43
День: 1556; Время: 13
Выходя босой из лазарета и бредя знакомыми и сбивающими с толку коридорами в комнату Драко, она чувствует себя странно. Это несколько волнительно: выбравшись из больницы, пройти через дом и оказаться в собственной спальне. Ладно, в его спальне.
Замерев перед дверью, она несколько минут размышляет, прежде чем решиться постучать. Но первой открывается дверь чуть дальше по коридору, и, обернувшись через плечо, Гермиона замечает появляющегося из ванной Малфоя. В животе что-то по-дурацки ёкает, как всегда, при виде него, и дыхание перехватывает. Так приятно видеть его здесь, наблюдать, как он стоит там и смотрит на неё, живой. Такой восхитительно живой. Начиная задумываться о своей жизни, Гермиона иногда приходит к выводу, что каждый вдох, каждое движение — это невероятный, пульсирующий момент бытия.
Они просто вглядываются друг в друга в течение нескольких долгих секунд, и Малфой машет рукой в сторону двери.
— Она заперта?
— Я не знаю.
Драко окидывает Гермиону странным взглядом, и она переводит глаза обратно на створку, ручка легко поддаётся под её ладонью. Едва Гермиона делает пару шагов по комнате, а дверь за её спиной захлопывается, Малфой проскальзывает мимо и направляется к двум креслам, повёрнутым к камину. Изогнутые деревянные детали и мягкая кожа этих предметов интерьера создают царскую атмосферу, но для неё и дешёвые пляжные сидушки удобны не меньше. Драко, конечно же, выглядит королём, вершащим суд, стоит ему опуститься в одно из них. На стеклянном столике между креслами расположились снифтер и жёлтый блокнот — либо не принадлежащий Малфою, либо у него не было возможности выбора. В стекле отражаются языки пламени в камине, и кажется, будто столик полыхает огнём.
Помявшись, Гермиона усаживается в соседнее кресло и старается с комфортом устроиться возле изогнутой и жёсткой спинки. Драко, глядя на неё, хмурится, и это совсем не та встреча, которую она ждала, учитывая, что в последний раз они с ним виделись, когда оба были закованы в цепи в подземелье.
— Ты не будешь устраивать истерику.
— Нет, — медленно тянет она, тем самым выдавая свои опасения.
Это была кошмарная ситуация, но едва ли Гермиона сейчас может сложить в своей голове полную картину, чтобы терять самообладание. Они все живы. Она вынесла много боли, но даже не знает, что оказалось её основным источником. Плен был ужасен, но это не худшее, что с ней случилось. Теперь её будут преследовать два образа: Драко, кричащий в агонии, и стоящий перед ней Гарри. Что касается второго кошмара, то его Гермиона обсуждала несколько часов подряд, а затем смотрела, как целитель убирает напоминания об этом эпизоде её жизни. А вот от первого она пытается избавиться в эту самую секунду.
— Мне не нужны, я не хочу и не жду никаких извинений... — Малфой обрывает себя на середине предложения, сдвигает брови, и на его лице отражается её собственное замешательство.
— Извинения? — Гермиона пытается заставить его продолжать, копаясь в голове в поисках зацепок о том, что она, похоже, натворила.
Ей хочется протянуть руку и разгладить морщинки на его лбу, но она сдерживается, когда Малфой подозрительно на неё смотрит. Прикусив щёку, он пристально вглядывается в Гермиону, и она понимает, что он принял какое-то решение. Отводя глаза, он по-прежнему кажется взволнованным.
— Расскажи мне, что ты помнишь.
Она отворачивается к огню, между висками зарождается головная боль.
— Я помню заклинание, попытку тебя сдвинуть. В тебя попали, а потом, наверное, и в меня тоже. Затем я очнулась от того, что ты меня трясёшь, мы были в... Мне было больно, и ты тогда обмолвился о моей спине. Всё погрузилось в темноту, когда мы начали подниматься по ступеням. Потом я очнулась в подземелье, одна, на земле. И снова отключилась. Потом пришла в себя в цепях, когда Пожиратель Смерти врезал мне по лицу. Затем началась вся эта история с Гарри... Я потеряла сознание, когда ты меня поднял. И очнулась уже на больничной койке.
Молчание Драко густое. Гермиона ёрзает, чувствуя столь пристальное внимание, и, подняв голову, смотрит на Малфоя. Она видит, как его челюсть подёргивается и язык двигается за щекой. Он опускает глаза на её колено, и когда снова встречается с ней взглядом, его лицо не выражает ничего, кроме скуки.
— Ты мне доверяешь?
— Да, — поспешностью её ответа он удивлён больше, чем она сама.
Малфой смотрит на неё, моргая, затем взмахивает палочкой, и комната озаряется светом. С выжидающим выражением он протягивает ей вторую руку.
— Иди сюда.
Гермиона хватается за его ладонь, поднимается и с любопытством косится на него, а он подтягивает её к себе. Его запястья выглядят так же плохо, как и её собственные. Она не уверена, что сможет ещё раз когда-нибудь привязать его к кровати. Не после того, как увидела его висящим в цепях и его тело извивалось и выгибалось от боли. Гермиона вздрагивает от воспоминаний о крике, вырвавшемся из его горла, о набухших венах и жилах на горячей покрасневшей коже. Драко сажает её к себе на колени, и если она и стискивает его руку слишком крепко, ничего ей не говорит.
— У тебя есть способности к легилименции? — спрашивает он, всем своим видом демонстрируя уверенность, что Гермиона сейчас дёрнется, пусть она пока и не шевелится.
— А у тебя они есть? — Гермиона вот-вот рухнет с его колен и тянется, чтобы ухватиться за подлокотники. Лицо Малфоя бесстрастно, если не считать болезненно изогнутых губ.
— Это так удивляет?
— А ты уже... — она осекается, заметив злые искры в его глазах.
— Едва ли я стал бы в этот раз спрашивать твоё разрешение, если бы проделывал подобное раньше.
О, боже. О, боже. Он что, хочет прямо сейчас залезть к ней в голову? Гермиона понимает, что Малфой собирается просмотреть её воспоминания об операции, но ведь ему придётся пробраться через множественные слои в её разуме. Слои, мысли, воспоминания и чувства. Он же может выяснить всё, что она о нём думает, что испытывает к нему. Внезапно всё то, о чём Гермиона столько себе врала, что игнорировала и пыталась отбросить, предстаёт перед ней суровым фактом.
Ты мне доверяешь?
Нет, Драко не планирует копаться в её мозгах и не будет стараться вложить в её голову какие-то идеи. Если бы он хотел, сделал бы это, не спрашивая позволения. Начать хотя бы с того, что он бы никогда не признался в этой своей способности. Совершенно очевидно, что он уважает неприкосновенность её рассудка, равно как ценит то, что Гермиона никогда не пыталась вскрыть замок его сундука. Пару лет назад она бы обвинила Малфоя в посягательстве, доложила бы о его талантах Грюму и никогда бы не посмотрела ему в глаза. Сейчас же... она просто знает, что он никогда так её не обижал.
Но без всяких сомнений в своём путешествии к воспоминаниям о той ночи Драко может кое-что выяснить. Не то, о чём она активно думает и что Малфой жаждет узнать, — а как раз то, чего она не помнит. Возможно, он захочет в этом разобраться, поискать, есть ли какие-то скрытые образы, которые она не может воссоздать в своём сознании.
Гермиона уже говорила, пусть и своеобразным способом, что кое-что к нему чувствует. «Я не фронтовая шлюха», — сказала она тогда, и Драко должен был понять, что имелось в виду. Но есть разница между почти ничего не значащими словами и эмоциями, которые он сможет пережить и которые очень даже значимы. Иногда они такие сильные. Сильные, захлёстывающие и пугающие.
Ты мне доверяешь?
Гермиона может отступить, как маленькая испуганная девочка, спрятаться за слабыми оправданиями и заставить Драко думать, что она ему совсем не доверяет. Или может набраться храбрости, продемонстрировать своё доверие и молиться богу, чтобы потом Малфой не сбежал. А ведь он очень даже может. Драко мог прийти к выводу, что её замечание о шлюхе означает лишь то, что она не желает, чтобы к ней относились подобным образом, раз она спит только с ним, или кое-что другое... кое-что. Другое, ха! Это...
— Неважно, Грейнджер, — говорит Малфой ледяным тоном. — Тебе нужно будет отправиться в Министерство, так...
— Нет, давай, — что?
— Тебе, очевидно, неуют...
— Драко, просто сделай это, — что? Она же ещё ничего не обдумала! Почему часть её разума игнорирует такую реальную угрозу? Почему она не может просто заткнуться?
Похоже, половине её мозга всё это надоело. Прятки, неуверенность, неизвестность, вопросы, боязнь хрупкости их отношений. Какая-то часть неё просто хочет, чтобы Малфой узнал. Часть её — храбрая часть — жаждет, чтобы он всё понял и чтобы Гермиона, наконец, покончила с неопределённостью. В конце концов, это всё равно случится. Драко всё выяснит и, может быть, уйдёт, а может, останется. Это неизбежно; но ей кажется: вероятность того, что он её бросит, несоизмеримо выше, и она не знает, сможет ли сейчас с этим справиться. Достаточно ли она сильна, чтобы открыться и потерять... это.
Она думает: пришло время быть взрослой. Решить проблему логически, но ничто, связанное с ними, никогда не подчинялось законам логики. Этот порыв может оказаться огромной ошибкой. Но Гермионе не впервые так ошибается.
Она вскидывает на него глаза, и он смотрит на неё в ответ. Сквозь нахлынувшую панику она себя спрашивает: неужели прямо в эту секунду он это делает? Но Малфой произносит заклинание, и Гермиона понимает: он давал ей время передумать. Его пальцы едва дотрагиваются до её щеки, и он со стоном отстраняется. Сердце Гермионы делает кульбит.
— Грейнджер, твоя голова сейчас взорвётся от паники.
— Ну, знаешь ли! Там ещё никто никогда не бывал, и мне немного страшно, кто бы это ни делал! — стукстукстук-стук, отбивает её сердце. И когда Гермиона решается сбежать, ладони Драко обхватывают её лицо.
Она невольно встречается с ним глазами и замирает от такого пристального внимания. Ну вот, он снова там. А она ничего не чувствует, не... видит, не знает, на что Драко смотрит. Дыхание перехватывает, её побег срывается, и она раскрывается перед ним. Всё, что он только хочет о ней узнать, находится прямо перед ним — иди и бери, а она даже никогда ничего не узнает.
Он сбежит. Столкнёт её с колен, может быть, грустно покачает головой и быстренько прекратит любое общение между ними, за исключением обсуждения вопросов Ордена. Она буквально видит... Его ладони скользят по её коже, пальцы путаются в волосах, а его горячее дыхание касается её губ. Он же может... слышать, знать всё то, о чём она думает в эту секунду. Возможно, он слышал её мысли. Вот эти. Эти. Его губы изгибаются, и Гермиона выдыхает, поскуливая.
— Расслабься, — бормочет он.
Ему легко говорить. Она ещё ни разу в жизни не была так уязвима, а он хочет, чтобы она расслабилась? Да как такое вообще возможно? Почему она на это согласилась? Чем иметь дело со всем с этим, было бы намного проще, если бы Малфой решил, что она ему не доверяет. Гермиона могла бы загладить своё недоверие. Но это? После такого нет возврата назад. Это... Господи, он же может слышать её мысли, надо прекратить думать. Гермиона напевает про себя колыбельную, и его большие пальцы поглаживают её скулы. Он, наверное, понял, что с ней сейчас происходит, потому что его губы снова и снова дёргаются.
Гермиона тянет руку, чтобы обвести его синяки, коснуться припухлостей.
— Я в порядке. Ты меня отвлекаешь.
— Прости, — бормочет она, краснея, и отчаянно старается перестать беспокоиться или чувствовать что-то ещё, связанное с ним. Она убирает с его глаз шелковистую прядь и опускает руку на его грудь, думая о красках и оттенках.
— Ты можешь моргать.
Она подчиняется, чувствуя себя глупо от того, что всё это время не мигала. Да она чувствует себя по-дурацки из-за всей этой идиотской ситуации, ей остаётся только надеяться... Гермиона прищуривает увлажнившиеся глаза, по-прежнему чувствуя сухость, и вспоминает Элвиса, Рай и Комнату в джунглях, чтобы сформировать мысль.
— Прекрати двигать глазами.
Забывшись, она слегка дёргается. Его лицо неуловимо меняется, и она невольно вглядывается в изменения. Похоже, не весь её мозг занят происходящим. Ей приходится довольствоваться его глазами, и пусть это очень милые глаза, те самые, в которые она слишком часто смотрит, ей нелегко так таращиться. Немного странно сидеть здесь и пялиться друг на друга в полной тишине. Взгляд Малфоя напряжённый, но несколько расфокусированный, ведь он смотрит в неё, а не на неё. Это волнительно... не говоря уж о том, что она слишком нервничает, чтобы усидеть на одном месте.
Он сводит брови вместе и секунду спустя после того, как она подавляет в себе желание разгладить эти морщинки, говорит:
— Через мгновение сможешь трогать меня, где только пожелаешь.
Она краснеет, стараясь утихомирить ту свою часть, которая загорается надеждой, что, похоже, Драко не наткнулся на нечто излишне... эмоциональное. Она не в состоянии сдержать ошеломляющее желание прикоснуться к нему. И его комментарий способствует отнюдь не мыслям о том, как она дотронется до его лба. Гермиона замечает, как Малфой прищуривается и ухмыляется, когда перед её внутренним взором проносится поток пикантных образов, который она не в силах остановить.
Она стонет от смущения, но захлёбывается воздухом, потому что в мозгу появляется... её собственное изображение. Она сама, нагая, спина выгнута, рот открыт в крике. Одна рука Драко обнимает её за талию, а вторая ласкает её грудь, пока они оба двигаются в едином ритме. Светлая прядь мешает обзору, но Гермиона понимает, что это эпизод из отеля, имевший место несколько месяцев назад, в ванной. Это воспоминание Драко, и его дыхание слышнее её собственного, он притягивает её к себе, и её лицо приближается.
В его воспоминании она совсем себя не контролирует, как это и запечатлелось в её памяти, но видеть это так странно. Наблюдать именно с его точки зрения, то, как это отпечаталось в его голове. Это его воспоминание, его рассудок, и это такие личные переживания... интимные. Словно Гермиона может коснуться той его части, которая всегда казалась ей недоступной, и пусть показанное не является чем-то эмоциональным или глубинным, но она поражена. Она ждёт, что Гермиона из воспоминаний откроет глаза, но картинка гаснет.
Драко, настоящий Драко, стонет и, обхватив её рукой, подтаскивает повыше. Гермиона инстинктивно трётся об него, и он с новым стоном подаётся ей навстречу. Ей приходит в голову, что он может испытывать некое подобие её ощущений поверх своих собственных. Гермиона и так-то с трудом сдерживается, что уж говорить о контроле, если бы она чувствовала за двоих.
Ещё один образ врывается в её мозг: её тело перегнуто через спинку кресла, на котором они сидят, а Малфой вбивается в неё сзади. Картинка такая живая, что Гермиона едва не убеждает себя, что просто позабыла об этом, но она знает: это не воспоминание, а план. Она не понимала, что трётся об Драко, пока он не стискивает её бёдра, заставляя остановиться.
— Дай мне ещё секунду, — он практически давится словами, и Гермиона старается успокоиться.
Она досчитывает до сорока трёх, когда Малфой целует её, и с готовностью отвечает ему, обнимая за шею. Гермиона на несколько секунд теряется в ласке его рта, прежде чем её рассудок полностью к ней возвращается.
— Что ты...
— Я знал, что ты думала и чувствовала в те минуты, и увидел твои воспоминания о прошлой ночи. Вот и всё.
Похоже, он действовал очень осторожно, чтобы не подсмотреть что-нибудь лишнее. Потрясающе — удача-снова-на-её-стороне — осторожно. Слава богу, что он не увидел слишком многого, и спасибо ему за уважение её приватности. Всё было бы совсем по-другому, наткнись Малфой на что-нибудь, и Гермиону накрывает волна облегчения. Она целует его, чувствуя успокоение, признательность и возбуждение, а затем отстраняется.
Драко недовольно рычит, но её любопытство слишком велико.
— Ты нашёл что-нибудь полезное?
— Нет, — пользуясь моментом, он стягивает с неё футболку. — Я не могу сейчас думать. Позже.
Он обхватывает её лицо, притягивает к себе и вполне эффективно заставляет замолчать. Гермиона решает, что хоть на некоторое время перестанет думать и просто отпразднует их освобождение. К тому же вряд ли у неё есть какой-нибудь выбор: Драко слишком настойчиво собирается воплотить продемонстрированный образ в реальность. Гермиона потом получит все ответы, а в случае нехватки информации задумается над вопросами и выяснит всё сама.
День: 1557; Время: 7
— Как только я навёл на него палочку, он тут же аппарировал. Я нашёл портключи, монеты и палочки в одном из ящиков, но на нём были какие-то чары... Когда я его отпер, у меня появилось ощущение, будто рука сейчас сгорит. Я бросил портключи Малфою, который нёс Гермиону, затем Алисии и Новаку, державшему Спруса. К тому моменту Спрус был уже мёртв. Портключи перенесли сюда всех, кроме Алисии, которая оказалась в убежище. Новак был ранен меньше остальных, я и приказал ему уведомить вас о случившемся, а также сообщить имена тех, кого нам пришлось оставить.
Люпин кивает, перо замирает над пергаментом. Гарри Поттер, К.О., ОФ, О:2, Скридж-мэнор — это всё, что успевает прочитать Гермиона, прежде чем бумага исчезает в папке. Гермиона и Гарри единственные — по крайней мере, из числа присутствующих, — кто ещё не сдал отчёты. После того, как Гермиона поделилась тем минимумом информации, которым могла, Гарри восполнил часть её пробелов. А именно, рассказал о том, как они выбрались.
Люпин потирает шею, на него смотрят пять пар глаз.
— Я знаю, Малфой уже пытался, но, Гермиона, тебе придётся отправиться в Министерство. Как он уже сказал, очень похоже, что твоими воспоминаниями манипулировали. Учитывая твои ранения, когда Малфой тебя нашёл... Мы знаем Пожирателей Смерти. Пытать людей, пока те находятся в бессознательном состоянии, — не их методы.
— Да уж, какое тогда веселье? — Гермиона почти уверена, что это произносит Новак, но ей его лицо знакомо лишь потому, что именно с ним они пытались спастись в первый раз.
Может быть, в первый раз. А может, это была двадцатая попытка — откуда ей знать? Гермиона бесится от того, что в её разуме покопались. В течение всей этой войны её рассудок принадлежал исключительно ей. Пожиратели Смерти изменили её жизнь, оставили шрамы на теле, украли друзей, но они ни разу не касались её сознания. Даже в приступах паники, страха, горя, эта часть принадлежала только Гермионе. А теперь они отняли у неё даже это. Забрали всё, что у неё было.
— Мы можем только предполагать, что ты обнаружила нечто важное. Пусть они и собирались убить вас всех, но на всякий случай стёрли твои воспоминания. Для этого нет никакой другой причины, кроме той, что ты узнала что-то такое, что не должно было стать известно нам.
— Я знал, они что-то замышляли, — зло бормочет Гарри, нахмурившись.
— Ты думаешь, есть предатель? — Рон скрещивает руки, и даже веснушки на его лице бледнеют.
Люпин облизывает губы, его челюсти сжимаются.
— Это возможно. Монета была активирована, что могло быть связано с приступом раскаяния, попыткой увидеть, сработает ли она и как именно, или желанием выманить больше людей. Или даже конкретных людей.
— Так вы думаете, что предателем был один из тех, кто принимал участие в операции? — Новак выглядит таким обиженным, будто они все обвиняют его.
— Или же они были в курсе, что Гермиона и Рон отправятся на помощь, и хотели использовать их как орудие мести Гарри, — Гарри явно чувствует себя неуютно, и Гермиона отводит взгляд, прежде чем его полные вины глаза, оторвавшись от Рона, найдут её. — Я не знаю. Невозможно сейчас делать какие-то выводы. Мы даже не знаем, существует ли шпион на самом деле. Монеты были активированы, но никто в этом не признаётся. Похоже, Пожиратели Смерти знали о предстоящей операции — ведь они вас ждали и смогли застать врасплох всю команду вместе с подоспевшей подмогой. Они наверняка от кого-то получили информацию о второй монете, но никто из вас не указал в отчёте, что вопросы об этом задавались.
— Что уже говорит о многом, — тянет Драко. Он развалился в кресле со скучающим видом, и только взгляд его остаётся острым. — Захватив дюжину противников, никто — тёмный, светлый, цвет не важен — не упустит возможность добыть информацию. Если друг матери Пожирателя Смерти появится в Министерстве, мы допросим его, даже будучи осведомлены обо всех касающихся его деталях. Тот факт, что они даже не задавали нам вопросов, доказывает, что шпион не только существует, но и активно действует и, скорее всего, рядом с наиболее осведомлённым источником информации.
— Или с низшим, — встревает Гермиона, её мозги усиленно работают. — Любой, у кого есть доступ к этим папкам или кто этот доступ может получить. К этой информации почти так же невозможно подобраться, как к сейфам в Гринготтсе. Я знаю, и здесь, и в Министерстве архивы тщательно охраняются, но и там, и тут есть люди, специализирующиеся на взломе...
— Это может быть один из охранников. Или даже... — начинает Гарри.
— Вероятнее всего, у шпиона хорошие связи. Множество людей могли проникнуть в архив, а кое-кто мог бы даже выйти оттуда с папками. Однако тот факт, что нас не допрашивали, подразумевает, что они уже знали всю желаемую или необходимую им информацию. У них имелись актуальные данные, а значит, тому, кто должен был сюда пробраться, приходилось делать это регулярно, чтобы сообщать свежие детали. Не заметить такое невозможно.
— Я согласен с Малфоем. В эти помещения доступ есть только у Минервы, меня самого и... как вы их называете? Министерские Дуболомы? Повторное проникновение было бы зафиксировано.
— Остаётся вероятность, что Пожиратели Смерти получили всю информацию, необходимую для осуществления своего плана, в ходе единичного проникновения и не хотели от нас ничего кроме... мести. Думаю, нам надо составить список охранников, специалистов по взлому...
— Почему ты пытаешься увести разговор от осведомлённых людей? — прищурившись, перебивает Гермиону Новак.
Она удивлённо откидывает голову, гнев начинает пузыриться внутри, разливаясь румянцем по шокированному лицу.
— Я искренне надеюсь, что это было не обвинен...
— Ты выходишь за рамки.
— Нов...
— И Малфой, не ты ли бормотал, что хочешь, чтобы она очнулась и сняла щиты с той комнаты? — Драко выпрямляется, его лицо искажает презрительная усмешка. — Ты хороша в снятии чар и имеешь очень высокий допуск. Ты лучшая подруга Гарри Поттера и по слухам, состоишь в близких отношениях с...
— Ты ничего о ней не знаешь, — рявкает Гарри, вскакивая.
Новак поднимается на ноги, Гермиона тоже, Люпин шипит что-то о зрелости, и едва Новак тянется к поясу, как руки всех присутствующих дёргаются к пустым чехлам.
— Да? Разве не удобно, что она потеряла память? Может быть...
— Хватит! — Люпин тоже встаёт. — Каждый...
— Я член Ордена уже...
— А какое это имеет значение?
— Я магглорождённая! Ты, очевидно, меня не знаешь, и если нет другой причины, с чего бы я вообще стала...
— Это ты нам скажи!
Да как он смеет? Никто за всю её жизнь не обвинял Гермиону в предательстве. Это совершенно невозможно, но какая-то тёмная испуганная её часть задаётся вопросом: что же произошло в те моменты, о которых она не помнит? Но предатель? Предатель? Предатель?
— Сядьте! — орёт Люпин и ещё дважды это повторяет — прежде, чем все подчиняются.
Гермиона не может унять дрожь в плечах, она с силой заставляет себя усесться, чтобы не поддаваться отчаянному желанию двигаться. Ей надо пройтись, пробежаться или врезать Новаку, но она довольствуется глубокими вдохами. Глубокими-глубокими.
— Я понимаю: это щекотливый момент. Я ошибся, предположив, что мы сможем рационально и спокойно всё обсудить. Все вы завтра отправитесь в Министерство. И несмотря на то, что мы никого из вас не обвиняем, каждый выживший член команды должен будет ответить на ряд вопросов, чтобы снять с себя подозрения. Завтра, в семь утра, вы аппарируете из холла. Ясно?
— Да.
День: 1558; Время: 6
— Это очень интересно.
Гермиона ещё внимательнее всматривается в этого крепкого аврора. Он, наверное, провёл большую часть своей жизни в спортзале, убеждая себя, что каждый взятый вес сделает его лучше всех в этом мире. Она не рассчитывала, что допрос окажется лёгким, особенно учитывая, что в Министерстве закончились запасы Веритасерума. В ходе «беседы» было озвучено множество обвинений, задана куча неловких вопросов, а в её голове слишком усиленно копались. Вызванный легилимент чересчур долго ковырялся в её сознании, и Гермиона почти не сомневается: он просмотрел гораздо больше того, на что имел право.
Во время допроса в ней кипел гнев: для них не было ни единой запретной темы, к ней относились так, словно уже стало известно, что предатель — она. Может быть, такова была тактика, но с ней никогда так ужасно не обращались её же соратники. Те годы, что она отдала, всё то, чем пожертвовала и с чем столкнулась, — и всё ради того, чтобы её считали изменницей. Это даже не пощечина, а удар под дых. Будто те, кто её допрашивал, изучили всё то, что она сделала, и презрительно плюнули на её вклад.
Но Гермиона всё же старается сохранять здравость размышлений. Если они так ведут себя с ней, может быть, точно так же поступают и с предателем и, может быть, сумеют его вычислить. Тогда она способна смириться с подобным отношением.
— Мы задержим вас, пока не переговорим с руководством.
— Что? — она пялится на них и чувствует, что её глаза вот-вот вывалятся из орбит от шока.
— Ничего личного... — начинает легилимент.
— Ничего личного? Вы не можете говорить это серьёзно! Я...
— Погибло шесть авроров, ещё один навсегда останется в Мунго. Да, мы говорим на полном серьёзе! Вся эта история с монетами, тот факт, что Пожиратели Смерти знали о планах команды! Что-то происходит, все что-то подозревают, а именно у вас пропал из памяти первый день... — орёт на неё Здоровяк Аврор.
— Я член Ордена Феникса! — кричит Гермиона и вскакивает на ноги так резко, что чувствует головокружение. — Я...
— Мы не говорим, что предатель вы...
— Вы меня подозреваете! — она делает несколько вдохов-выдохов, и лёгкие начинают болеть. Она думает о маггловских телевизионных шоу, в которых людям подбрасывают улики, а копы обладают чрезмерной властью. Думает о невиновных, которых приговорили к смерти, думает о стыде от ложных обвинений. И думает о том, как бы сломать нос этому гаду, чтобы восстановить самоуважение.
Операции, битвы, ранения и больничные койки. Её друзья, смерть, запах серы, та жизнь, с которой она попрощалась. Зелёные лучи, спасение в самый последний момент, боль и Симус, поворачивающий её. Гермиона опустошена. Неужели они нашли что-то, о чём она не помнит? Что-то, похороненное в глубинах её мозга? Она что-то сказала? Что-то сделала? Может быть, Империус. Может...
Гермиона переводит глаза на стол. Мне не нужны, я не хочу и не жду никаких извинений... Как она могла об этом забыть? Она слишком увлеклась мыслью о доверии Драко, тем, как он копался у неё в голове, как отвлекал потом, а ещё собственным беспокойством.
Сотни мыслей мелькают в её мозгу чересчур быстро, чтобы можно было сконцентрироваться на чём-то конкретном, а потом — Гарри с пустыми глазами и кровь, пропитавшая его футболку.
— ...моменты, которые мы должны прояснить...
— Хорошо, — она отрывает взгляд от стола. Прочищает горло, но это не помогает. — Хорошо.
День: 1558; Время: 14
То, как Драко останавливается перед камерой и смотрит на неё, очень странно. Гермиона выпрямляется в тени у задней стены, и в её голове всплывает воспоминание. Вот только в нём она сама стоит по другую сторону решётки, тащит пленника и пялится на грязную физиономию Малфоя за прутьями. И в тот самый момент много лет назад она думала о скоротечности жизни, о хогвартских лицах и о том, как это всё абсурдно. Это было ещё до булыжника, ссор, операций, всех тех эпизодов, когда Драко спасал её жизнь, а она его. Это было до того, как с ней случился он.
На его лице отчётливо читается удивление, и Гермиона переводит глаза на аврора.
— Почему он здесь?
Драко смеётся, и она, нахмурившись, смотрит на него. Это не гнев, не сарказм — ему действительно весело. Она не может найти ничего смешного в сложившейся ситуации, но очевидно у Драко это как-то получилось.
— Что такого смешного, Малфой? — спрашивает угрюмый раздражённый аврор.
— То, что вы умудрились сохранить конечности, сообщив ей, что собираетесь запереть её в клетке по подозрению в измене. И вот ещё... — его улыбка освещает всё лицо. — Поттер об этом уже знает?
— Шагай давай, Малфой.
Драко вырывает руку прежде, чем Здоровяк Аврор успевает её схватить, и в том, как он смотрит на сопровождающего, заключается весь Малфой.
— Госсам, Поттер покажется тебе подарком от Мерлина, если ты позволишь себе нечто большее, чем просто дыхнуть в мою сторону.
Но в этот самый момент двери камеры открываются, Малфой с Госсамом сверлят друг друга свирепыми взглядами, и авроры отходят в сторону. Гермиона сжимает руки на коленях, смотрит на линию малфоевских плеч и чувствует, как её накрывает паника. Стены в камере тёмные, и она видит: Драко обвисает в цепях, а его кожа залита кровью. Гермиона дышит медленно и глубоко, трясёт головой. Снова мотает. Стискивает ладони так сильно, что ногти впиваются в мякоть.
Драко проводит рукой по волосам, дёргает себя за пряди и что-то рычит. Тяжело шагая, проходит и садится с прямой спиной подле неё на кровати, шелестя одеждой и скрипя пружинами.
— Почему они тебя сюда посадили?
— Если они посадили сюда даже тебя, едва ли мои шансы были радужными.
Она ковыряет ногтем сустав на кисти — короткий, но глубокий красный изогнутый порез.
— Я потеряла память. Может быть, они нашли что-то, что не смогла отыскать я. Может, я что-то сделала, — она смотрит на Драко и видит, что тот уставился в пол. — Или что-то им рассказала.
Он хранит молчание в течение пяти ударов её сердца, и она задаётся вопросом: считает ли он, или уверен в том, что она что-то сделала. Если все они предполагают такое, что же она теперь за боец?
— Это не делает тебя предателем.
Тишина длится так долго, что звук металла, звякнувшего о камень, кажется взрывом. Гермиона вздрагивает и тянется за палочкой, которой её лишили несколько часов назад. Слышатся быстрые и тяжёлые шаги, её дыхание ускоряется, она невольно оглядывается в поисках оружия и путей отступлений.
Гермиона чувствует магию, когда в углу камеры появляется Гарри. Волосы его торчат дыбом, а рот превратился в тонкую линию. Госсам и второй аврор стоят за его спиной, в руке у Госсама зажат свиток, которым тот неритмично постукивает себя по бедру.
Гермиона на мгновение ловит взгляд его глаз, ярких и злых, Гарри быстро её осматривает.
— Освободите их.
Ей любопытно: неужели Гарри и вправду получил разрешение или это его собственная инициатива? Столкнувшись с несправедливостью, они обычно спешат. И Гермиона знает: в таком состоянии Гарри сначала действует, а вот думает гораздо позже.
— Мы не можем этого сделать, Пот...
— Освободите е...
— Малфой — окклюмент. Мы этого не знали, но Уолтер встретился с ним глазами в коридоре и уловил обрывки воспоминания прежде, чем Малфой прервал зрительный контакт. А позже, когда Малфой сидел в комнате для допросов, Уолтер не смог его найти. Было ещё много чего, что помнила Грейнджер и что забыл Малфой, — объясняет безымянный аврор, не глядя на Гермиону, и она быстро и густо краснеет.
Они это просто заметили или тщательно просмотрели? Они поэтому так долго копались в её мозгах? Никому, кроме Драко, не позволено было это видеть, и Гермионе кажется, будто она обнаружила дыру в стене, с той стороны которой собралась толпа. Она снова чувствует себя уязвимой и поруганной.
Драко от злости сжимает и разжимает челюсти, вена на его виске вздулась, и Гермиона знает: он злится на себя за эту ошибку. Она ценит то, что он пытался кое-что спрятать, но он должен был понимать, что они найдут эти воспоминания в её сознании — пусть у них и нет на это права. Этого недостаточно для обвинения, но доказывает, что Малфой может прятать свои мысли, и этого с лихвой хватит, чтобы те, кто его не знает, начали сомневаться.
— Я хочу поговорить с легилиментом, — откликается Гарри и обменивается взглядами с Драко. — Он отправится со мной.
Гермиона невольно прищуривается, но все избегают её взглядов. Сердце глухо бьётся в груди, она сжимает пальцы, потому что часть неё знает: всё слишком быстро, чтобы не сопоставить кусочки мозаики. Госсам разворачивает свиток, который держит, мрачно просматривает его содержимое. Медленно скручивает пергамент, косится на напарника и кивает головой в сторону камеры.
Гермиона подумывает встать, но, даже не успевает оторваться от матраса, как Драко хватает её за локоть и так быстро тащит к выходу, что она спотыкается. Неужели он думает, что она винит себя или считает, что заслуженно здесь находится? Других причин, почему он так раздражён или почему волочет её так, словно она не пойдёт сама, она не знает. Они следуют за Гарри по коридору, авроры негромко переговариваются за их спинами. Ладонь Драко сползает с её локтя. Они заходят в большую комнату, полную суетящихся людей, которые таращатся на них, едва они появляются в помещении, и щёки Гермионы снова заливает краска. Наверняка уже пошли слухи о предателе, и все сделали свои выводы, почему Гермиону только что выпустили из клетки. Она ощущает смущение, злость и ярится сильнее, почувствовав уколы жаркого стыда в животе. Драко шагает вперёд с нечитаемым выражением лица. Его пальцы холодные, а её ладонь липкая, но он не выпускает её руку.