45
День: 1563; Время: 10
Она лежит, подняв руки вверх и расставив в стороны пальцы, — иногда ей кажется, будто она может согнуть их и сжать голубое небо в кулаке. Затем широко открывает глаза, словно пытаясь впитать весь мир, и чувствует, как растворяется в нём.
День: 1563; Время: 13
Горячие губы спускаются по длинному шраму на её руке, язык ласкает рубец на бедре. Эти отметины остались после той операции, во время которой погибли Симус и Джастин и был спасён Рон. Это самые некрасивые шрамы. Но их она ценит больше всего.
День: 1563; Время:17
Гермиона задумывается о душах и перерождениях. Ей интересно: когда она посмотрит в глаза ребёнка Джастина, сможет ли разглядеть там, внутри, своего друга? Если бы она была беременна, возможно, душа Невилла оказалась бы внутри её малыша, внутри неё самой. Люди боялись заводить детей, пока война ураганом сметала их города и дома, разрушая всё. Когда Гарри убил Волдеморта, когда они отмечали временную победу, которую весь мир посчитал окончательной, складывалось впечатление, будто люди празднуют её зарождением нового поколения.
Гермиона задаётся вопросом, вернутся ли они? Сможет ли она, проходя через пару лет по улице, встретить новое воплощение Фреда, швыряющее навозную бомбу в двери магазина. Увидеть, как какой-то ребёнок смеётся над шуткой, совсем как Симус, размахивая руками, будто ему сложно справиться с эмоциями. Заметить двух шепчущихся и хихикающих близнецов, малыша, с отрешённым видом толкующего о несуществующих вещах. Или, может, даже дёргающийся глаз Маркуса Флинта подле магглорождённой матери.
Кто-то верит в реинкарнацию, кто-то в то, что дети помнят прошлое. Их воспоминания исчезают к концу первого года жизни, но в самом начале нового пути они помнят, кем являются на самом деле. И вот станет ли тогда Ли Джордан цепляться за своё прошлое, для которого теперешнее существование служит угрозой? Откроет ли глаза Терри Бут впервые с тех пор, как закрыл их на поле сражения, и взглянет ли в лицо своей новой матери? Будут ли все они растеряны и испуганы? Будут ли плакать ночью, ища поддержки — не их телам, но душам? Похожа ли эта потеря на ещё одно умирание?
Женщина впереди оттаскивает своего ребёнка в сторону и окидывает Гермиону странным взглядом. Малыш поворачивает голову и не спускает с неё своих тёмно-карих глаз.
День: 1563; Время: 20
Ночью приходится худо. Это время суток пережить труднее всего. Днём Гермиона может загрузить свой мозг, не оставляя ему возможности задумываться о пугающих, тёмных уголках, скрытых внутри неё. Может найти себе компанию, читать или смотреть телевизор. Может потрясти головой, получше сосредоточиться и затолкать непрошеную мысль обратно.
Ночью намного тяжелее. Гермиона пытается занимать себя чем-то, пока от усталости не начинает печь глаза, но это не помогает. Ей удаётся вымотать тело — операциями или Малфоем — до такой степени, что оно начинает управлять мозгом, давая шанс выспаться. В противном случае её рассудок игнорирует все позывы к отдыху. Невозможно отрицать силу этой темноты.
Худшее — это сны. Кошмары, сплетённые из знаний и воспоминаний. Ей снятся сражения, пустые лица и изломанные тела, Гарри с кнутом и кричащий под пытками Драко. Иногда она видит, как умирают её друзья, она сама погибает или навсегда теряется в дыму. Временами ей снится, как умирают те, кто уже ушёл в мир иной, — гибнут прямо у неё на глазах, и что бы Гермиона ни делала, спасти их она не может. Порой она жестока, и в её снах покойники смеются и заверяют её, что они живы.
Она сомневается, что они перестанут её преследовать. Но какую бы боль это ни причиняло, как бы сильно она ни боялась запутаться, больше всего её страшит то, что они оставят её в покое.
День: 1565; Время: 8
— Он не выходит из подвала.
Гермиона переводит взгляд с пола на стоящего перед ней молодого человека, затем упирается глазами в спину аврора в коридоре. Тот стучит себя по бедру папкой, которую Гермионе приказали ему передать и которую она провожает ещё одним жадным взглядом, когда приглушённое фальшивое пение снова доносится из-под половиц.
— Что вы имеете в виду?
Засунув руки в карманы, рыжеволосый парень пожимает плечами.
— Его мать умерла там, внизу, после очередной миссии пару месяцев назад. С тех пор он и не выходит.
— Как он добывает себе еду?
Он снова пожимает плечами, засовывает в рот пальцы с обломанными ногтями и кровоточащей кутикулой и прикусывает их блестящими от слюны зубами.
— Я здесь уже четыре месяца. Так что готовлю для него я.
Гермиона вспоминает о Джордже и о словах Драко.
— Может, стоит поднять его...
— Здесь нельзя пользоваться магией. А пацан... Сам он с места не сдвинется.
— Что с ним будет, когда вам придётся уйти? — парень сплёвывает кусок то ли ногтя, то ли кожи, и Гермиона дёргает плечом, пусть он и не смог бы в неё попасть без помощи магии или ветра.
Он сплёвывает снова и снова, затем усмехается.
— Понятия не имею. Эта песня стала моей жизнью.
Гермиона не представляет, что парень под этим подразумевает, — она не говорит по-французски, но понимает, что в песне оплакиваются утраты. У каждого своя война.
День: 1566; Время: 1
Одетый лишь в боксеры, он спотыкается на ступеньках, потирает глаза и нетвёрдо шагает. Гермионе кажется: её тело почувствовало присутствие Драко даже до того, как он появился в поле её зрения. Заметив её, он на секунду останавливается, а затем продолжает идти по коридору. Гермиона не видела его два дня и даже не знала, что он здесь. Ей показалось, что она слышала его голос, выкрикивающий какое-то незнакомое имя пару часов назад, но решила, что ей просто померещилось.
Погружённая в свои мысли, Гермиона ёрзает на диване и вздыхает от скуки, сожалея, что в доме нет телевизора, способного заглушить её раздумья. Заслышав шум в кухне, она поднимает голову — на смену этим звукам через пару секунд приходит приглушённое восклицание — и с улыбкой качает головой. Многие бы наверное ей сказали: это ненормально, что одно лишь его присутствие действует на неё так успокаивающе, но она приняла подобное положение вещей, потому что сил сопротивляться ещё и этому у неё нет. Предаться своим сожалениям она сможет потом.
Она так и не смогла заснуть. Мозг — её сила и слабость, в зависимости от ситуации. Бывают моменты, когда стоит откинуть одеяло и признать тот факт, что этой ночью заснуть не удастся. В полночь, смирившись, Гермиона оставила бесплодные попытки.
Драко возвращается в гостиную более уверенной походкой и, к удивлению Гермионы, вместо того, чтобы подняться по лестнице, садится рядом с ней на диван. Он делает глоток воды и откидывается на спинку, вытягивая ноги на кофейный столик.
— Не могу заснуть.
— А я-то подумал, что можешь и именно поэтому сидишь здесь в темноте в три часа утра.
Она пожимает плечами, ведя глазами вдоль трещины на противоположной стене. Драко затихает, прижимая к груди чашку с водой, и барабанит пальцами по дешёвой диванной обивке.
— Ты веришь в Бога?
— Я не очень много об этом знаю, — теперь плечами пожимает Малфой. — Я верю в то, что происходит. В то, что могу потрогать, увидеть, почувствовать. Верю в жизнь, потому что она осязаема. Это то, где мы есть, то, что мы делаем. Да вообще всё.
— Ну, там, где вера...
— Это лишь способ получить ответы, Грейнджер. Объяснить необъяснимое. Почувствовать себя увереннее перед лицом собственных страхов, потому что причиной происходящего является Бог.
— Дело не только в ответах. Да и как ты сможешь объяснить некоторые вещи? Например, как мы здесь оказались, какова цель наших жизней, куда мы отправимся после смерти.
— Не важно, как мы здесь оказались, потому что мы уже здесь. Цель жизни мы определяем сами, проживая её. И какая разница, куда мы попадём после смерти, мы же будем мертвы.
— Так значит, свои ответы ты нашёл?
— Грейнджер, мне не нужны никакие ответы, вот в чём дело. Ты умрёшь. Представь, что ты будешь знать, когда именно, почему, где и как... — только это ничего не изменит, верно? Ведь ты всё равно умрёшь. Так что, в конце концов, это не играет никакой роли. Ответы бесполезны.
— Они приносят рассудку успокоение.
— Результат будет тем же, если совсем об этом не думать.
Гермиона сомневается, что когда-нибудь станет той, кто перестанет задумываться над разными вопросами.
— Так таращиться грубо.
— Прости, — Гермиона краснеет, пойманная за разглядыванием его странной дырки между большим и средним пальцами на ноге.
— Ты часто так делаешь.
— Таращусь?
— Краснеешь. Оказавшись рядом со мной.
Гермиона ещё гуще заливается румянцем, и это ужасно, ведь она всеми силами старается этого избежать. Она сердито косится на малфоевскую ухмылку и, защищаясь, возражает:
— Вовсе нет.
— О, да.
— Это у меня такое заболевание.
— О? — Драко вовсю веселится.
— Да. Э-э, ну... Болезнь, связанная с кровяным давлением. Оно иногда без всякой причины повышается, и кожа меняет цвет, — Гермиона понимает: наверное, это самая чудовищная ложь в её жизни, но от своих слов не отступается.
— Ясно.
— Мне поставили диагноз ещё в детстве. Очень неприятное заболевание.
— Не сомневаюсь, — в его голосе слышится смех, низкий и сдерживаемый.
Она хмыкает в ответ и хватается за первую пришедшую на ум тему.
— Я могу потрогать?
— Что именно?
— Твои... — она показывает на его ступни.
— Э-э, наверное, да, — он косится на неё, давая понять, как странно звучит эта просьба.
Она не обращает на это внимания, наклоняется вперёд и осторожно касается пальцем его ноги. Малфой дёргается, едва она дотрагивается до небольшого бугорка: гладкость кожи контрастирует с шероховатостью толстого красного рубца.
— Я и забыл, что у тебя нездоровая страсть к ногам, — стóит Гермионе описать пальцем круг, Драко выгибает ступню и растопыривает пальцы.
— Нет у меня ничего такого.
— Ты... — он осекается на полуслове и отдёргивает ногу. Гермиона замирает с поднятым пальцем и смотрит на Драко с улыбкой. — Не смей.
— Великий Драко Малфой боится щекотки, да?
— Ну... Полагаю, у всех есть своя ахиллесова пята.
Она фыркает и откидывается на спинку дивана, беря на заметку тот факт, что Малфой боится щекотки. Хотя вряд ли она сможет использовать это знание против него. Драко уже выяснил, что шея её слабое место, заметив, что даже лёгкое дуновение заставляет Гермиону с хихиканьем извиваться и корчиться.
Малфой вдруг поднимается на ноги и кивает головой в сторону дверного проёма за своей спиной.
— Пойдём, приготовишь мне чай.
— Приготовлю тебе чай? — она вскидывает бровь.
— Если захочешь, можешь добавить воды и на себя.
Она пылает негодованием, но всё же встаёт и направляется в кухню. Включает воду, но заставляет Малфоя самостоятельно наполнить чайник. А потом они несколько часов сидят на кухне, пока не устают от разговоров, а помещение не освещают первые солнечные лучи. Они обсуждают погоду, нервную дёрганую пляску Невилла, странности любовников Лаванды, при этом оба игнорируют эпизод с участием Малфоя: Гермиона — бросая сердитые взгляды на Драко, он — с бесстрастным выражением лица. Они беседуют о людях, местах и идеях. Спорят и дискутируют по поводу зелий, различных теорий, маггловской медицины. Разговор течёт легко и плавно, и Гермиона благодарит того, кто может её сейчас слышать, за то, что Драко проснулся и решил составить ей компанию.
— Профессор в Хогвартсе или исследователь, — он пробует, как звучат эти слова.
— Да, я хочу заняться волонтёрской работой, но... Мне также хочется найти лекарства, например, от последствий Круциатуса или укуса оборотня. Мне кажется, если я всё хорошо распланирую, то смогу преподавать в течение школьного года, а в свободное время и в период летних каникул заниматься исследованиями. Наверное.
Малфой кивает, его ложка отстукивает по столу какой-то старый мотив, знакомый, но который Гермиона никак не может вспомнить.
— Ты собираешься взяться за всё сразу?
— Разве я не должна смотреть в будущее?
— Смотри сколько угодно, но, нырнув с головой, ты рискуешь утонуть.
— Но если не иметь стремлений, каков тогда будет резон преодолевать препятствия, раз для этого нет никакой причины?
— О, причины всегда найдутся, — Малфой смотрит на неё так, словно она должна это знать, а потом неверяще смеётся: — Мерлин... Ты же никогда не бросишь попыток спасти этот мир, верно?
— О чём ты говоришь?
— Победить в войне, выучить новое поколение, освободить домовых эльфов, стать матерью сиротам, изобрести лекарства от всех болезней. Маленькое кровоточащее гриффиндорское сердечко с комплексом героя. Ты что, серьёзно думаешь, что сможешь спасти себя, спасая этот мир?
Гермиона смотрит на него, её рот дважды открывается и закрывается. Нахмурившись, она наконец произносит:
— Попадание не в бровь, а в глаз, да, Драко?
Его голова дёргается назад так, словно этими словами Гермиона ударила его по лбу. Но она не сожалеет о сказанном, потому что так оно и есть. И если Малфой хочет ткнуть в неё правдой, она ответит ему тем же. Драко никогда не нужно было сражаться. Возможно, он решился на это, потому что этого жаждала Пэнси, а он не захотел оставлять подругу одну. Может, им двигало стремление отомстить. Может, он не знал, куда ещё себя деть. Но по большей части Драко сражался ради своего искупления. Он воевал, чтобы вытащить себя из вихря пустоты, сменившего идиллическое детство. Сорвавшего фасад, плюнувшего неприкрытой реальностью в лицо, ясно давая понять: вот каким ты станешь, вот кто ты такой. Драко сражался, чтобы спастись, пусть бы ему и пришлось погибнуть.
— Ты добился своего, Драко. Несмотря на все потери и тяжесть, ты докатил свой камень, — вряд ли он понимает, о чём она говорит, но это не имеет никакого значения. — Ты не сын своего отца. И заслужил каждый сантиметр своего пути искупления. И я... я действительно оченьгоржусьтобой.
Он пристально смотрит на неё, и она не узнаёт застывшее на его лице выражение. Оно пугает её, вызывает одновременно желание заплакать, обнять Драко и сделать осторожный шаг в сторону. Она выдерживает его взгляд достаточно долго, чтобы продемонстрировать серьёзность своих слов, и с трудом сглатывает. Гермиона имела в виду именно то, что сказала. И возможно, ей стоило сказать ему об этом раньше. Может, ему важно услышать от неё это признание, а может, вообще на него наплевать, но он всё равно должен знать. Он заслужил это право.
— Что же до меня, — продолжает Гермиона, её тихий голос грохочет в тишине кухни, — дело не в этом. Победа в войне — это действительно спасение мира. А то, что будет после... Если я могу помочь людям, то именно этим и хочу заниматься. Я не в силах понять людей, имеющих ресурсы и возможности помогать нуждающимся, но при этом не делающих ничего. Помощь людям делает меня счастливой. И... Ну, возможно, таким образом я спасаю и себя тоже, — она смеётся, немного удивлённо, немного горько — это ужасно. Личные откровения.
Тишина. Она упирается взглядом в столешницу, скользя глазами по желобкам в древесине. У края виднеется обуглившееся пятно, и в памяти всплывает Лаванда, кладущая сюда сигарету, — она тогда бродила по кухне с улыбкой на опухших от поцелуев губах. Гермиона позабыла об этом. Ханна напевала какую-то детскую песенку, и Гермиона пыталась незаметно определить: опух ли её собственный рот так же сильно, как у Лав.
Драко откашливается спустя пятьдесят четыре движения секундной стрелки.
— Есть и худшие вещи, которые приходится делать, чтобы стать счастливым.
— Да.
— Но иногда то, чего мы хотим, на самом деле нам не нужно.
— Но иногда бывает необходимо рискнуть, — Гермиона перестаёт думать о своих карьерных амбициях, сосредоточиваясь на мыслях о Драко.
— Тогда нужно увериться, что риск того стоит, — он поднимает пустые кружки и относит их в раковину. — Я думаю, тебе сейчас самое время отправиться в постель, Грейнджер. Ты вот-вот начнёшь пускать тут слюни.
— Вовсе нет, — но она действительно устала, поэтому выходит за ним в коридор.
Они неуверенно замирают перед дверью в её спальню, Гермиона с благодарностью пожимает пальцы Драко и шагает в комнату. Она надеется, что Малфой последует за ней, но этого не происходит. Гермиона просыпается днём, обнимая сопящего в её волосы Драко.
День: 1566; Время: 11
Гермиона заходит в Нору и обнаруживает там Гарри и Рона, играющих в шахматы. Это так близко к нормальности, что ей хочется плакать.
День: 1566; Время: 16
Гермиона с довольной улыбкой откидывается назад и со стоном расстёгивает пуговицу, поглаживая набитый живот. Она так хорошо поела впервые за... она даже не помнит, когда с ней было такое в последний раз. Может быть, до Кладбищенской битвы, как раз за этим самым столом. Тогда всё было иначе. Больше людей, смеха и отчаянная надежда, что война не сумеет этого изменить. Сейчас за столом пустуют три места, перед двумя из которых стоят тарелки. Третья сейчас наверху — Джордж поднялся с ней по лестнице и закрылся в своей спальне.
Голова Джинни покоится на плече у Гарри, Молли и Артур держатся за руки между блюдом с картофелем и солонкой. Миссис Уизли смотрит на Гермиону с Роном своим особым взглядом, а Чарли жалуется, что столь обильная пища лишила его подвижности. Билл подшучивает над тем, что Гермиона расстегнула свои джинсы, Флёр пытается его заткнуть, бестактно напоминая, что ещё год назад у Гермионы можно было пересчитать рёбра. Джинни сверлит невестку сердитым взглядом и, похоже, пытается раздавить в ладони свой стакан.
Гермионе кажется, они смогут справиться. В конце концов, паузы заполнятся, а пустые места за столом не будут создавать впечатление, будто они занимают всё пространство. Если им осталось вот это, то всё получится. У них ещё есть то, за что можно держаться.
День: 1567; Время: 11
Она находит Драко на заднем крыльце: он смотрит на лес, перекатывая палочку в пальцах. Гермиона едва сдерживает смех: ведь это в самом деле забавно. Похоже на замкнувшийся круг. Год назад, в день, который наступит завтра, она отыскала его, съедаемого виной за проваленную операцию, на другом заднем крыльце. А несколько дней спустя отдала ему свою девственность. Кажется, что с тех пор прошли годы. Будто миновали столетия, а они снова оказались здесь. Интересно, думает ли он об этом? Помнит ли вообще?
В памяти всплывает, что тогда он говорил про растения. Растения, извивающиеся в поисках света, к которому стремятся расти. Гермиона думает: это же про них, на этой войне, в жизни. Драко Малфой большим острым булыжником врезался в её мягкую кору. И пока она тянулась вверх, он врастал в неё, и она затягивала его древесиной так, что он стал её частью. Чужеродный, застрявший в стволе предмет, и никто не может понять, как он тут очутился и почему дерево подстроилось под него вместо того, чтобы отторгнуть.
Она не может вырвать его из себя. На это способен только сам Драко, и если он этого захочет, ему придётся вырезать и выпиливать, расщеплять и выковыривать. Уйдя прочь после завершения войны, на которой она его по-настоящему узнала, он её не сломает. Но оставит после себя дыру, подходящую по размерам только ему одному.
Он знает её разной. Видел её счастливой, сломленной, поглощённой темнотой, охваченной страстью. Он понимает её тогда, когда сама Гермиона находится в растерянности, когда убивает, когда её суть обнажена. Понимает её в те моменты, когда мир распадается на части, и в те, когда она пытается этому помешать. Он знает её истощённой и наполненной заново. Был с ней и поддерживал, когда она вилась и тянулась. Искал свет вместе с ней или служил опорой, когда найти его не удавалось. Ему ведомы её самые отвратительные стороны — те, о которых она никогда никому не расскажет. Он знает её войну, потому что та стала для них общей.
Он знал её, когда для неё существовал только он. Это всегда был только он: рядом с ней бóльшую часть войны, в самые тяжелые моменты. Так или иначе, это всегда был он.
— Не повреди там себе ничего, Грейнджер.
— А? — она выныривает из оцепенения и улыбается, заметив листик, врезавшийся в его щёку.
— У тебя такой вид, словно твой огромный мозг сейчас взорвётся.
Он косится на её волосы, и уголки его губ чуть дёргаются. Гермиона неуверенно поднимает руку и нащупывает в своих кудрях два застрявших листочка. Конечно же, этот засранец ничего ей не сказал. Она смотрит на красный и зелёный листья и разжимает ладонь, позволяя ветру их подхватить.
— Знакомые ощущения, Малфой? Думаю, с тобой это часто бывает, раз уж серого вещества у тебя кот наплакал, — она долго и пристально сверлит его шевелюру взглядом, пока наконец он, почувствовав неловкость, не запускает пальцы в волосы, чтобы вытащить оттуда листья.
Ничего там не обнаружив, он сердито смотрит на неё, но её лицо светится самодовольством.
— Неужели?
Она знает, что Драко собирается обернуть ситуацию в свою пользу, но не поддаётся:
— Да, — очень медленно произносит она и ободряюще улыбается. Малфой ухмыляется, она усмехается в ответ. — Куда-то отправляешься?
— В штаб-квартиру.
— А-а.
Его черты искажает сомнение, что случается с ним очень редко, так что Гермиона внимательно в него всматривается.
— Я, наверное, вернусь сюда завтра.
— О, — теперь её черёд колебаться, а его — пристально вглядываться. Она не знает, как себя вести, когда Малфой изучает каждое её движение, а ей нечем себя занять. Это выводит Гермиону из себя, и с её языка невольно срывается:
— Завтра мой день рождения.
— Знаю.
Она и не рассчитывала, что он помнит, но скрывает своё удивление, переводя взгляд на его ноги.
— Я отправлюсь в Нору на ужин с тортом. Тыможешьприйтиеслихочешь. А так я буду здесь весь день. И... ну, всю ночь.
Молли наверняка предполагает, что Гермиона останется, но если здесь будет Драко, она не горит желанием упустить возможность встречи с ним. Она знает, он не появится в Норе, а ей захочется его увидеть. Ей наверняка будет трудно отказать Молли, но Гарри и Джинни придётся гораздо хуже. Миссис Уизли вовсе не обрадовалась, когда вчера вечером после ужина они ушли вместе с Гермионой. «Я не понимаю, почему вы все не можете остаться здесь вместо того, чтобы возвращаться в убежище. Вам не стоит так много перемещаться, это...» Но заметив пунцовые лица дочери и её кавалера, Молли осеклась на полуслове.
— Хорошо, — кивает Драко, и Гермиона отвечает ему тем же.
День: 1567; Время: 12
Отправляясь в штаб-квартиру, Драко бормочет ей слова прощания прямо в губы. Гермиона смотрит, как, воспользовавшись портключом, он исчезает, и не замечает, что, пока они разговаривали, из кухни вышли Гарри и Джинни.
— По-прежнему странно.
— По-настоящему странно.
— Это... — Гарри осекается и корчит рожу. — Это меня реально пугает.
«У меня травма», — заявил Гарри, когда в первый раз заметил склонённую к ней голову Малфоя и пальцы Гермионы на шее у Драко. «Мы это и так знаем, Поттер», — откликнулся Малфой, и на этом всё. Никаких других комментариев, непонятных взглядов, ничего, чего ожидала Гермиона.
Она закатывает глаза, но понимает: Гарри заслужил время на то, чтобы смириться. Иногда ей и самой непросто это сделать. А друг реагирует даже лучше, чем она надеялась.
— Это пугает чуть-чуть, — Джинни со смехом сводит вместе два пальца, оставляя между ними около сантиметра.
Гермиона улыбается себе под нос и смотрит туда, где только что стоял Драко.
— Я знаю.
День: 1568; Время: 1
Что-то не так. Что-то очень-очень неправильно, Гермиона резко открывает глаза, услышав доносящийся откуда-то снизу крик. Она неловко поднимается — волосы влажными от пота кудрями свисают вперёд — и утыкается взглядом в языки пламени, пожирающие стены. Ей приходится дважды стукнуть себя по бедру, чтобы убедиться: происходящее реально. Ей уже снились такие правдоподобные сны, и боль, которую она в них испытывала, казалась вполне настоящей. Но это... Жар, треск огня, боль от удара.
— Гермиона!
Она вываливается из кровати, хватает палочку и вскакивает на ноги. Камина здесь нет, в её комнате свечами не пользовались, и вряд ли Джинни и Гарри зажгли их для настроения и оставили без контроля. Гермиона всовывает ноги в ботинки и дёргается то влево, к сундуку, то вправо, к двери, не зная, куда метнуться, и всё же выбирает дверь. Медная ручка обжигает ладонь, Гермиона шипит, трясёт кистью и сносит створку с петель.
— Гермиона!
— Я здесь! — кричит она в ответ и слышит в своём голосе те же панические нотки, что и у Гарри.
С крыши валятся горящие обломки, языки огня ползут по полу к ногам Гермионы. Она бросается к лестнице — шнурки лупят по голым голеням — и замирает, не обнаружив её. На месте лестницы зияет провал, в котором ревёт высокое и злое пламя. В клубах дыма и мареве жары она ничего не может разглядеть там, внизу, но тут появляется Гарри, парящий на метле среди огня и пепла.
— Залезай! — орёт сидящая за ним Джинни. Метла разворачивается, за спиной у подруги ещё достаточно места до тлеющих прутьев.
Гермиона быстро сбивает пламя взмахами палочки — простое заклинание, помогающее справиться с небольшим очагом возгорания, — и перекидывает ногу через древко. Едва она обнимает Джинни, метла, дёрнувшись, взмывает.
— Почему мы не аппарируем или... — вряд ли они когда-нибудь вернутся в убежище, которое скоро сгорит дотла.
— Мы не можем! Движемся к земле! Пригнитесь! — кричит в ответ Гарри.
Гермиона видит, как он поднимает руку и вжимает голову в плечи, и обе девушки следуют его примеру. Гермиона крепко зажмуривается: разбивается стекло, и осколки, разлетаясь, задевают кожу. Она втягивает в лёгкие холодный воздух, открывает глаза, и в животе внутренности завязываются тугим узлом. Гермиона лишь мельком замечает землю, пока они по спирали поднимаются прямо в небо.
Джинни обхватывает тонкими пальцами руку Гермионы, стискивает, но не ослабляет мёртвую хватку. Жар за спиной быстро исчезает, и Гермиону начинает трясти: на ней лишь старая отцовская футболка и пижамные шорты, а она на адреналине несётся сквозь морозную ночь. Гарри выравнивает метлу, и они облетают горящий участок на высоте птичьего полёта.
— Я ничего не вижу, — выдыхает Джинни и заходится кашлем. Гермиона разжимает хватку, но её глаза продолжают выискивать какое-нибудь движение или фигуру. — Не может быть, чтобы пламя случайно распространилось так быстро.
— И раз мы не могли аппарировать, значит, кто-то поставил барьер, — Гермиона кашляет: дым сидит в лёгких глубоко, а воздух слишком морозный.
— Я собираюсь спуститься, чтобы мы могли обыскать... — Гарри замолкает, и Гермиона тоже это чувствует. — Чёрт.
Метла едва не кренится, пока Гарри тянется к своему карману за монетой, — перераспределение веса грозит обернуться переворотом.
— Что?
— Штаб-квартира.
Её портключ в штаб-квартиру остался в её... сундуке. Гермиона оглядывается на проседающий дом, и сердце болезненно сжимается. Её фотографии, записки, книги, одежда, её орденовская повязка, все вещи, накопленные за последние четыре года. В её сундуке хранятся письма от Невилла, и снимки, и цветок, который Джастин сорвал для неё два года назад, и подаренная Луной банка с жуками, которые приносят удачу и которых Гермиона ни разу не видела и не слышала.
— О, нет, — шепчет она, с трудом удержавшись от того, чтобы не схватить метлу и не вынудить их развернуться.
— Что случилось?
— Мой сундук, — это что, её голос? Гермиона вытирает лицо и чувствует на коже влагу.
На мгновение повисает тишина, все понимают: уже слишком поздно, чтобы что-то предпринимать. Гермиона тоже чувствует жар монеты в кармане, и всё остальное не имеет значения. На убежище только что напали, и теперь их вызывают в штаб-квартиру. Она утратила физические напоминания о своих друзьях, но надвигается нечто гораздо большее.
«Это война. Прими это, Грейнджер». Она трясёт головой и стискивает челюсти. «Гермиона, это и есть твой храбрый вид? — Невилл в её голове смеётся. — Не думаю. Вперёд, соберись, р-р-р! Не смейся! Р-р-р! Соберись!»
— Р-р-р, — бормочет она.
— Что?
«О, господи. Соберись, — рявкает она самой себе. — Это просто дурацкие безделушки, это вовсе не значит, что ты всё забудешь! Дурацкие безделушки, дурацкие безделушки, дурацкие...»
— У кого-нибудь есть портключ?
— Да. Я положу его на ладонь, а вы обе зацепитесь за него пальцами. Хорошо? — Гарри уже открыл коробку и поворачивается к ним настолько, насколько это возможно. — Держите и не отпускайте.
Гарри отводит руку назад, метла дёргается, когда Гермиона с Джинни тянутся, чтобы прикоснуться к тому, что выглядит как колпачок от старой зубной пасты. Ощущение рывка в области пупка всегда сбивает с толку, но подобные чувства, испытываемые в момент парения в небе, — совсем не то, что бы хотелось повторить Гермионе. Метла вращается как сумасшедшая, они все наваливаются друг на друга, Гермиона сжимает бёдрами до смешного тонкое древко.
Метла врезается в ветви дерева и дважды переворачивается, после чего наездники устремляются к земле вниз головами.
— Откиньтесь, откиньтесь! — кричит Гарри. Они умудряются выровнять древко в двух метрах от земли и разом с облегчением выдыхают.
— И вы ещё удивляетесь, почему я не люблю метл... — Гермиона осекается, давясь громким звуком.
Широко распахнув глаза, она видит, что ворота никто не охраняет. Левая створка висит погнутая, правая, оторванная, валяется на лужайке. Где-то вдалеке раздаётся крик, а над возвышающимся мэнором изо рта черепа выползает извивающаяся в облаках змея.