевизор, ни игры. Все те, кого она видела, застряли в том же самом месте, выхода из которого нет. Перед ними лежит пропасть, подобная разверзшейся на коже ране.
В неясном отражении Гермиона едва может разглядеть глаза Джинни, но понимает, что подруга качает головой.
— Гермиона, со мной тебе не нужно притворяться сильной.
Ком в горле снова набухает, и ей приходится трижды сглотнуть, прежде чем получается выдавить ответ:
— Я в порядке.
— Никто не в порядке, — пожимает плечами Джинни, будто это общеизвестная истина, не имеющая особого значения. Она хватает у стены один из стульев для посетителей, жёсткий и пластиковый, и ставит его рядом с Гермионой.
— Где ты раздобыла тапочки?
— Целители меня любят. Думаю, всё дело в рыжих волосах. Я получила эту пару, когда обмолвилась, что у меня мёрзнут ноги.
Гермиона усмехается.
— Мой целитель — женщина, так что...
— У меня тоже. Подмигни ей, кто знает, как оно выйдет?
— Я предпочитаю не заводить дружеских отношений с теми, кому приходится видеть меня голой, чтобы проверить мои раны, — неважно, мужчина это или женщина.
— Малфой об этом уже знает?
Гермиона косится на неё, но подруга ухмыляется, игнорируя этот взгляд.
— Я сказала ему, что люблю его.
Гермиона, моргая, смотрит в окно: она не собиралась затрагивать эту тему, пока слова вдруг сами не сорвались с губ. Луна озаряет её светом, напоминая о причине того признания. О лице Драко в синих сумерках и о том невероятном моменте. Она понятия не имеет, почему почувствовала необходимость кому-нибудь об этом рассказать. Джинни всё равно не поймёт — она и сама до конца не понимает.
— Вот как? — Джинни не выглядит слишком удивлённой, и Гермиона не может не задаваться вопросом: неужели она выдала себя больше, чем ей казалось?
— Да, — шепчет она, поднимая взгляд на луну, а затем встречаясь глазами с Джинни в оконном отражении. — Я пыталась убедить себя в другом. Он... К нему нелегко испытывать подобные чувства. В этой ситуации... А иногда действительно легко. Временами это так просто, вопреки законам логики. Я пыталась внушить себе, что это химический дисбаланс.
— Сработало?
— Нет. Я вру себе не намного лучше, чем своим друзьям. Чаще всего я просто очень хочу в это поверить.
Джинни смеётся и мягко качает головой.
— Что он ответил?
Гермиона сжимает руки, царапая ногтем большого пальца костяшку другой руки.
— Я вроде как ответила на его признание. Что-то типа того. Я имею в виду, однозначно он первым сказал эти слова, я же не произнесла полную фразу. Он вышвырнул меня за дверь беседки и орал, чтобы я убиралась, сказал это до того, как меня вытолкнуть, а я ответила: «Я тоже». Я тоже, — Гермиона машет рукой в воздухе и трясёт головой. — Он просто... смотрел. Даже не выглядел удивлённым. И вот интересно: он что, уже всё понял? Особенно после того, как я позволила ему залезть к себе в голову...
— Он лег...
— Ага. В тот раз он не дал от меня дёру, и я решила, что он ни о чём не догадался. Я ведь... Я ведь вроде и раньше говорила ему об этом. Своеобразным способом. Это было... завуалировано... кое-чем другим.
Глядя в окно, Джинни моргает, её губы постепенно изгибаются, и она, наконец, начинает смеяться.
— Чем?
— Я сказала ему, что я не фронтовая шлюха, — Джинни хохочет ещё сильнее, и Гермиона раздражённо косится на подругу. — После операции... в Италии. Он был зол. Начал... вести себя, словно я... ну, понимаешь, пустое место. Он даже не смотрел на меня. И я заявила, что я не фронтовая шлюха, а потом состоялся какой-то странный разговор, он спросил меня: а что, если он сам такой. Затем... О, прекрати уже смеяться!
— Мерлин, вы оба такие ненормальные!
Гермиона окидывает Джинни сердитым взглядом и сопит.
— Я имела в виду, что испытываю к нему некие чувства. Затем, перед тем как выпихнуть меня из беседки, он... Джинни!
— Прости. Я просто радуюсь, что влюбилась в того, кто не станет признаваться в своих чувствах, заявляя, что он не является шлюхой.
Губы Гермионы дёргаются, в ней начинает пузыриться смех, и она толкает Джинни в плечо.
— Он спросил меня: а что, если он сам такой, а потом сказал, что он не такой, но имел в виду скорее буквальное... Я никогда не говорила, что мы... обычные.
— Это ещё мягко сказано, — улыбка Джинни не спеша тает, и обе подруги поворачиваются к окну. — Страшно, да?
— А ещё глупо, и раздражающе, и... много чего ещё. Но с этим ничего не поделать. Будто я бессильна, и... это больно. Вряд ли это должно приносить боль.
— Но так бывает в любом случае, — пожимая плечами, шепчет Джинни. — Иногда больно настолько, что хочется вырвать это чувство из себя. Но ты этого не делаешь, потому что оно того стоит. Переставая перевешивать боль, оно теряет свою ценность.
— Я бы хотела в этой жизни чего-нибудь попроще...
— Гермиона, ты влюбилась в Драко Малфоя. Ты явно не стремишься к простоте.
Она теребит на пальце отошедший кончик пластыря, на котором налипли пух и ниточки из одеяла.
— Он сказал, что любит меня, — Гермиона знает, что уже говорила это, но чувствует необходимость повторить им обеим. Ведь Драко Малфой тоже в неё влюбился.
Она не знает, что делать со словами, которые продолжает твердить, и чувствами, которые в ней при этом возникают. Не знает, в какой уголок души их спрятать, поэтому и продолжает за них цепляться. И ещё за то, что ей больше не надо прощаться. Что испытывать такие эмоции — нормально, ведь даже если никто этого не понимает и не принимает, понимает и принимает он — во всей их сложности и запутанности, постичь которые способен только Малфой. Что, может быть, теперь у них есть шанс, который они выцарапали, удерживая этот мир на своих плечах.
Джинни смотрит на неё — Гермиона щекой чувствует её пристальный взгляд.
— Ну, он же не настолько идиот. Конечно, да.
Она краснеет и мотает головой. Джинни говорит об этом так, словно это что-то простое, а не то, что встряхнуло до основания весь мир Гермионы. Может быть, она находилась слишком близко к нему и потеряла общее представление в мелочах. Возможно, отступи она дальше, позволь себе сохранить дистанцию, то всё бы поняла ещё до его слов. Иногда ей казалось возможным подобное, виделось, что отношение Драко выходит за рамки привязанности и заботы, но это случалось тогда, когда она сама признавалась себе в собственных чувствах. И начинала думать, что надежда застит ей глаза. Что отчаянное желание истинности этого складывало кусочки происходящего в любовь. Любовь. И может, это и в самом деле просто, но Гермионе кажется, что это самая сумасшедшая штука из всех возможных. В прекрасном смысле. В том самом, в котором огонь светит и греет, при этом ничего не разрушая. Это невероятная, прекрасная штука.
Ветер бросает листья в окно, заставляя отражение комнаты растворяться во внешнем мире. Гермиона повыше натягивает одеяло, колени Джинни прижимаются к её ногам, и обе подруги снова теряются в своих мыслях.
День: 1571; Время: 7
Гермиона нервничает. Заходя в его палату в первый раз, она не настолько сильно переживала, ведь гораздо важнее ей было просто взглянуть на него. Взглянуть и убедиться, что с Драко всё в порядке. Сейчас же Гермиона не может унять нервозность и страх — совсем не тот, к которому она привыкла. А тот, который заставляет её испытывать Малфой, потому что происходящее для них в новинку, но они его признали и больше не игнорируют. Она ощущала это месяцами, знала на протяжении долгого времени. Отдавала себе в этом отчёт настолько, что иногда даже проговаривала всё мысленно, а через пять минут убеждала саму себя, что это ложь, лишь бы только справиться с этими переживаниями.
А теперь знает он. Гермиона стояла там, потерянная и напуганная, и те слова вырвались из её груди. Она должна была хоть как-то рассказать ему, на всякий случай, — ей было важно, чтобы он знал, чем бы это впоследствии ни обернулось. Точно так же, как он сам захотел, чтобы узнала она.
Речь не о войне, не о комфорте, не о том, чтобы цепляться друг за друга, как за единственное живое существо. Речь о том, чтобы держаться, сражаться, потому что это она и он, и так уж случилось, что это что-то да значит. Они оба были слишком уязвимы перед безнадежностью ситуации. Невольно отбросили безразличие и ступили на самый край. Она по-прежнему не уверена, не сорвутся ли они вниз, но пути назад больше нет.
Шагнув в палату, она видит, что Драко сидит на кровати и зашнуровывает ботинки. Он поднимает голову, чтобы посмотреть на посетительницу, и сдувает чёлку, мешающую обзору. Гермиону выпишут через час, и перед уходом из больницы она хотела с ним увидеться, пока он куда-нибудь не исчез, продолжая злиться. Тот факт, что Малфой уходит, означает, что он совершенно точно не находится под действием зелий, а значит, вряд ли будет спокоен и дезориентирован.
— Я думала, тебя не выпишут до завтрашнего утра?
— Да, но... С каких это пор я подчиняюсь приказам? — откликается он с толикой горечи, и Гермиона гадает, связано ли это с ней.
— Действительно.
Он выпрямляется и отбрасывает пряди с лица.
— Ты подстригла волосы.
— Да. Они... Обгорели той ночью. Так что я их обрезала, — она инстинктивно поднимает руку и касается остриженной по плечи копны. — Ты выглядишь лучше.
— Похоже на то.
— Почему они не смазали бальзамом эти царапины? — она касается своего лица в тех местах, где у Драко под щетиной скрываются ссадины.
— Наверное потому, что это не казалось чем-то важным в масштабе всеобщей катастрофы. Думаю, я получил их, когда врезался лицом в дерево, — сердито откликается он.
— Всё ещё злишься, да?
— У тебя не было права так поступать, и ты об этом знаешь.
— У меня были все права.
— Нет, не было. Грейнджер, я самостоятельный человек, которого не надо контролировать. Это была моя жизнь, моё решение и...
— Это было...
— Закрой. Свой чёртов рот. Хоть раз в жизни, Грейнджер. Ты предала моё доверие...
— Что? Малфой, я не предавала твоё доверие! Я...
— Ты воспользовалась моментом... Нет, молчи. Ты воспользовалась моментом, когда я удостоверялся в нашей безопасности, и запустила в меня заклинанием. И потом заставила меня сделать то, что я совершенно точно делать не хотел, а ведь я тебе верил. Ты предала моё доверие.
— Ничего подобного! Я сделала то, что было для тебя правильно: сам ты был таким идиотом, что не мог понять, как именно надо поступить, — кричит она, тыча пальцем в его сторону, ведь всё совсем не так.
Малфой вдруг ухмыляется — резкая смена его настроения даёт повод усомниться, что у него действительно нет травмы головы.
— Твоё гриффиндорское сердечко просто не выдерживает таких слов.
— Они полны драматизма, — но не лишены правдивости, и часть неё переживает по этому поводу.
Драко пожимает плечами.
— Возможно. Но я был настолько взбешён, что хотел вцепиться тебе в горло.
— Однако ты этого не сделал.
— Нет. Не сделал, — он внимательно смотрит на неё. — Если бы кто-то не выполнил то, что должен был сделать я, я бы до сих пор злился, что ты вынудила меня поступить против моей воли.
— Ну, там, в беседке, я тоже не хотела никуда уходить. И вообще-то именно ты буквально вытолкнул меня за дверь, — её сердце бешено колотится, слова набатом стучат в ушах.
— Да, — и судя по той лёгкости, с которой Драко отвечает, он уже это обдумывал. И пусть эта мысль его не успокоила, по крайней мере, он осознал: у него было не так уж много прав злиться из-за её поступка, раз он сам повёл себя точно так же.
Она уж хочет поинтересоваться, кто же лицемерит теперь, но сдерживается. С трудом.
— Так значит, ты на меня больше не сердишься?
Малфой вздыхает, встаёт и поднимает с тумбочки свою палочку.
— Да какая разница, злюсь я или нет, если убить тебя я не могу. Что бы я ни сказал, что бы ни сделал, ты всё равно вернёшься.
— Возможно, — он поднимает глаза на Гермиону, и та делает глубокий вдох. — Тогда ничья?
Он смотрит на её протянутую ладонь и переводит взгляд на чехол, в который засовывает палочку. Не дождавшись рукопожатия, она опускает руку.
— Знаешь, я уже дважды предлагала тебе свою ладонь, и ты дважды от неё отказался. Это очень грубо: я так стараюсь, а ты меня игнорируешь.
Драко выгибает бровь, подаётся вперёд, ловит Гермиону за руку и тащит к себе. Инстинктивно обхватив его кисть пальцами и затаив дыхание, она врезается в него. Он медленно целует её: его рот тёплый и нежный, и лишь в напоре языка чувствуется недавняя злость. Гермиона тает, забывая о сдержанности, и комкает в кулаке футболку на его плече.
Он обхватывает её рукой, и его пальцы впиваются ей в бедро. Потому что они живы, Драко тоже в ней нуждается и тоже не в силах остановить это гигантское, дурацкое нечто. Потому что Гермиона не отпустит его. Потому что она его любит.
Это так нормально и привычно — будто они ничего и не говорили. Гермиона не знает: в принятии ли дело, или в игнорировании произошедшего. Или причина кроется в том, что они всё равно испытывают эти чувства, и неужели есть какая-то разница, что тайное стало явным. В голове у Гермионы вспыхивает вопрос: разве не странно то, что она ждёт каких-то изменений? Ведь это по-прежнему они.
Просто это чувство стало немного сильнее. А ощущение того, что Гермиона может всё разрушить, — слабее. Она держит это в своих ладонях и знает: Драко держит тоже, и ей нет нужды бояться уронить это к их ногам.
Он выдыхает, тянет её за губу и, наконец, разжимает объятия.
— Мои извинения.
Гермиона сердито смотрит на него, стараясь унять дыхание.
— Ты можешь просто сказать «прости»? Это для тебя что-то невозможное?
— Ага, боюсь, что так. Видишь ли, это у меня такая болезнь: я не могу произносить слово на букву «п». Иначе разряды молнии, ударившие с потолка, поджарят мой мозг. Ты действительно этого хочешь?
— Удар молнии? — Гермиона надеется, что веселье не отражается на её лице.
— Да. Этот диагноз мне поставили в очень юном возрасте, — он наклоняется к ней, и вот тогда она вспоминает о своих «проблемах с давлением». — Очень неприятное заболевание.
— Не сомневаюсь, — она пихает Малфоя в плечо, и тот усмехается. — Засранец.
— Бестолочь.
— Почему мы всегда говорим одно и то же? — спрашивает Гермиона, когда они выходят из комнаты, и она всячески старается не замечать его лёгкую хромоту. Которая, наверное, пройдёт через несколько дней: видимо, именно поэтому он и должен был оставаться в больнице до завтрашнего дня. Почему же они не дали ему трость? Но тут в мозгу вспыхивает образ его отца, и вопрос отпадает.
Едва касаясь его локтя, она делает глубокий вдох, её сердце стучит в горле. Всё это похоже на встречу с давно не виданным старым другом: несмотря на кое-какие изменения, которые надо принять, всё знакомо и желанно, и уже спустя кажущееся неимоверно долгим мгновение Гермиона старается вести себя нормально.
— Причина в отсутствии у тебя оригинальности, я вынужден повторяться и пользоваться одними и теми же способами, чтобы поднимать тебя на смех.
— Ты сам-то в это веришь?
— Разумеется.
— Мне кажется, у тебя есть кое-какие проблемы с враньём самому себе.
— Это побочный эффект постоянного общения с тобой. Похоже на болезнь, которая меня постепенно поражает. Скоро я начну всё время краснеть, топать ногами и гневно тыкать пальцем, — Гермиона смеётся, а Драко ухмыляется. — Вот ты веселишься, Грейнджер, а ситуация становится всё страшнее.
— Ну, у меня всегда был план разрушить твою жизнь.
— Он работает.
День: 1571; Время: 9
Люпин замер в ожидании, пока она просматривает список потерь. Кое-какие знакомые люди по Хогвартсу и совместным операциям, но никого из них близко она не знала. Гермиона обнаруживает упоминание нескольких человек, с которыми, похоже, работала, но она не владеет полными данными, чтобы утверждать это наверняка. Каждый раз, читая имя и сомневаясь, она мучается всё возрастающим чувством вины. Ей нужно будет спросить Гарри про Жабьена и Сэма и зайти в ПиП, чтобы проверить: не является ли один из шести упомянутых Гарольдов парнем Лаванды. Единственное имя, которое она знает точно, — это Тонкс, хотя Люпин предупредил, что список не полный, так что ей остаётся только надеяться.
Мелкая тёмная часть неё шепчет, что существует не так уж много людей, о которых она волнуется и кто не вошёл в озвученный Гарри перечень выживших. Просто их не так уж много осталось, но Гермиона старается отбросить эти мысли, пока они её не захватили. В списке содержится множество имён — людей, являвшихся для кого-то целым миром. И пергамент кажется ей неподъёмным.
— Мне жаль... Тонкс. Она... — Гермиона будет скучать по ней. Лёгкость её компании, меняющаяся согласно настроению внешность, неуклюжесть, теплота. Гермионе будет не хватать того, что Тонкс значила для Люпина.
Ремус машет рукой, не смея заговорить, и опускает глаза на бумагу. Гермиона возвращает список, следя за тем, как он проглядывает строчки и впивается взглядом в одну из них. В имя Тонкс, она в этом уверена. Больно видеть дорогое тебе имя в мешанине чужих данных, обозначающих смерть. Она вспоминает Джастина, его три коробки и свои размышления о небе. Это должно значить больше. Каждый из них должен значить больше.
Она вручает Ремусу отчёт о битве, и он откладывает пергамент на край стола. Прошлой ночью Гермиона не спала, ей пришлось трижды переписывать рапорт. Все её мысли и эмоции были в полном раздрае и она постоянно забывала, что делает не запись в дневнике.
— Слышал, что ты сломала свою палочку.
— Да, я перемотала её скотчем, пока не раздобуду новую. Я почти уверена, что починить её не получится.
— Сейчас ты сможешь ею пользоваться только в крайних случаях.
Гермиона открывает рот, чтобы сказать, что палочка точно не сработает, но затем, лязгнув зубами, закрывает его. Она таращится на Люпина до тех пор, пока её зрение не затуманивается, и медленно моргает.
— Сейчас? Ты отстраняешь меня сейчас?
Уголок его рта дёргается вверх, и на губах появляется слабая улыбка, совсем не сочетающаяся с тёмным кругами под глазами и глубокими морщинам на лбу.
— Гермиона, это согласованное отстранение. Той ночью многие Пожиратели Смерти были убиты или захвачены в плен. Мы продолжаем получать от новых пленников информацию и данные о местоположении, всё больше и больше узников оказывается в камерах перед отправкой в Азкабан. Будет сформирована команда, которая займётся поисками тех, кто пустился в бега или укрылся. Но кроме этого...
Её спина врезается в спинку стула, тело деревенеет, а мир вокруг начинает расплываться. Гермиона, не мигая, таращится на Люпина, какая-то пружина внутри закручивается всё туже и туже. В груди нарастает дрожь, горло перехватывает.
— Чт... Люпин, ты что такое говоришь?
— Гермиона, для тебя работы больше не осталось... Война окончена.
Весь воздух вылетает из её легких, и она плачет, не зная, что ещё ей делать в этот момент.