49
День: 1571; Время: 14
Гермиона стоит посреди министерского холла, а вокруг бурлит людской поток. Повсюду слышатся крики, поздравления, смех, сотрудники стремятся пораньше уйти с работы. Празднования уже начались, мальчик-газетчик раздаёт бесплатные номера «Пророка», жирные буквы заголовка кричат о завершении войны. На первой странице улыбающийся министр машет обрадованной толпе.
Но Гермиона также видит двух нахмуренных мужчин у стенки. Замечает женщину, которая вытаскивает палочку — Гермиона тут же напрягается, — чтобы показать её своему другу. Следит взглядом за репортёром, бегущим к группе авроров, и ждёт, что вот-вот появятся яркие вспышки. При звуке криков она усилием воли подавляет желание выхватить палочку. На глаза попадается маленькая плачущая девочка, которую утаскивают в безопасное место, — Гермиона высматривает оранжевую повязку на руке пришедшей на помощь женщины, но это всего лишь мать ребёнка.
— Нет ощущения, что всё закончилось, да?
Гермиона оборачивается на Дина — его левый глаз скрыт повязкой — и качает головой.
— Нет.
— Но так и есть. Они бы не утверждали, что всё закончилось, не будь это на самом деле так. Ты же знаешь паранойю Люпина: если бы он полагал, что остаётся хоть малейшая вероятность, он бы никогда нас не обнадёжил. На этот раз мы с ними расправились. Мы победили, — его голос звучит так, словно он пытается убедить не столько Гермиону, сколько себя. — Пока ещё не осознала?
Мы победили. Победили. Победили? Ведь всё закончилось. Ведь они по-прежнему живы.
— Нет.
Дин пихает руку в карман: левую, чтобы правой в случае необходимости выхватить палочку. Но только в исключительном случае, потому что он тоже участвовал в операции по спасению фальшивого Рона и тоже несёт наказание после окончания военных действий. В той операции, в которой ради неё умер Симус, в которой Симус и Джастин погибли ни за что. А они помогли Пожирателю Смерти проникнуть в Орден, предоставив врагу отличный доступ ко всем данным.
Но они всё равно победили. Верно? Победили. Победили. Это слово незнакомо и на слух, и по ощущениям. Стала ли она победительницей? «Всё кончено», — пытается произнести Гермиона. Всё кончено.
Она прижимает к груди выданные книги и брошюры: заголовок «Выжившие: как жить дальше» чернеет рядом с надписью «Почему мы не должны бояться просить о помощи». В этой же куче бумаг лежит список похоронных служб и контактная информация специалистов в Мунго. Тепло объятия МакГонагалл постепенно исчезает, и она снова повторяет про себя: «Всё кончено».
— Время.
— Всегда.
День: 1571; Время: 16
Она возвращается в белый дом, один из немногих уцелевших. Люпин хотел переправить Гермиону по каминной сети в Нору, но когда она промолчала, окинул её пристальным взглядом — она так и не подняла глаз — и вручил ей портключ. Ремус выдал ей ещё один, переносящий в Министерство, — чтобы она им воспользовалась, когда решит, что готова. Ей просто необходимо немного времени, чтобы постараться привести мысли в порядок. Попытаться справиться с шоком, от которого голова идёт кругом.
Завтра ей нужно показаться в Норе для запоздалого празднования своего дня рождения — на этом настояла Молли. А через два дня Гермиона покинет Уизли и отправится домой. Люпин сообщил, что её родители возвращаются, и при мысли о том, что она наконец их увидит, обнимет, а они предстанут перед ней живыми людьми из плоти и крови, которых можно коснуться, Гермиона не понимает, как же ей быть. Как только она на них насмотрится, сразу посетит библиотеку и набёрет столько книг, сколько получится, — о разуме, жертвах войны и способах исцеления. И плевать на требующееся время — она спасёт Рона, хоть и не сумела сделать этого раньше. Гермионе всё равно: пусть ради этого ей придётся ежедневно бороться в течение двадцати лет. Она не намерена терять своих лучших друзей. Вот они, прямо перед ней, и больше никто не сможет их у неё забрать.
Гермионе нечего упаковывать. Она оставила пару личных вещей в доме Гарри, но случись ей умереть, вряд ли бы набралось больше двух коробок. На ней до сих пор надета больничная пижама — её собственные шорты и рубашка Гарри не пригодны для носки. Но Гермиона всё же сохранила оранжевую полоску папиной футболки, засунув её на дно чехла для палочки.
Выданная на собрании книга, раскрытая на первой главе, лежит на столешнице, но Гермиона слишком увлечена разглядыванием в окне ярких листьев и старой ямы для мусора. Почему-то без других постояльцев и без бремени войны это убежище кажется страшнее. Все вернулись по домам, к своим кроватям и семьям, только Гермиона осталась ждать. Она могла бы отправиться в Нору или в маггловский мир, но найти в себе силы для этого не получается. Сил нет ни на что. В её мозгу вертится лишь список имён, и ей кажется, что именно сегодня вечером она сорвётся.
— Грейнджер?
Она втягивает воздух, будто пробуждаясь ото сна. Выныривает из своих мыслей и оглядывается через плечо на гостиную.
— Да?
Гермиона чувствует себя немного глупо: она не уверена, что его голос ей не почудился, — ответом ей служит тишина. Но она его видит: Драко заходит в комнату, встречается с ней взглядом и опускает глаза к полу.
— Привет, — шепчет она и морщится, недовольная собой.
— Привет.
— Что ты здесь делаешь? — это идиотский вопрос: она же сама видела, как его дом сгорел дотла, а идти ему больше некуда.
Она задумывается: каково это? Выдалась ли у него хотя бы секунда, чтобы осознать, что именно разрушалось в пламени? Считал ли он этот особняк памятником своему прошлому со всеми тёмными и светлыми воспоминаниями, или же воспринял пожар как утрату последнего, что у него имелось? Возможно, это чем-то схоже с её сундуком: воспоминания превратились в обрывки мыслей, которые постепенно исчезнут, не имея материального воплощения. Это нечто ценное, то, что могут не понять другие люди, но что понимаешь ты, не обращая внимания на мнение остальных.
Ей жаль, что Драко лишился дома. Жаль, что все они многое потеряли. Больше, чем она позволяет себе думать, но от ощущений никуда не деться — иногда пустоты оборачиваются великаном, устроившимся на твоей груди, пока ты сам разжимаешь кулаки, проверяя, что же удалось сохранить.
— Мне нужно кое о чём позаботиться.
— О.
— Я увидел твои брошюры возле двери. Уезжаешь? — спрашивает он, расстёгивает мантию и, пройдя вперёд, кладёт её на стол.
— Нет. До завтрашнего утра я никуда не уйду.
Малфой кивает, Гермиона перестаёт делать вид, что читает, и потирает лоб.
— Грейнджер, вода кипит.
— Что? Ой, — она поднимается на ноги и подходит к плите. — Ты счастлив?
— Счастлив? — на секунду Малфой выглядит встревоженным — Гермиона смотрит на него сквозь навернувшиеся слёзы, которые быстро смаргивает.
— Я думаю, что должна быть счастлива. Но я этого не чувствую.
Гермиона вглядывается в него: он изучает пол, его челюсти сжимаются, затем язык его упирается в щёку.
— Почему ты несчастлива?
— Не знаю. Я пытаюсь, — за час до его прихода она тренировала улыбку перед зеркалом, будто наглядная демонстрация работы мышц могла облегчить эмоции, распирающие грудь. — Я просто не знаю, что именно чувствовать. И не знаю, куда теперь двигаться.
— Этого не знает никто.
— Но тот факт, что все испытывают то же самое, не отменяет моих нынешних ощущений.
Он кивает, взглянув на Гермиону, забирает из её рук чайник и ставит его на холодную конфорку.
— Может, тебе стоит перестать пытаться что-то чувствовать, а просто начать переживать свои эмоции.
— Знаю. Знаю, но и ты знаешь меня.
— Да, — потянувшись, он выключает плиту. — Жизнь течёт быстро. Всё пролетает стремительно. Грейнджер, всё, что у нас есть, это случившееся с нами. И ты должна научиться понимать, когда за прошлое надо цепляться, а когда его стóит отпустить.
— А ты это понимаешь?
Он пожимает плечом, просовывает палец под край её футболки и проводит им по голому бедру.
— Не знаю. Я делаю то, что считаю лучшим для себя, и надеюсь, что это сработает.
— А если нет?
— Тогда случится катастрофа. И жизнь начнётся заново... Просто по-другому.
Она тянется и скользит пальцами по его предплечью. Сегодня всё кажется странным, но теперь она винит в этом их жизни: то, через что они прошли, и этот роспуск по случаю окончания боёв, хотя все они по-прежнему изломаны и зациклены на войне.
— У тебя есть планы на сегодняшний вечер? — спрашивает он, делает шаг вперёд и второй рукой касается нижней губы Гермионы.
— Нет, — шепчет она.
— Хорошо, — Малфой обхватывает её затылок, целует, и она корит себя за тот кульбит, что делает её желудок.
Я влюблена в тебя, Драко Малфой. Как тебе такая катастрофа? Гермиона бы хотела задать ему этот вопрос, но время сейчас для этого неподходящее, и она понятия не имеет, наступит ли удобный момент хоть когда-нибудь.
Прижимаясь и оттесняя их обоих назад, он целует её так, словно старается лишить дыхания. Гермиона обхватывает его шею, изучает его рот, прежде чем сплестись языками. Её руки оглаживают сильное тело: забираются под футболку, поднимаются к голове, скользят по спине. Малфой стискивает её ягодицы, притягивает к себе, трётся об её живот.
Драко отстраняется только для того, чтобы стянуть её футболку через голову. И даже не удосужившись стащить её до конца, вовлекает Гермиону в поцелуй, горя нетерпением коснуться её кожи. Она сама вытаскивает одну руку из рукава, тут же цепляется за его плечо, и яростно трясёт второй конечностью, чтобы избавиться от футболки. Драко убирает ладони с её живота и сдавливает полушария грудей. Его язык проходится по её нижней губе и проскальзывает в рот. Руки Гермионы ныряют под его футболку, подушечками пальцев она чувствует жёсткие волоски под его пупком — мышцы живота напрягаются, когда Драко подаётся вперёд. Она добирается до пряжки: ладони трясутся, пока она вытягивает ремень из шлёвок.
Отклонившись, она устраивает голову у него на плече — его рот тут же находит её ухо и, посасывая кожу, прокладывает дорожку из поцелуев на шее. Пальцы Гермионы заняты пуговицей и молнией на его ширинке; она рывком спускает брюки и бельё к коленям, краем глаза замечая стиснутые челюсти и красные губы Малфоя. Выбираясь из штанин, он снова тянет её к себе — она животом чувствует его сильное возбуждение.
— Драко.
— Что? — кажется, ему не хватает воздуха, так же, как и ей самой.
Гермиона мотает головой, обнимая его за шею.
— Мне просто захотелось произнести твоё имя.
Его губы растягиваются в улыбку, она чувствует его усмешку, прежде чем он целует её, зажимая между своим телом и столешницей. Кажется, на пояснице останется синяк — слишком уж сильно врезается доска, — но Гермиона тут же забывает об этом. Она тянет его футболку вверх, дёргает ткань сильнее — Драко не отводит рук, не давая снять одежду. Он бормочет что-то про то, что тряпок слишком много, самостоятельно избавляется от футболки, отбрасывая её куда-то влево, и тут же льнёт к Гермионе.
Его язык скользит между её губами туда-сюда, и ей требуются секунды, чтобы приноровиться к этому ритму, смягчить остроту желания. Его ладони уверенно ползут вверх по спине, чтобы расстегнуть застёжку бюстгальтера. Справившись, Драко обнимает Гермиону за плечи и приникает губами к её шее. Она тяжело выдыхает и сама стаскивает бюстгальтер — Драко тут же наклоняется и целует вершину каждой её груди.
— Мне нужен...
— Что? — низко и глухо шепчет он ей в шею, его язык ласкает небольшой шрам от ожога. Она чувствует себя бессильной, но полностью растворившейся в своих ощущениях.
— Ты.
Он со стоном прихватывает зубами её горло и поднимает голову. Гермиона сомневается, что когда-нибудь сможет привыкнуть к тому, как возбуждённый Драко смотрит на неё. В одном лишь его взгляде, не говоря уж о всём том, что творит с ней Малфой, есть нечто такое, что заставляет её преодолевать все преграды. Она всегда теряется от осознания того, каким красивым он может быть в эти моменты — для неё.
Гермиона приподнимается на носочки и целует его два, три раза подряд. Он как раз поворачивается к ней и отвечает, беря от неё всё, что ему нужно. Его ногти прочерчивают линии по её спине до самых ягодиц, он крепко прижимает её к себе, и она обхватывает его талию ногами. Член упирается как раз в то место, где ей этого больше всего хочется, но пижамные штаны служат помехой. Его рот обжигает её щёку, щетина царапает нежную кожу. Она проводит ладонями по отросшей в госпитале бороде, дотрагивается до его губ.
— Потом ты сможешь побрить меня.
— Если тебе повезёт, — выдыхает Гермиона, и Драко щиплет её за бедро, снова вовлекая в поцелуй.
Малфой делает шаг, и Гермиона сильнее стискивает его ногами, а он обнимает её, поддерживая. Она оглаживает его плечи, шею, зарывается пальцами в волосы. Сжимает пряди в кулаках, и Драко стонет и целует её ещё яростнее. Плечо Гермионы больно врезается в дверной косяк, и она взвизгивает прямо в губы Малфою.
— Чёрт! Прости, — он извиняется и вытягивает шею — Гермиона, пользуясь моментом, ласкает его горло.
— Разряды молнии.
— Что?
— Бах... Хотя, наверное, они не издают так...
— Грейнджер, заткнись, — стонет он — Гермиона в отместку прикусывает его шею и улыбается, чувствуя вибрацию под губами.
Он усаживает её на кровать в ближайшей спальне и, отстранившись, устраивается на краю. Протягивает руку, маня пальцами, — Гермиона хватает предложенную ладонь, и он подтаскивает её к себе. Он неспешно стягивает её пижамные штаны и имеет наглость остановиться, заметив отсутствие нижнего белья.
Драко косится на неё с той зловещей ухмылкой, от которой её сердце ненормально трепещет, и, наклонившись, прижимается губами к её животу. Едва Гермиона начинает извиваться, он фиксирует её бёдра, заставляя оставаться на месте, целует и ласкает её языком. Он касается зубами резинки штанов, посасывает кожу вдоль полоски ткани и поддевает, наконец, их пальцами. Глядя на Драко сверху вниз, Гермиона ерошит его волосы, чувствуя при этом странную нежность. Этот момент ощущается намного более личным, чем он, наверное, представляется Драко, хотя она и не понимает, почему так получается.
Он стягивает штаны дальше, прокладывая губами дорожку по её тазовым косточкам и бёдрам, но, едва почувствовав, что наклоняться ему неудобно, позволяет ей самой стащить их к лодыжкам. Его ладонь ползёт по её бедру вверх, палец проскальзывает между складочками, и она делает резкий вдох, подаваясь вперёд. Гермиона вглядывается в его потемневшие глаза — он вытаскивает палец и облизывает его.
— Господи, — шепчет она, выпускает его волосы, обхватывает его лицо и целует.
Он стискивает и подтягивает её ноги, вынуждая оседлать себя, отрывается от её рта и прижимается губами к груди. Она собирается сказать, что вся эта прелюдия ей вовсе не нужна, пожалуйста, но ощущения слишком хороши, чтобы сопротивляться ласкающим рукам и горячему рту. Гермиона трётся об него, думая, как же побудить его к более решительным действиям, но, похоже, он и сам всё понимает.
Он откидывается на кровать, утягивая Гермиону с собой, и она пытается найти губами его рот. Ведёт руками по его животу вниз, но Малфой переворачивается прежде, чем Гермиона добирается до цели.
— Сегодня не хватает терпения?
— Да, — признаётся она. — Отложим его на потом.
Он хрипло смеётся — это один из лучших звуков, что ей доводилось слышать. Малфой кивает подбородком в сторону изголовья, Гермиона приподнимается на локтях, отползая назад. Целует его в плечо и следит глазами за тем, как изгибается его спина и приподнимаются ягодицы.
Драко останавливает её прикосновением к рёбрам и наклоняется, чтобы поцеловать. Ей это нравится. Целовать его, быть с ним — ей это нравится, даже когда она злится. Неважно, что произошло или чем всё закончится, Гермиона уверена: она никогда не будет жалеть о том, что начала эти отношения. Она и не знала, что способна на те эмоциональные и физические переживания, что он в ней вызвал, и она ни разу не смогла найти в себе силы пожелать, чтобы хоть что-то из этого не случалось. Он её твердыня, её битва и союзник. Он — тот момент, за который она, даже отпустив, держится. Каждая наглая, задумчивая, раздражающая, сердитая, саркастичная частица Малфоя.
Драко вновь их переворачивает, на ощупь цепляется за изголовье и подтягивается. Прислоняется, подтаскивает Гермиону для поцелуя, затем одной рукой приподнимает её, а второй направляет себя. Она прикрывает веки и стонет с ним в унисон — он стискивает её бедро, и она опускается, принимая его полностью.
Его резкий выдох заставляет её открыть глаза и выпустить, наконец, воздух из лёгких. Драко больше не сдерживается, отпускает её и разводит руки в стороны. Гермиона переплетает свои пальцы с его и чувствует поддержку, приподнимаясь и снова опускаясь. Она двигается медленно: её захлёстывает множество эмоций, которые она не может озвучить, но хочет как-нибудь продемонстрировать.
Она в очередной раз насаживается на него, и он подаётся вперёд — Гермиона прижимается своим лбом к его и вглядывается в серые глаза до тех пор, пока весь остальной мир не перестаёт существовать. Их дыхание смешивается, она напрягает руки, Драко отвечает ей тем же и вскидывает бёдра навстречу.
— Я люблю тебя, очень... — в этот самый момент он поднимает голову и начинает сцеловывать слова с её губ.
День: 1572; Время: 11
Сквозь закрытые веки солнце кажется красным, но Гермиона не хочет открывать глаза, боясь, что тогда ей придётся подниматься с кровати. Драко всю ночь не давал ей спать, им удавалось выкроить лишь пару часов сна, прежде чем один из них вновь будил второго. Она измотана так, будто всего минут десять назад в очередной раз разбудила Малфоя. Он двигался невыносимо медленно, вытворяя с ней всё то, что ей так нравится. Он поцеловал её долгим, неспешным, глубоким поцелуем, выбив из головы все мысли, кроме как о нём, проговорил «С днём Рождения» и рассмеялся при виде её улыбки и широко распахнутых глаз.
Гермиона, наконец, поднимает веки и хмурится, заметив, что вторая половина кровати пуста. След от его тела ещё виднеется на простыни и подушке. Она прижимается щекой к тому месту, где лежала его голова, и отмечает, что бельё пахнет Малфоем. Где-то за дверью слышится громкий стук, за которым следует поток ругательств и череда ударов. Гермиона хватает палочку с прикроватной тумбочки — совершенно бесполезную — и, оглядевшись по сторонам, бежит в сторону кухни.
Раскрасневшийся Малфой хмуро таращится на шкаф, зажав в одной руке палочку, а в другой держа поднятую кастрюлю.
— Драко?
Гермиона пытается унять дыхание и сердцебиение и опускает палочку.
— Там крыса.
Она пялится на него, закусив губы, но сдержать смешок не может.
— Разве ты не жил в подземельях?
— У нас никогда не было крыс, — презрительно фыркает Малфой, медленно опуская своё противокрысиное оружие. Он возвращает кастрюлю на столешницу, вскидывает руку к своему гладко выбритому лицу и потирает щёку.
— Возможно. Мы...
— Грейнджер, в моём доме крыс не будет. Я наслушался твоих тирад о домовых эльфах, но крысы — это уже за гранью.
Гермиона внимательно изучает шкаф, затем переводит взгляд на Малфоя, шарящего глазами по полкам. Фыркает и плотнее запахивает простынь.
— Твой дом?
— Да. Люпин решил... Подарить мне эту потрясающую дыру потому, что мой дом превратился в груду обломков. Слава богам, у меня есть другой. Но к сожалению, там живёт моя мать. Крысы или мамина опека — даже не знаю, что выбрать.
Гермиона обдумает услышанное позже, сейчас она странно себя чувствует: будто только что обнаружила сокровище, которое будет гордо хранить вдали от чужих глаз. Именно там, где бережёт всё то, что Драко доверил ей рассказать, а также то, что выдал невольно, — например, как смягчился его голос на слове «мать».
Гермиона смеётся, пожимает плечами, и его взгляд впивается в её ключицы.
— Это не плохо. Но тебе придётся его отремонтировать.
Цвет. Единственные яркие пятна здесь — это разбросанные тряпки и рисунки, по-прежнему висящие на стенах гостиной. Здесь всё надо отскрести от грязи и пыли, отчистить пятна крови с полов. Залатать дыры, переставить мебель и, может быть, на неделю оставить открытыми окна, чтобы избавиться от тяжёлого духа.
— Я был настроен понаблюдать, как он гниёт.
Драко осторожно обходит лужу чая на полу и, поколебавшись, кладёт палочку на стол.
Она замечает хищный блеск его глаз, делает осторожный шаг и всё равно подаётся навстречу, едва он хватает её за руки.
— В нём что-то есть.
— Ты везде видишь хорошее.
— Мне кажется, здесь может быть красиво.
Драко хмыкает и, наклонившись, проводит губами по изгибу её плеча.
— Грейнджер, это уйма работы.
— И что? Почини крышу; возможно, понадобится заменить ковры и мебель. Тебе однозначно стоит перекрасить стены. Эта пустота всегда меня напрягала, — с тех самых пор, как Гермиона впервые появилась здесь с Люпином. Когда она шла по коридору и увидела выпущенного из клетки Драко — в её мире, на её стороне.
— На это уйдут годы...
— Я помогу.
Жарко выдохнув, он замирает. Его пальцы сильнее впиваются в её руки, но вряд ли он это замечает. Бам, бам, бам, бам, бам.
— Никакого жёлтого, — ба-бам, ба-бам.
Гермиона улыбается, проводя ладонями по его затылку.
— А какой, зелёный?
— Разумеется.
— Красный.
— Тогда мне придётся завести эльфов, чтобы дополнить рождественскую картину, — Гермиона в отместку дёргает Драко за волосы, а он прикусывает мочку её уха.
— Мне нравится Рождество. Красный и зелёный. Я тогда чувствую себя счастливой. Может, я выкрашу твою комнату в розовый... — она осекается на полуслове, едва он вскидывает голову и встречается с ней взглядом. — Что? Не розовый?
— Думаю, меня устроит синий, — Гермиона краснеет, Драко, ухмыляясь, целует её в челюсть и снова поднимает голову.
— Я отправляюсь в Нору, — она сообщает это скорее его вездесущим рукам, нежели самому Малфою.
— Прямо сейчас?
— Скоро. Молли хочет устроить... запоздалое празднование дня рождения, — Гермиона переступает с ноги на ногу: ей кажется, что неловкость, которую она излучает, проникает в сознание Драко через его ладони на её коже.
— О.
— Мне нужно переправиться портключом в Министерство, а потом по каминной сети... Если бы это место было тебе знакомо, я бы попросила тебя аппариров...
— Я отведу тебя.
— Ты там бывал?
— Нет, я перенесу нас на середину океана, брошу тебя в воду и тут же, пока сам не упал, аппарирую обратно.
Она поджимает губы, и Драко тянет край простыни, скомканный у неё в кулаке. Он дёргает ткань, но она крепче вцепляется в «накидку». Поймав её взгляд, он вскидывает бровь и делает ещё один рывок.
— Мы уже обсуждали, что будет, если ты меня убьёшь.
— Верно. Тапочки, — простынь отлетает в сторону, его глаза скользят по телу Гермионы, и та стискивает руки. Малфой устремляет взгляд поверх её плеча на обеденный стол.
— Ты останешься?
— Здесь?
— Когда поможешь мне добраться до Норы... Ты останешься?
Он резко переводит глаза на Гермиону, и от их пронзительности ей не по себе. Она поднимает руку, проводит кончиком пальца по его носу, и он стискивает её бёдра. Дёрнув плечом, Драко притягивает её к себе.
— Да. Да, останусь.
День: 1572; Время: 12
— Думаю, я каждый год буду писать Финниганам письмо. Чтобы рассказать им, что я делаю со своей жизнью. Как думаешь, им это понравится?
Она пристально смотрит, как он запихивает коробку с крекерами между подлокотником и своим боком.
— Если они приложат к ответу парочку проклятий, то нет. Грейнджер, откуда мне это знать?
Она хмурится и, закрепив на голове полотенце, плюхается рядом с Драко на уродливый диван.
— Я подумала, это может принести им... своего рода успокоение. Понимание, что какая-то его часть жива. Жива в ком-то другом.
— А что случится, если ты ничего не будешь делать в течение года? Если ты окажешься слишком занята, чтобы спасать мир? Что ты им тогда расскажешь?
— Я...
— Грейнджер, ты загоняешь себя в угол. Что бы ты ни сделала, каких бы успехов ни достигла, тебе всегда будет казаться, что это недостаточная компенсация его жизни. Жизни любого из них.
— Это не...
— Да. Грейнджер, ты никогда не почувствуешь, что их смерть этого стоила. Твои друзья мертвы, и тебе придётся с этим смириться. И дело не в том, какую бы жизнь они могли прожить, а в том, какую проживёшь ты. Мы все ненормальные. Именно поэтому Министерство рассылает нашим родным памятки о том, как вести себя с нами. Не издавать громких звуков, не подкрадываться, не делать резких движений. Мы чокнутые. Наши мозги не в порядке, и все об этом знают. Чем больше мы...
— Я пытаюсь быть счастливой, — шепчет она, и в груди снова разливается тяжесть. Драко вглядывается в неё так долго, что она начинает испытывать неловкость.
— Временами ты будешь злиться, временами у тебя будут случаться срывы. Ты будешь видеть и слышать то, чего нет, будешь швырять заклятиями в деревья и будешь по-прежнему бояться. Ты будешь бояться даже больше. Ничто никуда не исчезнет. Мы никогда не сможем стать нормальными после того, что пережили, и, когда завтра утром ты проснёшься, твоя жизнь не превратится во что-то восхитительное. Но это не значит, что ты тратишь её впустую. Это не обесценивает их жертву.
— Знаю, — её голос срывается, и она прочищает горло. Малфой откидывается на спинку дивана и прижимается к Гермионе плечом. — Знаю. Ничего... Я должна сделать так, чтобы для меня это того стоило. Я... принимаю тот факт, что ничто не сможет оправдать их уход. Но я никогда не перестану стараться делать так, чтобы для меня всё это было не зря. Вот что я имею в виду. Это и для них в том числе. Это всё, что я могу им дать.
Есть разные виды утрат. Некоторые ты воспринимаешь как удары, сбивающие тебя с ног. Какое-то время спустя ты поднимаешься и делаешь шаг, другой, ещё один. Оставляешь произошедшее за спиной, что-то в тебе меняется, и ты оглядываешься назад с щемящей грустью, которая с каждым твоим шагом становится всё тише. Это та темнота, которую порой ты ищешь в оставшемся позади безумии, но с годами горе слабеет, оборачиваясь тоской, приправленной ностальгией и сожалением.
А иногда просто нет той потери, которую ты можешь принять и после которой можешь двигаться дальше. Эти утраты — лишь невзрачный набор писем, отражающий то, что было жестоко украдено у тебя. Иногда это то, с чем ты существуешь, — словно нож в груди, вытаскивая который ты обрекаешь себя на смерть. Ты ходишь, дышишь, живёшь и носишь это в себе — боль в груди, дыру, набитую осколками, пустоту, образовавшуюся в твоём сердце.
Но живёшь. И если ты будешь по-настоящему стараться, то сумеешь обрести покой и найти множество прекрасных вещей.
Гермиона приподнимает подбородок.
— А как насчёт тебя?
— А что насчёт меня?
— Будущее. Счас...
— Сегодня я буду страдать в обществе Уизли. Возможно, куплю телевизор. Завтра я собираюсь увидеться с матерью. В какой-то момент начну ремонт этого дома. И быть может, даже приглашу Поттера помочь, при условии, что алкоголя будет в достатке. Учитывая последние события, полагаю, я буду лицезреть тебя голой и перемазанной разноцветными красками, и ещё я собираюсь трахнуть тебя в каждой комнате. Однажды утром я могу проснуться и быть задушенным тапочками. Однажды могу поддаться военному безумию и прикончить тебя, пока ты будешь выращивать марихуану на моём заднем дворе...
— Сколько раз я должна тебе повторять, это была...
— Может, куплю какую-нибудь одежду. В какой-то момент...
— Я имею в виду настоящее будущее. Что-то дальше двух недель.
— У меня есть какое-то подобие планов, но, Грейнджер, я знаю об этом столько же, сколько и ты. Ничего.
— И ты считаешь, это нормально?
— Это чертовски здорово.
Она прикусывает щёку, разматывая полотенце на голове и пожимая плечами.
— Думаю, мы с этим разберёмся.
— В конечном итоге, да, — крекер замирает на пути к его губам. Гермиона встречается с Малфоем глазами, только сейчас сообразив, что слишком пристально сверлила печенье взглядом.
Драко прищуривается, забрасывает крекер себе в рот и медленно жуёт. Гермиона сладко улыбается, и его глаза превращаются в щёлки.
— Знаешь, что бы сделало меня счастливой прямо сейчас?
— Тебе надо это заслужить, — Гермиона косится на него, и он понимающе фыркает: — Боже, не так. Ты уже пытаешься меня убить? Каким бы великолепным я ни был, Грейнджер, последние двадцать четыре час...
— Великолепным? Да у меня и в мыслях такого не было. Я просто подумала...
— М-м-м. Смотрю, твоя загадочная проблема с давлением снова даёт о себе знать.
— Это потому, что ты меня разозлил.
— Разве это что-то новое?
— Малфой, дай мне крекер.
— Я же сказал: тебе придётся его заработать. Ты должна заслужить своё счаст...
Гермиона бросается за крекерами.
Время: 1
Она слышит шаги за спиной, а потом... возле её бедра появляются его кроссовки. Гермиона не может вспомнить, чтобы Драко носил что-то другое, кроме своих ботинок. Стеклянная дверь отъезжает дальше, и он занимает освободившееся место, тоже свешивая ноги. Она смотрит ему в лицо — его взгляд устремлён на лес. Ей почти не верится, что война закончилась, а Драко по-прежнему здесь.
Она до сих пор слышит в голове его напряжённый и срывающийся голос, умоляющий о чём-то большем, чем они могли получить в тот момент. Его слова вырвались в минуту прощания, лишь только распалив Гермиону. У неё будто заработало второе сердце — там, за её собственным, — появившееся около года назад и с каждым лихорадочным толчком впрыскивающее в кровь эмоции.
Она старалась этому сопротивляться, игнорировать; чувствовала, что Драко и сам пытается вырвать это из неё. Временами она воспринимала происходящее проигрышем, а иногда не сомневалась в победе. Гермиона не может подобрать названия тому, чем они с ним являются, тому, что произошло, или тому месту, куда они движутся. Она об этом не имеет ни малейшего представления, но ей кажется, что это ничего, ведь у неё есть он. Каким-то образом посреди ужасов войны, так много у неё укравшей, Гермиона получила вот это. То, о чём она и помыслить никогда не могла.
Она оглядывается на Драко, смотрит на эти серые искры и безумно улыбается. Это та ненормальная улыбка, тот довольный оскал, который его пугает и который ему не нравится. Но, похоже, он настроен не так уж и против: качает головой и отворачивается, но Гермиона замечает, как дёрнувшийся уголок его рта поднимается всё выше и выше.
Она переводит взгляд на свои ботинки, колени, а потом на деревья. На цветные пятна, плывущие по небу и дрожащие на холодном ветру, предвещающем наступление зимы. Гермиона бы соврала, если бы заявила, что ей не страшно. Соврала, если бы сказала, что знает, что ей теперь делать. Грейнджер, мы все напуганы.
— Куда мы отправимся теперь?
Драко молчит, потому что знает: она не имеет в виду буквальное направление. Не подразумевает Нору, ужин в честь её дня рождения, сумасшедшую трапезу в компании толпы рыжеволосых людей. Гермиона спрашивает о списке жертв, о своих погибших друзьях, остром желании выхватить палочку при виде каждой колыхнувшейся тени. Она спрашивает о движении дальше, об исцелении и о том, как учиться жить без войны. Гермиона имеет в виду его, себя и камень в её коре. Выживших, своих родителей и весь мир. Она задаёт вопрос о будущем. Об этом огромном, стремительном потоке времени, о ранах и возможностях. Она спрашивает о том, как не потратить всё впустую, о жизни, выборе и свободе. О существовании после катастрофы.
Драко пожимает плечом, хмыкает и встаёт. Ветер лохматит его волосы, раздувая пряди. Небо за его плечами окрашено розовой и оранжевой красками — сейчас то самое время, когда невозможно отличить закат от рассвета, но оно всё равно прекрасно и совершенно. Он стискивает её бёдра, и его глаза вновь становятся похожи на камни в воде, бегущей на её заднем дворе. На секунду Гермиона ощущает себя ребёнком: промокшая, в своём воскресном платье, она кружится, кружится, кружится, а жизнь продолжается, и она смеётся, а на её щеках пляшут солнечные лучи.
— Куда захотим.
Она цепляется за его плечи, и Драко поднимает её на ноги, ворча так, словно ему тяжело. Гермиона окидывает его сердитым взглядом, он усмехается и расслабляется, притягивая её к себе и согревая её холодные губы своими. Его палец скользит по её скуле — как обычно, по той, на которой остался шрам, — и в ответ на её улыбку, улыбается своей — той самой, чуть кривой.
Когда жизнь началась снова?
После катастрофы, когда приходишь в себя, когда понимаешь, что всё ещё жив. Ты проверяешь свои кости, запоминаешь пульсацию своей крови? Тебя когда-нибудь покидает чувство, что ты по-прежнему там, словно никогда оттуда и не выбирался?
Возможно, ты прячешься. Может, скрываешь всё это под кожей, потому что так проще, чем встречаться с реальностью лицом к лицу — ведь тогда придётся осознать, что именно ты потерял ради того, чтобы оказаться там, где находишься сейчас. Может, ты отбрасываешь это в сторону, потому что боишься: это может тебя уничтожить или воскресить, и ты не знаешь наверняка. Не можешь этого знать.
Может, жизнь началась, когда дым битвы начал рассеиваться и рассвет осветил лица её товарищей. Может быть, тогда, когда Драко очнулся на больничной койке вместо того, чтобы заснуть вечным сном. Может, она начнётся тогда, когда Рон наконец-то поймёт, что он вернулся, и когда Гарри обнаружит, что ему больше не надо быть героем — он завершил всё предначертанное ему. Когда Джордж повесит табличку «Открыто» на магазине, принадлежащем им с братом, когда Дин нарисует лицо любимого человека, который не погиб, когда Лаванда покорит горную вершину в Азии.
Жизнь — это круг. Это война. Она нарастает, доходит до пика, переживает спад и вновь набирает силу. Каждую ночь кто-то с трудом засыпает, но однажды они все проснутся. Встряхнутся и поймут, что выжили. Они начнут всё заново — эту человеческую борьбу за мир, эти отчаянные поиски счастья.
Ей кажется, жизнь начинается сейчас. Его пальцы крепко цепляются за ткань её рубашки; Гермиона и Драко замерли здесь так, словно они — последняя твердыня в целом мире, который, она это знает, может никогда не стать тем местом, что обретёт истинный покой. Но она может этого добиться, они могут. Война окончена, и они победили. Жизнь раскинулась перед ними, ожидая, что они проживут её не зря. И их переполняет невесомое счастье
И Гермиона знает, что их ждёт Нора. А холодный нос Драко утыкается ей прямо в щёку, тёплое дыхание согревает её шею, и именно это и есть начало.