44
День: 1558; Время: 20
— Наконец-то тебя отпустили.
Смешок.
— Слишком беспокоилась обо мне, чтобы заснуть, да, Грейнджер?
— Тешь себя надеждой. Я обдумывала месть.
— М-м, — он явно впечатлён. — Поделишься?
— Так значит, время делиться?
Малфой знает её слишком хорошо. Он понимает, что она перешла черту игривости и пустых угроз, потому что сам Драко хранит молчание. Бряцает ремень, слышится шорох одежды, хотя Малфой ещё не лёг.
— Почему им потребовалось пять часов на то, чтобы тебя освободить? — и наверняка он догадывается, что на самом деле Гермиона имеет в виду: «О чём вы с Гарри мне не рассказываете?»
— Они потратили на это минут двадцать.
— О.
— Мы с Поттером решили выпить.
Глядя на прикроватную тумбочку, Гермиона моргает три раза подряд.
— Серьёзно?
Драко весело хмыкает, и матрас прогибается под его весом.
— Серьёзно. В другой части дома.
Она сердито смотрит на него.
— Ты пробыл здесь уже пять часов? — спрашивает она, но чувствует, что это звучит чересчур навязчиво — будто ей слишком необходимо его присутствие, и поэтому добавляет: — Это... — странно, — хорошо.
Малфой усмехается, и Гермиона размышляет о том, может ли он теперь читать её мысли, раз уже побывал у неё в голове. Потом задумывается: о чём же они разговаривали с Гарри, если всё, что их объединяет, это она, Гермиона, и война, а говорить о войне ни один из них не любит? О Боже. Она искренне надеется, что, войдя в роль старшего брата, Гарри не наговорил Малфою ничего такого.
— Я пока не определился: будучи пьяным, Поттер раздражает меньше или просто мне с ним проще общаться, когда я нетрезв.
Они провели вместе несколько часов. Такое случилось впервые? Или им просто надо было что-то обсудить, а затем они поговорили об операции, чтобы постараться потом выкинуть произошедшее из головы?
Сейчас Малфой не пытается от неё дистанцироваться. Интересно, дело в алкоголе? Гермиона ошибается? Драко просто не видит в этом необходимости?
— Ну, уверена, теперь, когда ты перестанешь доказывать, что ты лучше него, он...
— Я никогда не пытался доказать, что я лучше Поттера. Я и так всегда это знал. Любой, кто в этом сомневался, идиот. А значит, вообще не стоит моего внимания.
— А-а, так вот что ты говорил себе?
Она затылком чувствует его сердитый взгляд.
— Это то, что я знаю. Но не беспокойся, Грейнджер, я не держу на тебя зла за прошлое.
Гермиона комкает одеяло в руках и пялится на свои побелевшие костяшки.
— Ты так великодушен.
— Я в курсе. Ты не виновата в том, что у тебя имеются умственные проблемы, как бы сильно это ни раздражало что в пьяном, что в трезвом состоянии.
— Какая вонь.
Кровать подпрыгивает, и Малфой фыркает.
— Грейнджер, это твой худший комментарий. Видимо, со временем ты деградируешь. Не могу сказать, что удивлён.
— Придурок, я имею в виду, что от тебя действительно несёт. Алкоголем.
— Что ж, Грейнджер, давай поразмыслим... Я упомянул, что выпивал, пьян...
— Похоже, ты раздражаешь меня что в пьяном, что в трезвом состоянии.
— Может, если ты прекратишь стараться доказать своё превосходство... Что это сейчас было?
— Я сказала, что собираюсь сохранить свои воспоминания, чтобы, когда ты достанешь меня до смерти, тебя упекли за это в Азкабан.
— Это всё здорово, Грейнджер. Только, уверен, они смогут понять, что это была самозащита. Временное помрачение рассудка из-за переизбытка Гермионы Грейнджер. Покажи им пару воспоминаний, и сама увидишь, как быстро я выйду на свободу.
Она пристально вглядывается в противоположную стену, тихо ругаясь себе под нос и натягивая одеяло повыше. Может, ей стоить напомнить Малфою об этом попозже? Когда он будет целовать её, или смотреть так, словно хочет сожрать, или бросит на кровать. «О, нет, Малфой, — скажет она, — я не хочу, чтобы у тебя был переизбыток меня».
— Кстати, янтарь.
— Что? — при чём тут вообще янтарь?
— Цвет твоих глаз, когда ты возбуждена. Янтарь, — он бормочет что-то об этикетках на краске, убежище и коричневом цвете.
Она ложится навзничь и, упёршись взглядом в спину Драко, прислушивается к тому, как он развязывает шнурки. Гермиона пытается осмыслить сказанное, но её мозг сейчас просто не выдержит. А потом она вспоминает, как сама думала об этом, когда Малфой показал ей своё воспоминание.
— Почему ты заговорил об этом сейчас? — она не знает, что ещё сказать, а благодарить за такое как-то странно.
— Я думал о том, что творится в твоей голове. Затем взвесил свои шансы на сегодня, — Малфой с ворчанием стягивает ботинок, и тот со стуком падает на пол, — учитывая то, как сильно я устал и напился, — опять ворчание и стук. — А потом вот вспомнил.
— Кстати о воспоминаниях, разуме и таком подобном, — начинает Гермиона, и Драко вздыхает. — Какое воспоминание ты заблокировал?
Она почти уверена, что знает ответ. Несколько секунд, пока его не было, Гермиона не собиралась об этом спрашивать, но она не может не удостовериться. И если Малфой старается скрыть от неё эту информацию, сейчас, когда он пьян, самое время для того, чтобы что-то выяснить. За эти четыре года она видела его нетрезвым всего три раза, и не собирается ждать, пока представится другая такая возможность. И плевать, что она здорово рискует.
Малфой упирается локтями в колени, чешет голову и поднимает с тумбочки часы, чтобы посмотреть время. Тот факт, что Драко не смог разобрать цифры, не приблизив их к глазам, свидетельствует о том, что он порядком перебрал.
— Я расскажу тебе завтра.
Гермиона и в самом деле ожидала, что он откажется что-либо рассказывать. Она уже готовилась выпытывать информацию у Гарри. Она понимает: единственный секрет, который они могут от неё иметь, касается её персоны. Будь это какая-то нейтральная информация о прошедшей операции, у Драко не было бы никаких оснований это скрывать: у них с Малфоем одинаковый допуск.
— Обещаешь?
Он отклоняется, стягивает брюки и отбрасывает их пинком. Откидывает волосы с глаз, залезает в кровать и валится лицом в подушку. Она бы посмеялась над ним, не будь ей любопытно, почему он не снял рубашку.
— Офефаю.
Она открывает рот для ответа, но умудряется выдавить из себя лишь писк: резко выпростав руку, Драко хватает её и подтягивает к себе. Он отрывается от подушки, и Гермиона чувствует, что его подбородок упирается ей в макушку, пока он сам ёрзает под одеялом. Она замирает подле него.
— Ты...
— Если ты не замолчишь и не заснешь, я придушу тебя подушкой, — бормочет Драко, и она почти не сомневается, что он зевает — вторую часть его тирады разобрать крайне трудно.
— Просто я... — пытается сказать она, но вскрикивает, почувствовав боль в бедре.
Он мерзко ухмыляется, Гермиона изображает злость и пихает его локтем. Но сама же сводит весь эффект на нет, осторожно проводя пальцами по его рёбрам. Малфой засыпает, даже не отомстив.
День: 1559; Время: 6
Когда Драко просыпается утром, Гермиона, выпрямив спину, смотрит на него широко распахнутыми глазами. Он стонет, переворачивается и тут же засыпает снова. Его плечи голые — наверняка снял рубашку ночью. Он редко когда спит в одежде, если только не вымотан до предела.
Гермиона с трудом сопротивляется искушению сдёрнуть с Малфоя одеяло, и, скорей всего, именно так бы и поступила, но его это вряд ли разбудит.
День: 1559; Время: 8
Как только палочка даёт знать, что Драко проснулся, Гермиона приносит чай, заваренный именно так, как он любит, и две таблетки аспирина из своих личных запасов. Она окидывает взглядом изгиб его рта, спутанные волосы, покрасневшие глаза, отпечаток подушки на лице, отмечает вялость движений. Драко приподнимается и прислоняется к изголовью, одеяло сползает ему на бёдра, и теперь Гермиона может разглядеть его при свете дня.
Его плечо и верхняя часть руки по-прежнему покрыты тёмным, болезненным синяком, края которого начали буреть. Россыпь кровоподтёков красуется справа на опухшей челюсти, фиолетовые тени залегли вокруг носа и под глазами. Левый, сверкающий недовольством глаз окружает синяк, кожа припухла, а веко нависает над радужкой. Рёбра с обеих сторон испещрены лиловыми отметинами, а на груди Гермиона смогла насчитать пять новых шрамов.
Он косится на неё, и она замечает, что невольно взволнованно поскуливает. Стараясь отвлечься, Гермиона протягивает Драко чашку, которую он принимает. Он осторожно пробует чай, а потом делает большой глоток.
— Заучка, — хрипит он. Будто Гермиона не видела сотни раз, как он заваривает чай для себя.
Он недоверчиво смотрит на таблетки в её руке, и она закатывает глаза.
— Это от твоей головной боли. Единственное, что ещё они могут сделать, это немного тебя взбодрить. Глотай, не жуя.
— Я уже принимал маггловские лекарства раньше, — фыркает он, хватая таблетки с её ладони.
— Ну, Симус с Дином как-то убедили Рона, что их надо принимать ректально, так что...
Он морщится от отвращения и прикрывает веки, едва только солнце выходит из-за облаков и ярко озаряет комнату. Гермиона хотела задёрнуть шторы, но передумала, решив, что тогда Драко проспит дольше. А у неё уже нет сил ждать.
— Чем же я дал понять, что я такой же доверчивый, как Уизли?
Она поджимает губы, но злиться на Малфоя невозможно — он слишком плохо выглядит после плена.
— Я провела с Роном всё утро. Не думаю, что он был рад, что вы устроили посиделки без него.
— Поттер его приглашал. Он сам отказался, — весь его вид говорит о том, что он с бо́льшим удовольствием обсудил бы, например, ароматические свечи.
— О, — по крайней мере, Гермиона не удивлена. — Твоя неприязнь рассосётся. — Может быть. Однажды.
Драко фыркает:
— Грейнджер, это не опухоль, чтоб рассасываться.
— Ну, тебе виднее, — она слегка улыбается, и Драко сердито зыркает на неё поверх чашки.
— Рассказывать тебе об этом нет никакого смысла, но Новак про это пронюхал, и случись тебе с ним столкнуться, я бы предпочёл, чтобы ты понимала, в чём именно он тебя обвиняет, — Драко произносит слова так, словно повторяет скучные факты. Гермиона присаживается на край кровати, нервничая ещё больше оттого, что он избегает её взгляда. — Ты была под Империусом, — да. — Поттер, я и ещё два аврора были прикованы. Один из них уже умер. Тебе дали нож...
— Господи, — шепчет она и крепко зажмуривается.
— Ты сбросила заклятие где-то через две минуты — оно... Пожиратель Смерти стоял за твоей спиной и смотрел, и ты... воткнула нож ему в голову. Завязалась борьба, — глаза Малфоя останавливаются на большом припухшем кровоподтёке на её щеке и челюсти. — Ты орала что-то про Уизли. Предполагаю, он был там, откуда тебя привели, так что можешь спросить его, что происходило до этого. Вошёл ещё один Пожиратель Смерти. Увидел труп на земле, и вот тогда были сломаны твои рёбра. Он утащил тебя прочь. После этого... Скажем так: я никогда не думал, что чьи-то дурацкие длинные пальцы на ногах сделают меня счастливым.
— Что я натворила? — он смотрит, как Гермиона ощупывает его дикими глазами: её взгляд резко останавливается на его груди, и сердце ухает в живот. — Это был ты, верно? — он молчит с бесстрастным выражением лица, и она соскакивает с кровати, словно её близость может его обжечь.
— Гре...
— Я так и знала, — эти тихие слова даются ей тяжело. Она таращится на шрамы на его груди. — Твоя просьба об извинениях, я так и знала. Я забыла ту ночь, но кое-что вспомнила в Министерстве, и я вспомнила Гарри. Я знала, что ты не стал бы говорить об извинениях, если бы я...
— Грейнд...
— Это была я? — Гермиона указывает пальцем на его грудь.
— Нет.
— Врёшь!
— Грейнджер, самым неприятным в произошедшем было то, что потом ты бы начала в этом копаться, так что сделай нам обоим одолжение...
— Я пырнула тебя! Я...
— Порезы были неглубокими, и ты, не переставая, сопротивлялась. Ты была под заклятием, такое случается. Такое случилось с тобой и Поттером. Не велика важность, поэтому я не посчитал нужным тебе что-то рассказывать. Это не имеет значения.
Не имеет значения. До этого она сотню раз то же самое твердила Гарри. Разумеется, она бы никогда так не поступила по доброй воле, но она порезала Драко. Они заставили её причинить ему вред. Когда он смотрит на неё, перед его взором мелькают те воспоминания, как в её мозгу — образы Гарри? Гермиона не думала о том человеке, как о Гарри, она его не винит, но она это видела. Старается ли Драко сейчас сделать всё возможное, чтобы стереть произошедшее из своей памяти, чтобы его сознание было таким же чистым, как её? И почему Гермиона не может ничего вспомнить? Она же пытала его. Втыкала в него нож, и у неё не получается вспомнить такое?
— Дай мне посмотреть.
— Что? — он таращится на неё так, словно она ненормальная, и его уверенность в этом только крепнет, когда Гермиона подаётся вперёд и зависает над ним.
Она осторожно прижимает пальцы к щекам Драко, впиваясь в него глазами.
— Дай мне посмотреть.
— Нет.
— Дра...
— У тебя нет никаких причин...
— Если я это сделала, то хочу видеть!
— Не надо.
— Я хочу!
— Нет! Что даст тебе это воспоминание? Я был в твоей голове: ты — эмоциональная бомба замедленного действия, я не собираюсь становиться тем, кто приведёт её в действие и потом...
— Просто...
— Забудь об этом.
— Я хо...
— Именно поэтому мы ничего тебе не сказали! Это. Не имеет. Значения. Ты в той же мере контролировала свои действия, в какой тогда владел собой Поттер с кнутом. Ты всё время талдычишь, что Поттер берёт на себя слишком много вины за действия других людей и прочую чушь, а ведь ты точно такая же. Ты не должна переживать из-за этого. Тебе не надо это помнить. Всё кончено. Позволь... Какого чёрта ты плачешь?
— Я не плачу! — рявкает она, яростно моргая.
Малфой со стоном откидывается на изголовье. Стиснув зубы, Гермиона не спускает глаз с его шрама под ключицей.
— Я договорился с целителем, что сведу их завтра.
Она протягивает руку и скользит пальцем по рубцу, дыхание клокочет у неё в глотке. Теперь она понимает, что испытывал Гарри. Гнев на себя за то, что не хватило сил остановиться вовремя. Наверняка Драко что-то говорил, пытаясь пробиться к её сознанию, издавал от боли какие-то звуки. Гермиона справилась, но она должна была сбросить заклятие немедленно. В тот же самый момент, как ей приказали причинить Малфою боль.
Она ожидала от себя большего. Она думала об этом с тех самых пор, как покинула комнату для допросов, всё зная, и почти не спала ночью, размышляя о произошедшем. Это была палочка? Кнут? Ей не пришла в голову мысль о ноже, но она представляла, как кричал Драко под действием Круциатуса, кричал из-за неё, на расстоянии вытянутой руки.
— Прости меня, — её голос звучит сдавленно и влажно. И Малфой снова стонет.
— Большинство людей не могут сбросить это заклятие, что бы им ни приказывали. Именно поэтому, несмотря на дюжины трупов, Пожиратели Смерти избегают наказания, заявив, что были под действием Империуса. Люди убивали своих матерей, жён, детей. Ты выглядишь полной идиоткой, извиняясь за то, что нанесла несколько порезов, прежде чем справилась с Непростительным. Прекрати ныть, это раздражает.
Если Драко сказал правду: порезы были неглубокими, и она всё время сопротивлялась, — значит, заклятие оказалось не таким уж сильным. И она могла освободиться быстрее. Если бы всё обернулось хуже... Если бы у неё не получилось совладать с магией... Господи, если бы она не справилась.
— Мне так...
— Если ты извинишься ещё хоть раз, я расскажу Поттеру, как ты отреагировала на то, что так непростительно жестоко поступила со мной. Интересно, что он на это скажет? Думаю, ему будет интересно узнать твоё мнение, насколько же виновен человек, причинивший вред другому, будучи под действием заклинания, которое лишает контроля над собственными поступками.
Он смотрит на неё со злостью, и Гермиона не может ответить ему тем же. Она знает, что это пустая угроза, но в ней есть смысл.
— Ты это видишь? — она вскидывает подбородок. — Когда смотришь на меня, ты...
— Нет.
— Ты ни разу не вспомнил об этом, когда смотрел на меня? Ни разу с тех...
— Это не то, что я собираюсь помнить.
Они сверлят друг друга глазами, пока Гермиона не переводит взгляд на его палец, скользящий по краю чашки. Она не спрашивает Драко, что именно он помнит: ничто из того, что приходит ей на ум, она не хотела бы хранить в памяти. Малфой ни разу не дал ей понять, что его что-то беспокоит, что он об этом думает, ни разу не повёл себя с ней странно или как-то не так. Гермиона ему верит: ей кажется, в этом Малфой с ней честен. Пусть даже он умолчал об этом по ряду причин, она слишком внимательно за ним наблюдала и ничего не смогла заметить.
Все они сталкивались с членами Ордена или аврорами, которые под действием Империуса посылали Убивающие заклятия в своих товарищей. Никто бойцов за это не винил. Таковы правила войны, и как и везде на войне, жертвы неизбежны. Но Гермиона отчаянно надеялась, что её это не коснётся. И она не сможет причинить вред ему, друзьям, своим старым учителям или того хуже: сотворить непоправимое.
— Моя жизнь — дерьмо, — бормочет она. — Я...
Драко смеётся над ней. В самом деле, смеётся над ней.
Закрывая рот, она сердито зыркает и пихает его в здоровое плечо. Гермиона хмурится, но то, как сотрясается его тело и как зажмурены его глаза, вынуждает уголок её рта дёргаться, несмотря на сопротивление. Словно Малфой озарил собой комнату. В её животе творятся странные вещи, а дыхание сбивается. Наклонив голову, Драко хихикает, и Гермиона тянет его за волосы. Она злится, потому что слёзы распирают грудь, и последнее, чего ей хочется, это почувствовать облегчение.
— Это не смешно, — цедит она, и Драко хохочет ещё сильнее.
День: 1559; Время: 21
Пока он спит, Гермиона подносит ладонь к серебрящимся в свете луны полоскам шрамов. Представляет нож в своей руке, резко дёргает запястьем, будто бы нанося колющие и режущие удары, но всё равно не может нарисовать эту картину в своём мозгу. Часть неё рада, что она ничего не помнит, хотя Гермиона знает: это трусливая мысль. Похоже, Драко относится к этому так же, как она сама, согласно своим же уверениям Гарри, но ей кажется: она бы тоже могла нести груз этой памяти, чтобы Малфой не оставался в одиночестве.
Она опускает голову ему на грудь, смотрит как поднимается и опадает его живот, обнимает его за талию. «Тук-тук, тук-тук, тук-тук», — беззвучно повторяет она спокойное биение его сердца под своим ухом. Малфой ворчит во сне, его ладонь, забравшаяся под её футболку, ползёт по позвоночнику. Пальцы устраиваются на спине между лопаток, прижимая Гермиону ближе, и она наконец-то закрывает глаза.
День: 1560; Время: 11
— Может быть, и нет никакого шпиона, — глядя на остатки своего завтрака, Рон трёт лоб большим пальцем.
— Рон, ты не можешь знать этого наверняка, — глаза Гарри горят, и на секунду Гермионе вспоминается шестой курс и то, как он, не замолкая, твердил про Драко Малфоя. От этой мысли она хмыкает.
— Активация монеты могла быть случайностью. Если кто-то ввёл неправильный номер операции...
— Я в этом сомневаюсь, к тому же...
— Может быть, Пожиратели нас засекли, когда мы туда перенеслись. Мы наделали много шума...
— Ладно, предположим, это так, — перебивает Гарри. — Но почему они нас не допрашивали? Они должны были выбивать из нас данные. Местоположения, планы, стратегию, всё. Так почему же они этого не делали?
— Возможно, — Рон переводит глаза на неё, и она опускает напряжённый немигающий взгляд на стол. — Без обид, Гермиона, они могли всё получить от тебя, а ты этого просто не помнишь. Они стёрли твою память, потому что не желали, чтобы мы знали, что именно им теперь известно.
— Если честно, мне не хочется думать, что все эти годы мы сражались с тупицами. Они должны осознавать, что мы будем исходить из того, что им известно всё, как бы там ни было на самом деле. Слишком уж много сложностей для стирания памяти по этой причине.
— Я... — начинает она, не зная точно, что именно собирается сказать.
— Так и есть.
— Они уничтожили весь первый день, вплоть до того момента, как нас взяли. Должно быть, они решили, что Гермиона о чём-то догадалась, или она несколько раз сталкивалась с предателем. Именно в таких случаях стирают память, — если Гарри что-то втемяшит себе в голову, переубедить его очень трудно.
Рон кивает, на мгновение зарываясь лицом в ладони.
— Все члены команды и подкрепления оказались невиновны. Вряд ли шпионом был один из погибших. Значит, это может быть любой, за исключением нас.
Гермиона прочищает горло, пытаясь избавиться от неприятного ощущения, поселившегося внутри. Она терпеть не может чего-то не помнить. Из её головы навсегда исчез целый день. Не то чтобы она хочет заново пережить то, как ей снимают кожу со спины, но она предпочитает знать, сказала ли она им хоть что-то. Она в этом сомневается, но уверенности нет.
— Я хочу составить список всех людей, кто на прошедшей неделе появлялся в штабе или получал доступ к этажу министра в Министерстве. Операция была разработана как раз тогда. Если Пожиратели Смерти были заранее предупреждены о наших планах... В документы должны были заглянуть именно в этот временной промежуток.
— Гермиона, это очень много людей, — Рон окидывает её скептическим взглядом, потому что никогда особо не интересовался тем, что подразумевает пергамент, исследование и кропотливую работу.
— Мы сократим это число, принимая во внимание вероятность. Начнём с охранников, которые всегда стоят перед дверями архива и здесь, и в Министерстве. Удостоверимся, что никто из них не оставлял вход без присмотра, убедимся, что у них нет пробелов в памяти. Если не выявится ничего подозрительного, стоит взяться за дуболомов.
— Люпин сказал: отчёты о допросах показали, что никто из членов команды не рассказывал об операции никому постороннему. На комнату для совещаний всегда накладываются заглушающие чары, а за её пределами доступ к папке с файлами имели только я и Люпин, — Гарри тянет себя за волосы и нетерпеливо поправляет очки на носу.
— А как насчёт кабинета Люпина? Он оставлял там папку? — спрашивает Рон и, услышав скрип, переводит голубые глаза на что-то, находящееся над головой Гермионы.
— Наверняка именно так вы трое заседали перед тем, как отправиться в одно из ваших впечатляющих и опасных приключений, — обходя стол и глядя на них поверх очков, МакГонагалл хмуро улыбается. — Всех охранников сейчас допрашивают. Уверяю, это не первый шпион, и в этой ситуации нет ничего, с чем бы мы не справились. У вас троих полно дел, и незачем взваливать на себя ещё и это.
— Да, профессор, — бормочет Гарри, слишком занятый своими мыслями, чтобы задуматься о том, что он говорит, или заметить весёлый взгляд, брошенный в его сторону.
— Если мы можем хоть чем-то помочь... — начинает Гермиона.
— Мы обязательно вас уведомим, — МакГонагалл хлопает её по плечу и, покосившись с упрёком на Гарри и Рона, направляется в сторону кухни.
— Ну, э-э... Как думаете: что Пожиратели Смерти ели за этим столом? — спрашивает Рон, понимая, что МакГонагалл всё ещё слышит их разговор.
— То, что обычно едят люди, Рон.
День: 1561; Время: 14
Все встревожены. Гермиона уже несколько дней не слышит о том, чтобы организовывались хоть какие-то операции. Рон напоминает, что Драко сказал об осведомлённом человеке со связями, и многозначительно смотрит в сторону кабинета МакГонагалл. Гермиона не разговаривает с ним в течение двух дней. Гарри решает действовать, если с охраной ничего не получится, и попробовать пробраться в архив, чтобы проверить, возможно ли это в принципе и будет ли замечено проникновение. Когда Гермиона обращает его внимание на риски, Гарри сообщает, что сделает это один, так же, как и предатель, но она зачаровывает монету — на случай, если ему понадобится её помощь. Молли тащит Рона в Нору, и Гарри с Гермионой, решительно отказавшись присоединиться, обмениваются виноватыми взглядами.
По коридорам Министерства, штаб-квартиры и убежищ ползут шепотки. В разговорах, за редким исключением, всплывают почти все имена, начиная от Гарри Поттера и кончая Гарри «Задротером».
День: 1561; Время: 17
— Грейнджер, даже не думай об этом.
Она сердито смотрит на Драко, опуская руку в сантиметре от печенья.
— Я хотела всего лишь одно.
— Это мило, — бормочет Драко, переворачивая страницу кажущейся древней книги, лежащей у него на коленях.
— Ты уже должен был привыкнуть. Просто поделись, как...
Она прищуривается: Драко беззвучно шевелит губами, проговаривая прочитанное. Гермиона задирает нос и уходит из кухни, прихватив свою книгу.
День: 1561; Время: 18
Она плюхается на диван рядом с Малфоем, придерживая на коленях тарелку. Открывает книгу на подлокотнике и невозмутимо машет над печеньем рукой в сторону Драко. Ей пришлось испечь две партии после того, как на запах пришли Гарри, Рон и Люпин. И она едва сбежала с тем, что сейчас лежит на тарелке.
Она негромко стонет, вгрызаясь в нежную, тёплую, сладкую выпечку. Смакует её так, словно это лучшее, что она пробовала в жизни, причмокивает и счастливо мычит. Она принимается за второе печенье, когда Малфой поднимается и, оставив на столе открытый фолиант, уходит. Только теперь она косится на него, следя за тем, как он неспешно удаляется из комнаты.
Он возвращается, когда уже почти покончено с третьим печеньем, и Гермиона поднимает голову на звук глотков. Малфой чмокает губами, и стакан молока со звоном опускается на стол. Гермиона сглатывает — в горле и во рту пересохло — и не сводит глаз со стакана.
— К счастью, я умудрился раздобыть молоко прежде, чем МакГонагалл выдула всё, будто бы это вода из фонтана молодости.
— Вот, — рычит Гермиона, пихая тарелку ему в руки.
Малфой смотрит на неё и прикусывает щеку, словно погружаясь в раздумья.
— Грейнджер, даже не знаю. Ты можешь оказаться шпионом. Отравление любовника так банальн...
— Малфой, я ткну тебя в глаз, если ты не передашь мне...
— Ткнёшь в глаз?
— Да. Вот этим самым пальцем, — она поднимает указательный палец правой руки и угрожающе крутит им в воздухе.
Он вскидывает бровь, недоверчиво смотрит на неё — его правый глаз дважды дёргается.
— Давай.
— Что?
— Давай.
Гермиона открывает рот, чтобы уточнить, всё ли в порядке у него с головой, но вместо этого просто рычит. К сожалению, запихнутое Малфою в рот печенье стирает самодовольное выражение с его лица всего на три секунды. Гермиона хватает стакан с молоком и свирепо таращится на Драко.
День: 1562; Время: 1
Ей снится сон. Кто-то лежит на земле, лицо она не узнаёт, но это тело раньше уже видела. Незнакомец сообщает ей, что было сражение, битва, нечто ужасное. И Гермиона несётся через лес, будто его собираются сжечь дотла, и она вот-вот пропадёт в ревущем пламени и пепле. За спиной слышен топот ног и сбитое дыхание — Невилл. «Я не могу больше никого потерять, я не могу потерять ещё одного», — кричит она и плачет, а Невилл мелькает где-то позади между деревьями. На земле лежат сваленные в лужу тела — она хватает их по очереди за промокшие воротники и холодные руки. Но не может найти того, кого ищет.
Гермиона просыпается в пустой комнате, на лбу выступила испарина, в спальне царит тишина, за исключением звуков её рваного дыхания. Она сбрасывает с себя одеяло, быстро включает свет и смотрит в потолок, а сердце бешено колотится в груди.
День: 1562; Время: 16
Он находит её у озера, в воздухе кружатся оранжевые и красные листья. Свитер, связанный Молли годы назад — тёмно-красный, с большой золотой буквой «Г» спереди, — висит на Гермионе. На Малфое зелёный джемпер, с гербом Слизерина слева на груди, и ей кажется это немного... ироничным. Это могло быть почти что Хогвартсом, будь они тогда другими людьми. Может быть, если бы они росли после войны. Может быть, тогда всё бы прекрасно сошлось.
Драко держит позабытую ею в доме книгу, перо зажато между страницами, которые она читала. Гермиона пару мгновений смотрит на фолиант, затем начинает теребить пальцами край свитера.
— Я ничего не пытаюсь забыть, — резко говорит она, потому что полчаса своей жизни потратила на размышления: что было бы, если бы она могла это сделать.
Только худшие из событий. Те самые, что снятся ей перед тем, как она просыпается с ощущением, будто что-то внутри неё умирает и взывает о помощи. То тлеющее, голодное пламя, которое она иногда ощущает, пусть и не помнит деталей своего сна.
— Предатель, — говорит она, и ветер заглушает, относит это слово в сторону. — Они думают, я знаю, кто это.
Драко засовывает левую руку в карман. Правая, в которой он держит палочку, остаётся свободной. Гермиона смотрит на чехол, висящий на его боку, на узоры на рукоятке и думает: интересно, лак в том месте, где Драко упирается в древко пальцем, так же сошёл с древесины, как на её собственной палочке?
— Сказали, это был один из погибших авроров, но доказательств никаких нет. Это просто метод исключения. Но я не знаю, почему они пытались спрятать мои воспоминания, если собирались убить...
— Есть несколько причин, почему они могли его убить, пусть изначально и не планировали этого делать. И они не прятали твои воспоминания, Грейнджер. Они их стёрли, — он смотрит на небо: то ли на серые облака, то ли на кружащие над их головами листья, то ли на птицу, летящую к дереву. — В твоих воспоминаниях нет пробелов, нет стыков. Они удалили их полностью, — Драко двигает рукой, и книга скользит между его боком и предплечьем. — Ты ничего не можешь сделать, чтобы их восстановить.
Этого она и боялась. Любая магия, связанная с разумом, опасна. Гермиона вычитала пару способов, которые бы не хотела испытывать. Но кое-что она не прочь попробовать после более тщательного изучения. Гермиона из тех, кто ненавидит такие ситуации, когда требуется что-то узнать, а нужная книга никак не находится. Когда она должна выяснить уже имеющуюся в её мозгу информацию.
Она обязана попытаться. Интересно, насколько способен к легилименции Драко, что он так убеждён в отсутствии каких-либо следов. Малфой тогда использовал заклинание: либо он недостаточно хорош, чтобы забраться к ней в голову, только взглянув в глаза, или он так сделал специально, чтобы она понимала, когда именно он приступит.
Гермиона отрывает взгляд от воды — Малфой смотрит на неё. И изгиб его брови даёт понять, что он и без заклинаний знает, о чём она думает.
— Ты знаешь, что случится, если магия не найдёт в твоём мозгу цель или...
— Конечно, знаю. Я могу спровоцировать травму мозга, кровотечение, повредить или уничтожить какие-то или даже все чувства. Можно потерять воспоминания, или начать постоянно прокручивать какой-то случайный образ, или...
— И тебе всё это нравится? — он наклоняет голову. — Есть причина...
— Разумеется, это не тот результат, которого я жажду, но если есть вероятность...
— Её нет.
— В случае применения более слабого зелья или заклинания, последствия могут быть не такими серьёзными...
— И ты хочешь рискнуть?
Гермиона делает глубокий вдох и резко выдыхает. Она знает, что не может сейчас так рисковать. Малфой может ошибаться, но если он прав... У неё нет возможности проверить это самой или попросить кого-то о помощи. Это касается только её, и она никогда не пустит в свою голову другого человека.
— Нет. Даже если речь пойдёт о незначительных последствиях, я не хочу больше ничего забывать. Если я использую заклинание или зелье для того, чтобы восстановить утраченные воспоминания, и ничего не будет найдено, то восстановятся те воспоминания... которые я сама хочу забыть, — постоянно.
Ей и так плохо, когда они прорываются из тех глубин, где она их спрятала, — сами по себе или вызванные какими-то мелочами. Резким звуком, пламенем свечи, тенью, смехом, похожим на... выражением, которое бы употребил... вещью, которая бы понравилась, если... Если. И. Но.
Иногда Гермиона боится остановиться и задуматься. Боится подумать о чём-то, кроме настоящего момента, потому что тогда она может заметить синий блеск, увидеть прищуренные глаза Невилла, изломанную улыбку, которую не смогли стереть даже раны. А потом её сердце просто выпрыгнет из груди.
— Полагаю, я много чего спрятала, — бормочет Гермиона, чертя носком ботинка полоску в грязи. — Я продолжаю игнорировать события. Заталкиваю и заталкиваю их поглубже. Потому что боюсь: в противном случае я даже не смогу нормально функционировать. Наверное, мне надо больше горевать, потому что они это заслужили и, возможно, мне это нужно. Но потом я представляю, как мне станет плохо, и думаю, что мне надо продолжать и дальше запихивать всё это подальше, чтобы я могла завершить войну.
Малфой вздыхает: то ли от холода, то ли от воцарившейся тишины.
— Ты считаешь, что если сорвёшься и на пару месяцев станешь пациентом Мунго, то перестанешь испытывать такую вину? Нет. Посмотри на брата Уизли: он не выходит из комнаты, ни с кем не разговаривает, сломал свою палочку. Это хоть что-то кому-то даёт? Эта война сломала всё. Если позволить ей сломать ещё и себя, ничего не исправится.
Гермиона пинает в воду камень и смотрит, как тот исчезает в тёмных глубинах. Красная рыба устремляется к этому месту и начинает плавать кругами.
— Иногда кое-что надо сломать, чтобы спасти.
Например, мир. Например, его.
— Грейнджер, мы в эпицентре катастрофы, — он оглядывает поверхность озера, словно повсюду видит её последствия. — Никакого существенного ухудшения уже не будет. Это ли не знак твоему кровоточащему сердцу, что пора начинать всех спасать?
— Просто... Иногда... Не должно ли это убить меня? — вздыхает Гермиона и отбрасывает с лица волосы, злясь, что не может подобрать правильные слова.
— Так ты этому и позволишь случиться, — усмехается он, и её щеки краснеют. Не от возбуждения или смущения, а от тепла. Того удивительного тепла, что зарождается внутри.
— Это по-прежнему сюрреалистическое чувство. После стольких лет и потерь... Нереально. Будто я всё ещё не могу в это поверить. Иногда меня словно озаряет, а иногда я не могу осознать, что это и есть моя жизнь. Говорят, есть разные стадии горя: я то на первой, то на последней, то на третьей... и всё это в течение десяти минут. То так, то этак. Разве это нормально? — Гермиона замолкает, глядя, как уплывает рыба. — Я боюсь саму себя.
Ей бы хотелось знать, чувствует ли он что-то подобное. Видит ли иногда Невилла или Пэнси, смотрит ли в зеркало с мыслями об отце. Снятся ли ему те, с кем вместе он ночевал раньше, помнит ли он, как наблюдал за их смертью. Ей кажется, он должен. Но она думает, что Драко никогда этого не скажет, потому что и сам глубоко запрятал эти переживания.
— Нет правильного способа горевать, справляться с войной, продолжать жить или умирать. Некоторые из нас превратятся в психов, некоторые станут, как Джордж Уизли, а кто-то не будет знать, кто мы вообще такие. Мы воюем четыре года. Ничего нормального не осталось.
Гермиона кивает, снова испытывая те чувства, что объединяют их всех. После войны всем им предначертано неведение. Они либо рассыплются в прах, либо воспрянут. Все они изломаны и напуганы.
— Я должна быть счастливой, — он поворачивает к ней голову. Гермиона смотрит на него мельком и переводит взгляд на озеро. — Когда я пошла... Дин... Когда Симус отдал за меня свою жизнь, Дин сказал мне: не потрать её зря. Он хотел, чтобы я замолчала — за дверью был Пожиратель Смерти, — но... Думаю, я должна быть счастлива. Думаю, я могу сделать так, чтобы всё было не зря. Симус, все эти жертвы, мои друзья, война. Думаю, я могу сделать так, чтобы всё это было не зря.
Нет лучше способа почтить их память. Ей просто надо помнить о том, что нужно стать счастливой. Ей надо постоянно напоминать, что над этим следует работать. Не тратить впустую жизнь, которая у неё всё ещё остаётся. Гермиона должна смеяться, даже когда больно, потому что она обещала им. И она не имеет права позволить этому убить себя.
— Под этим подразумевается не умереть от гипотермии?
Гермиона громко фыркает и смотрит на него:
— А что ты имеешь против смерти от гипотермии? Ты сказал это...
— Это нелепый способ. Как смерть от укусов пчёл. Или от тапочек.
Она усмехается, качает головой и встречает его взгляд.
— Гипотермия — это серьёзная...
— Поэтому я и предлагаю отправиться в дом.
— Ты...
— Я это подразумевал.
Её взгляд можно считать дразнящим, она подаётся в сторону, едва только Малфой тянется к ней. Его бровь взлетает, он быстро вскидывает руку, но Гермиона отпрыгивает, прежде чем он успевает её схватить. Они долю секунды смотрят друг на друга, Драко снова дёргается, и Гермиона с визгом бросается бежать к мэнору. И всю дорогу до особняка слышит за спиной топот его ног.