42
День: 1542; Время; 16
Кажется, прошла всего секунда. Будто Гермиона только моргнула после того, как Драко начал заваливаться, а она сама почувствовала онемение, но вот она открывает глаза, а вокруг уже всё иначе. Нет ни воспоминаний, ни вакуума темноты — всего лишь взмах ресниц.
Она поднимает голову и смотрит в искажённое тревогой лицо Малфоя. Почему всё опять так странно? Где она, да и где вообще это самое «где»? Почему Малфой так в неё вглядывается? Тело скручивает от боли, сердце молотом бухает в груди, но она не понимает почему.
— Гермиона, — резко шепчет Драко и, стискивая зубы, встряхивает её.
— Дра?.. — она мотает головой, стараясь прояснить зрение. — ...Ко?
Ладно. Хорошо. Развалины, монета, особняк, Драко, команда, они засветились. Жёлтые лучи, онемение... но над малфоевским плечом виднеется потолок, а не лес с противниками и вспышками заклинаний. Где...
— Надо идти. Я могу тебя нести, но ты должна прекратить кричать.
— Что? — Гермиона трясёт головой, стараясь сесть, но её колотит дрожь, Малфой поднимается и вздёргивает её на ноги. Всё её существо этому противится, боль разгорается сильнее, из горла вырывается хныканье. Она плохо видит левым глазом. Ощущения такие, будто лицо накачали воздухом.
Голая грудь Драко залита кровью. Порез, с палец длиной, всё ещё кровоточит под его левой ключицей — начинаясь на середине груди, он заканчивается около подмышки. Есть ещё один: большой зигзаг в правой части живота, запястья Малфоя кровоточат. Его левый глаз опух, покрывающий веки синяк тянется к носу и переползает на другой глаз. На челюсти виднеется красная отметина, рот порван. В лице Драко отчётливо читается паника, и это лишь усиливает её собственный страх.
— Можешь идти? — спрашивает человек, стоящий за спиной у Малфоя — Гермиона узнаёт в нём того, кого Гарри затаскивал в тень пару... секунд назад?
— Конечно.
Драко хватает её за руку и разворачивает в сторону... коридора. В креплениях вдоль стены торчат факелы, но лишь немногие из них горят, мерцая в густом мраке. Едва пустившись бежать, ей приходится прикусить язык, чтобы не закричать от боли. Колени трясутся, в левом боку вдоль рёбер разливается режущая боль, в правом — ослепляющая, а по всей спине — обжигающая, обжигающаяобжигающая.
Гермиона невольно замирает, будто тело раньше мозга понимает, что не может дальше двигаться, и Драко подхватывает её на руки, словно только этого и ждал. Словно он наклонился к ней ещё до того, как она остановилась. Он стискивает её, и она шипит от боли: рука под коленом не доставляет неудобств, а вот прикосновения к спине лишь ухудшают жжение. Обняв Малфоя за шею, Гермиона приподнимается, но он не даёт ей отстраниться. Вздрогнув, Гермиона только сейчас понимает, что на ней его рубашка, но не может сообразить, чьи именно эти багровые пятна на ткани — его или её.
— Драко, — она пытается шептать, но вместо этого у неё выходит хриплый рык.
— Ни звука, — он отвечает так тихо, что ей нужно несколько секунд, чтобы осознать эти выдохи, служащие словами.
Она не представляет, что сейчас происходит. Не понимает, почему ей так больно и что именно стряслось с ней и Драко. Она не знает, сколько времени прошло с тех самых событий, которые она помнит, и что случилось за этот период. Гермиона понимает только то, что похоже, они пытаются сбежать, у них нет палочек, и будь в их распоряжении портключ, их бы уже и след простыл. Она знает, что грудь Драко дрожит, его лицо искажено болью и паникой и последнее, что ему сейчас нужно, это такая ноша.
Гермионе известны правила. Если она получила такие повреждения, что не может передвигаться самостоятельно, а члены её команды ранены и не в состоянии помочь, её должны оставить, вызвать подкрепление и уведомить о её местоположении. Драко очень старается, но она обуза и прекрасно об этом знает.
— Оставь...
— Грейнджер, клянусь, если ты ещё хоть раз вякнешь об этом, я засуну пальцы в раны от кнута на твоей спине.
Раны от кнута?
— Ты...
— Именно здесь я потерял Поттера и Эмери.
Не сумев отыскать достойный ответ, Гермиона отрывается от шеи Драко и встречается глазами с мужчиной, идущим позади.
Потерял? Потерял? Что он имеет в виду под этим «потерял»?
— Что? — беззвучно спрашивает она.
— Их схватили, — отвечает тот шёпотом, наклоняясь к ней ближе и чуть не спотыкаясь на ступенях, по которым начинает подниматься Драко.
Боль становится нестерпимой, Гермиона зажмуривается и прикусывает губы, подпрыгивая в объятиях Драко, мучительный стон вырывается из его горла. Раздаётся удивлённый возглас, и затем снова наступает темнота.
День: 1543; Время: 2
Она чувствует под боком холод и моргает, вглядываясь во мрак. Гермионе кажется, будто она кружится на карусели — так всё вокруг вертится, но у неё всё же получается достаточно сконцентрироваться, чтобы понять: она лежит на полу. В воздухе тянет металлом и серой, и она боится того, что это может значить. Она не слышит ничего, кроме шума капель у своей головы. Ни шелеста дыхания, ни шороха движения. Гермиона одна.
Она думает, что ей надо встать, постараться выбраться и отыскать остальных, но она слишком устала, а по мере пробуждения мозга возвращается и боль. Гермиона стискивает пальцы, пытается найти хоть что-то, обо что можно опереться, но не чувствует рук. Она с трудом дышит, не говоря уж о том, чтобы двигаться, и несмотря на вопль внутри, темнота вытесняет собой всё.
День: 1543; Время: 13
Стон. Тихий, хриплый стон. Гермиона моргает до тех пор, пока зрению не возвращается чёткость, и смотрит на оранжевые блики на влажных камнях. Где-то впереди раздаётся смех: негромкий, но резкий и в то же время... обидный и жестокий. Свет на секунду гаснет, но снова загорается, и теперь Гермиона может разглядеть стекающую изо рта струйку кровавой слюны.
Слышатся шаги, слева от неё раздаётся чьё-то рваное дыхание, и она медленно поднимает голову. Её движения сопровождаются металлическим лязгом, и она оглядывается в скудном свете, озаряющем камеру. Гермиона закована в цепи, наручники, поднятые высоко над головой, врезаются в запястья, тело свисает вперёд. Она выпрямляется, носки ботинок теперь сильнее упираются в пол, и всхлипывает от боли, почувствовав жжение в спине. Ткань — рубашка Драко, Гермиона помнит — натягивается на коже, покрытой засохшей кровью, свежими ранами и жёлтой сукровицей, превратившейся в корку.
Стена, потом коридор и лестница, а теперь подземелье. Её мозг отчаянно старается собрать все кусочки вместе, как-то сопоставив их с пробелами в памяти. Будто смотришь кино, а диск повреждён: сцены пропускаются, пока смысл происходящего не ускользает совсем. Руки онемели, ладони покалывает, Гермиона настолько сбита с толку, что голова начинает гудеть. Боль в теле не такая острая по сравнению с той, что Гермиона испытывала, будучи последний раз в сознании, но больно везде.
Тёмная фигура в капюшоне прислонилась к дальней стене. Маска сверкает так же ярко, как и зубы, оскалившиеся под ней. Им явно не удалось сбежать. Вся операция полетела к чёрту. «Это уже третий раз», — думает она. Третий раз, когда её берут в плен. Очевидно, запасы удачи истощились. Гермионе остаётся надеяться лишь на то, что в Ордене поймут, что они отсутствуют слишком долго, и отправят на подмогу людей.
А пока... на честном слове и на одном крыле, как говаривала её мама. Вот только Гермиона уверена, что у них нет крыльев, и слов, пожалуй, тоже не осталось.
— Две грязнокровки и один предатель крови, — самодовольно тянет из тени Пожиратель Смерти.
Она косится вправо и с лёгким удивлением замечает прикованную возле неё девушку. Гермиона понятия не имеет, кто она такая, но всё её лицо покрыто кровоточащими порезами. Пленница беззвучно плачет, уронив подбородок на грудь.
Гермиона поворачивает голову на звук доносящегося слева рваного дыхания, и её пронзают одновременно ненависть и облегчение, — исчезающее секунду спустя, когда невольные реакции сменяются осознанием, — и теперь она ещё больше испугана, чем если бы оказалась тут одна.
Голова Малфоя повисла, потемневшие от пота светлые пряди закрывают лицо. Его раны кровоточат, но судя по потёкам засохшей крови, это открылись старые порезы. Малфой дышит рвано, в его груди что-то хлюпает и клокочет, а дрожь его тела перемежается приступами конвульсий. Гермиона знает, какое именно заклятие вызывает такой эффект. Сколько же Драко кричал, пока её не привёл в чувство удар кулаком по лицу.
— Дра... — хрипло начинает она, и он трясёт головой.
— Неужели вам мало двух дней пыток? — всхлипывает девушка.
Гермиона резко поворачивает к ней голову, морщась от этого движения. Два дня? Два дня? Эта женщина была частью команды? Они здесь уже два дня? Где же Орден?
— Ай-яй. Почему бы и нет, грязнокровка, если мы выгадали себе три. Просто поразительно, как хрупки некоторые из вас. Всего полчаса боли, и он говорил, говорил и говорил. Много труда не потребовалось, чтобы активировать монету и уведомить о завершении операции. Сообщить, что вам понадобится три дня на заполнение отчётов — только тогда они начнут волноваться, если он не объявится. Так что у нас с вами ещё есть время, верно? — Пожиратель Смерти едва не мурлычет, улыбаясь и стискивая в ненормальном предвкушении затянутые в перчатки руки.
У командиров всегда две монеты. Одна та, что есть у всех, — для вызова подмоги. А вторая связывает их с Люпином, МакГонагалл и руководством в Министерстве. С её помощью посылается уведомление о завершении операции, и после этого у командиров есть три дня на то, чтобы появиться в штаб-квартире или Министерстве и подать отчёты. У них никогда не было проблем с этой схемой работы, но Пожиратели Смерти ни разу до этого не ловили всю группу и не были настолько наглыми, чтобы держать пленников там, где и схватили.
Боже, они чудовищно облажались и наверное, теперь из-за этого умрут. Гермиона пытается понять, что с ней происходило в течение этих двух дней, ведь она помнит всего минут десять. Похоже, они что-то сделали с её рассудком. Или она пребывала во сне. Или же ей удалили часть воспоминаний, хотя она понятия не имеет зачем. Она дезориентирована, и часть мозга пытается убедить её в том, что происходящее нереально. Оно просто не может быть правдой. Гермиона знает, что именно так думает всякий раз, оказавшись в подобной ситуации, но пожалуйста, Господи, это не может оказаться правдой.
Она не знает, как Пожиратели узнали о монетах. Не представляет, как одну из них активировали и вызвали подмогу. Как и сказал Драко — они засветились. В их рядах есть предатель, и единственное, в чём Гермиона уверена, — это не Гарри. И Гарри, руководитель этой операции, явно не выдавал информацию — по крайней мере, корректную — что бы с ним там ни делали эти полчаса.
— Ты врёшь, — это срывается с её языка прежде, чем она отдаёт себе отчёт в происходящем: гнев динамитом разносит её страх и усталость.
Драко шипит сбоку, а в следующую секунду что-то вдавливает Гермиону в стену так, что голова с треском врезается в кладку, а ноги царапают пол. Волна разрывающей боли растекается от плеч по телу, от удара воздух вылетает из лёгких, с трудом вздохнув, Гермиона коротко вскрикивает. Невидимая сила сжимает её горло, девушка слева перестаёт плакать, и слышится тяжёлое бряцанье цепей Драко. Оно сопровождается лязгом её собственных — она пытается дотянуться до горла, сдирая металлом кожу с запястий. Кровь толчками пульсирует в черепной коробке и под кожей лица, Гермиона совсем не может дышать.
Она упирается ногами в стену, хватается за цепи и подтягивается, приподнимаясь. Прижимает подошвы к кладке и старается вскарабкаться наверх, используя эту хлипкую опору и оставшуюся в руках силу. Перед глазами расползаются чёрные нити, словно паук плетёт паутину. Ноги скользят по влажным камням, она делает ещё одну попытку толкнуться вверх, будто, подтянувшись, сможет добраться до кислорода.
Она слышит крики, сначала Малфоя, а потом и той девушки, но они звучат в отдалении, являясь сейчас для неё чем-то вторичным. Смех носится по темнице эхом, но вот хохот превращается в гневно гремящий голос. Сила пережимает трахею крепче, жестоко перекрывая малейшие возможности для продолжения жизни. Гермиона не боится. Наоборот, она безрассудна в своей ярости, её трясёт от бешенства. Она слишком устала бояться. Если война заберёт её прямо здесь и сейчас, с помощью этого труса, который только и может, что пользоваться её беззащитностью, она не будет бояться. Не доставит ему такого удовольствия. Гермиона слишком зла на него, на жизнь, на себя, чтобы поддаться этой болезненной удушающей панике.
Она с трудом моргает, стараясь сфокусироваться, словно хочет, чтобы тело выжало кислород из крови. Боль в лёгких оборачивается настоящим огнём, инстинкты отчаянно вопят: вздохни или умри, и... и всё заканчивается.
Гермиона делает резкий вдох, кашляя и давясь, её ноги отлепляются от стены. Ещё один вдох, ещё один, ещё: кислород так сладок, но его по-прежнему слишком мало. Снова, снова и снова, пока Гермиону не начинает вести от его переизбытка сильнее, чем от недостатка.
Горячие злые слёзы стекают по щекам, она разжимает ладони и обвисает на цепях, дёргаясь так, что огонь охватывает всё тело. Гермиона встречается взглядом с маниакально блестящими глазами на другом конце комнаты, видит широкую улыбку, самодовольную позу.
— Врун, врун, врун, — беснуется она.
— Грейнджер!
Её обрывает Драко, в чьём голосе столько злости, что она не сразу его узнаёт.
— О, как же здорово будет сломать тебя, — ярость бурлит в Пожирателе; сделав три шага вперёд, он замирает.
— Тебе придётся сначала меня убить, — огрызается Гермиона. Сплевывает кровь и чувствует, как та стекает по подбородку.
— Мне? Думаю, я удостою этой чести кое-кого другого, — он поворачивается налево так, что его мантия вздымается. Гермиона чувствует холод в животе и давится воздухом, когда из темноты появляется новая фигура.
Но на неё смотрят глаза не Гарри, не его руки стискивают свёрнутый кнут, не его ноги несут его к ней. Это вовсе не Гарри. Блеск его глаз, бесстрастное выражение лица, присутствие здесь в подобных обстоятельствах говорят Гермионе всё, что требовалось знать.
— Чёрт, — выдыхает Драко, но она не может отвести глаза, чтобы посмотреть на него.
Нет, нет, нет.
Гнев в ней то уменьшается, давая возможность подготовиться к тому, что сейчас произойдёт, то разбухает из-за того, что сделали Пожиратели. Ей хочется плакать и кого-нибудь придушить. Хочется обнять Гарри, ведь она знает: если они спасутся, если выберется Гарри, он себя не простит. Ей хочется кричать на него за недостаточность сопротивления. Конечно, даже будучи под таким заклятием, Гарри её не убьёт. Разумеется, это самая большая несправедливость, которая могла с ними случится, которую с ними могли сотворить.
Потому что когда она думала о своей возможной смерти в скудно освещённой, лишённой солнечного света комнате, такое не приходило ей в голову. В её мыслях была молниеносность, пытки, изнасилование, собственные кишки, вываливающиеся из ран. Но происходящее сейчас находится за гранью её представлений о жестокости, и она не могла такого вообразить, когда готовилась к своей кончине.
Лучше бы они резали её на мелкие кусочки. Она бы могла умереть, зная, что за лицом друга скрывается разум врага, но она не может умереть, понимая, что Гарри придётся с этим жить.
— Нет, — она слышит свой собственный шёпот, качает головой при виде его погнутых очков и взлохмаченных волос. Не так. Не. Так. Из всех возможных способов. Только не так. — Гарри...
С оглушительным треском кнут вылетает из его руки. Через сотую долю секунды шока мозг осознаёт боль, обжигающую живот, и Гермиона кричит. Голова откинута, пальцы стиснуты, тело сжато — крик. Она слышит громкий свист, и весь кислород выбивается из лёгких.
— Ноги вверх! Ноги, сука, вверх! — орёт Драко, и Гермиона наклоняется, подбирается и подтягивает колени, обхватывая пальцами цепи, чтобы уменьшить нагрузку на запястья.
Она снова кричит — кожаная полоска вгрызлась в плоть прямо под коленями. Гермиона чувствует влагу, стекающую по животу и собирающуюся за поясом джинсов, а теперь ещё и струящуюся по ногам. Она не опускает головы, не желая смотреть, пока Драко не кричит ей, чтобы она сгруппировалась, и тогда прижимает подбородок к груди. Гермиона горит в огне.
— Нам пока не нужно её горло, предатель крови, — из тени слышится смех, а Гермиона отчаянно старается не расплакаться.
Ещё один треск у её ног. И вопль всё же прорывается сквозь стиснутые зубы. Плечи приподнимаются от всхлипов, она не может в это поверить. Это же Гарри. Она знает, что он не может ничего контролировать, но всё равно ей больно так, как не должно было бы быть. Больно именно так, как этого жаждут они: ведь это по-прежнему его тело, и Гермиона знает, что Гарри где-то там, внутри. Потому что только у него есть шанс это остановить, и она не представляет, хватит ли ему сил и чего им обоим будет это стоить.
Разве не любовь должна быть самой мощной силой на земле? Разве не она должна была всех их спасти?
Это такая месть: заставить Гарри Поттера убить свою лучшую подругу. И, о боже, она не может даже подумать о том, что они собираются сделать с Роном или уже сделали. На футболке Гарри его кровь или Рона?
Она даже не может об этом думать. Не в состоянии постичь... Услышав новый свист, Гермиона инстинктивно дёргается в сторону, и ремень сдирает с её руки полоску кожи. Конец ремня обвивается вокруг спины, открывая старые раны и возвращая ноющую боль, цепь бросает её вперёд, и она захлёбывается рыданиями. Может быть, истинное зло существует. Может быть, Волдеморт не любил ничего, кроме боли других людей, и возможно, этот Пожиратель Смерти, застывший на другом конце комнаты, точно такой же. Может быть, она ошибалась, сомневаясь в их чистоте. Чистоте крови, чистоте ненависти и зла. Они были...
Гермиона поворачивается, когда кнут сплетается и выгибается гигантской змеей, несясь ей навстречу. Ремень врезается в её рёбра с той самой стороны, где кости почти наверняка сломаны.
— Гарри, — кричит она, крутясь и инстинктивно открывая глаза. Гермиона всхлипывает, рвано дышит и молит: — Гарри, пожалуйста, пожалуйста, нет. Я знаю, ты там, и если ты можешь... Я знаю, что ты можешь это сделать. Сопротивляйся активнее, Гарри!
Кнут замирает, Гермиона задерживает дыхание и с мольбой вглядывается в глаза друга. Она всматривается так пристально, будто сконцентрировавшись чуть сильнее, заглянет ему прямо в мозг. В мозг, за грудину, да куда угодно: туда, где находится человеческая душа, тот Гарри, которого она знает. Но очевидно, этого мало, или она молчит слишком долго: его рука снова поднимается, кисть дёргается, и Гермиона опять разворачивается.
Ремень разрывает кожу на спине, и Гермиона хрипло кричит, её ноги распрямляются, а пальцы на цепях разжимаются. Наручники едва не переламывают запястья под её весом — она обвисает, насколько позволяет длина цепей. Драко орёт на неё, девушка вопит на Пожирателя Смерти, но Гермиона думает совсем не об этом.
Она поднимает глаза, встречаясь взглядом с Гарри, и смаргивает слёзы, чтобы хорошо его видеть.
— Эй? Я люблю тебя. И если ты можешь слышать...
— Что случилось, Поттер? Что ты за мужик, если не можешь скинуть такое ничтожное заклятие? Этот безмозглый мудак управляет тобой, словно первогодкой с Хаффлпаффа! — рявкает Драко, вскидывая подбородок. — Оно не может быть настолько сильным. Ты о чём там вообще думаешь? Скачешь по лужайке с грёбаными ромашками, пытая тут свою лучшую подругу? Да как ты вообще убил Волд...
Малфой отшатывается назад и кричит от выпущенного в него через всю комнату Круциатуса. Его голова откидывается назад, а рот открывается в жутком вопле, отдающемся в голове Гермионы. У неё перехватывает дыхание, а этот образ навсегда врезается в память: связки и сухожилия, вздувающиеся на бьющемся в конвульсиях теле. Агония искажает лицо Драко, на глаза Гермионы снова наворачиваются слёзы, но она дрожит, потому что кнут пока не пускают в дело, а челюсть Гарри трясётся. Ей почти что больно говорить такое — ведь эти слова могут оказаться последними. Ей может больше не выпасть шанс сказать ему, что она вовсе так не думает, но сейчас нужно поступить так, если это единственный способ выжить.
— Просто поразительно, что я не понадобилась тебе во время Кладбищенской битвы, ведь ты оказался таким слабаком, Гарри Поттер! Что, Волдеморт просто отступил? Перевернулся на спинку и позволил тебе убить себя? Наверняка так и было, ты трус! Слизеринец! Посмотри на себя: подчиняешься приказам Пожирателя Смерти! Потом он прикажет тебе убить меня! Ты этого хочешь? Жаждешь стать пожирательским рабом? П...
— Почему ты не кланяешься, Поттер? Позволь ему... — она не слышит, что Драко говорит дальше, её тело отбрасывает назад силой заклятия. И Гермиону снова накрывает боль. О, та самая. Ослепляющая и всеобъемлющая.
Как бы часто Гермиона об этом ни думала — несмотря на все старания этого не делать, — она никогда не могла припомнить, насколько ужасными были те ощущения, пока подобное не повторялось вновь. Пока эта чистая, злобная ярость не захлёстывала её вновь. «Вот оно», — думает Гермиона, прежде чем боль получает полный контроль над её чувствами, мыслями и эмоциями. Нет слов, чтобы это описать. Это хуже самых страшных мыслей — нет больше ничего, что заставляло бы Гермиону желать смерти, лишь бы всё прекратилось.
Боль отпускает медленно. Будто гигантский булыжник, рухнувший на голову, уступает место валуну поменьше, которому на смену, в свою очередь, приходит камень ещё меньших размеров. И так продолжается до тех пор, пока её мысли не возвращаются, пока она не начинает чувствовать запах и вкус крови, а тело не принимается колотиться в конвульсиях, хотя она была уверена, что переломана настолько, что даже сделать вдох больше не получится. Она слышит свист кнута, но понятия не имеет, почему не ощущает удара.
Она собирается уйти. Тело уступит этой войне раньше разума, и Гермиона отправится туда, куда из темноты выходят солдаты. Но всё, чего она жаждет в эту секунду, это открыть глаза и увидеть свет. Почувствовать солнечные лучи на лице, а своих друзей — за спиной. Она хочет, чтобы этот свет проникал сквозь её радужку и разрывался внутри. Она очень хочет выжить.
Сбоку раздаётся какое-то бормотание, постепенно складывающееся в слово, от которого Гермиона распахивает глаза.
— Поттер!
Свист ударов прекращается, Гермиона сбрасывает неимоверно тяжёлый камень со своей головы и ждёт, пока прояснится зрение. В этом нет особого толка: её начинает мутить, и она вынуждена опустить голову. Она давится и захлёбывается, пока на языке не появляется кислый привкус желчи. Сплёвывает между носками своих ботинок и с заторможенным интересом наблюдает за грязью, свисающей с губы, прежде чем сплюнуть её. Она снова сплёвывает, пытаясь прочистить рот.
— Хватай её первую, — голос Драко звучит тише, но Гермиона улавливает в нём панику, и это напоминает о том, почему надо держаться.
Она поднимает голову, и её глаза останавливаются на Гарри. Она медленно моргает, осматривая друга от макушки до пяток. Кнут лежит возле его ног, Гарри весь покрыт кровью. Создаётся впечатление, будто он отхлестал сам себя, но он движется плавно и...
— Я С.Ч. — выдыхает он, когда она отшатывается от его ладони, и две одинаковые слезы текут по его заляпанным кровью щекам.
— Скорее! Пока никто не пришёл! — шипит девушка рядом.
— Всё хорошо, Герм... — начинает Гарри, его голос сдавлен, кожа бледна. Его тоже нещадно трясёт.
— Знаю, — шепчет она с таким хрипом, что сомневается, расслышал ли её Гарри. — Я знаю.
И вот теперь Гермиона начинает плакать. Рыдать. Горько, горько. Это похоже на один из её срывов, во время которых она, покачиваясь, громко воет до боли в горле. Когда, оставшись в одиночестве, она сдаётся. Совсем на чуть-чуть. Только для того, чтобы иметь возможность двигаться дальше и чтобы горе не душило так сильно.
Господи. Гермиона никогда не сотрёт из памяти этот образ, и она ощущает себя такой виноватой. Она чувствует себя ужасно, потому что это не вина Гарри. И потому что это будет мучить его гораздо больше, чем её. Именно он это натворил, всё видел и не мог остановиться. Но Гермиона никогда не будет обвинять его в случившемся, не станет держать на него зла, и если он когда-либо заговорит об этом, она притворится, что произошедшее не имеет значения. Ведь это так и есть. Она не может позволить, чтобы было иначе.
Глаза Гарри широко распахнуты — яркая зелень подёрнута слезами. Он смотрит прямо на неё, и она не знает, что сказать: кажется, будто связки провалились в грудь. Гермиона приподнимается на носках и, подавшись вперёд, касается губами его заросшего щетиной подбородка; его рука обвивается вокруг неё прежде, чем её отбрасывает назад.
— Прости... — выдавливает он, прижимая руку к её покалеченной спине и направляя св... палочку на цепи.
Палочка. Гермиона переводит взгляд за его плечо, на упавшее тело, лежащее возле стены, — всё вокруг залито красным. Лужи на полу, широкие потёки на стенах. Драко именно поэтому выкрикнул его имя? Старался удержать Гарри от мести? От потери контроля? Пожиратель Смерти либо без сознания, либо мёртв, но судя по крови... по всей этой крови.
— Это не твоя вина. Я не знаю, смогла бы я остановиться, — это всё, что вымучивает Гермиона, прежде чем глотку разрывает резкий влажный кашель. Её кисти выскальзывают из наручников, и она кричит от простреливающей их боли.
— Держу тебя, держу, — повторяет Гарри ей на ухо, на секунды прижимая её к груди, словно отец — ребёнка. Гермиона прикрывает глаза — ей больно везде, и она дрейфует на границе беспамятства.
Наверное, на краткий миг она всё же потеряла сознание, потому что не слышала тех звуков, что наверняка сопровождали освобождение Драко и той девушки. На какое-то мгновение боли больше нет, и это прекрасно. Но предстоит совершить слишком многое, чтобы этому можно было поддаться, и пока Гермиона размышляет, как лучше сделать шаг, она чувствует, что рука Гарри исчезает. Она открывает глаза, перед которыми всё плывет, но её подхватывает другая пара рук, и ей не надо видеть, чтобы знать чья.
Драко отбрасывает волосы с её лица, и один серый глаз внимательно в неё вглядывается. Малфоя всё ещё трясёт после перенесённого Непростительного, она слышит, с каким трудом он сглатывает. Отклонившись назад, он пристально смотрит поверх её головы, и его челюсти сжимаются.
Ей очень больно. Боли, того факта, что она, похоже, не ела два дня, и потерянного количества крови достаточно. Гермиона бесполезна и знает об этом. Она ничем не может им помочь, и она никогда не чувствовала себя такой никчёмной. Гермиона начинает размышлять, что можно сделать, чтобы выбраться, но её отрывают от земли, боль нарастает, и темнота побеждает.
День; 1544; Время: 20
Минерва, справа от её кровати, в тени. Её напряжённое угрюмое лицо искажено горем, и Гермиона думает, что, наверное, они всё же спаслись, и тут же снова засыпает.
День: 1555; Время: 6
Рон, кусочек шоколада срывается с его разбитых губ. Он подпрыгивает, когда Гермиона открывает глаза, и вздыхает, стоит ей их опять закрыть.
День: 1555; Время: 19
Драко, его бёдра прижаты к её кровати, руки скрещены, а губы сурово поджаты.
День: 1556; Время: 8
Сперва она думает, что это Драко, но чувствует: что-то не так. Гермиона открывает глаза и видит тёмную шевелюру и зажмуренные веки. Лоб Гарри прижат к её, его рука обвивается вокруг её талии, а щёки, похоже, мокрые. Собственное тело кажется Гермионе тяжёлым, сознание мутное, но она проснулась, и она жива, жива, жива.
Гарри что-то говорит:
— ...видеть тебя такой. Если бы я только мог это изменить, я бы сделал это. Но я так устал. Мне было больно, а магия была настолько сильной, — его голос, неясный и тихий, срывается от эмоций.
— Это был не ты, — он вздрагивает при звуке её хриплого голоса, но вопреки предположению, глаз не открывает. Он лишь крепче обнимает Гермиону, впиваясь пальцами в надетую на неё футболку.
Его лицо покрыто синяками, а рука, покоящаяся над их головами, полностью забинтована. Он подносит ладонь к своему лицу, вытирается — кожа почти что чёрная. От запястья до кончиков пальцев — один сплошной синяк.
— Я...
— Это был не ты...
— Но я...
— Это был не ты.
— Это было так, словно он вернулся в мою голову. Будто во мне собралось всё зло, и я больше не мог ему сопротивляться. Я стал им. И неважно...
— Ты никогда им не станешь, Га...
— Что я с тобой сделал! Я продолжаю видеть...
— Это был не ты.
— Хватит! — внезапно кричит Гарри, его глаза распахиваются — яркая встревоженная зелень. — Гермиона, прекрати это повторять! Я...
— Нет. Пока ты не поймёшь, Гарри. Это был вовсе не ты. Это было твоё тело, но не ты.
— Я должен был лучше стар...
— Я достаточно хорошо тебя знаю, Гарри Поттер. И знаю, что ты делал всё возможное и в конце концов справился...
— Это было слишком...
— Я люблю тебя. И не виню. Потому что это не твоя вина. Не ты это сделал, он. Имп...
— Это было там, внутри...
— Да не важно! — рявкает Гермиона и закашливается так, что её корпус дёргается взад-вперёд. Ладонь Гарри взлетает к его лицу, он трёт глаза, будто плачет, но слёз не видно. — Гарри, будь у тебя хоть толика контроля, может быть, я и могла бы тебя в чём-то обвинить. Но то, что произошло... Мы оба знаем: ты бы никогда так не поступил. Это со мной сотворил Пожиратель Смерти. И мне плевать, что это было сделано при помощи твоего тела — это был не ты. Если бы ты не был настолько силён и не старался так сбросить заклятие, мы бы все уже были мертвы. Так что если ты чувствуешь себя виноватым или ещё какие глупости вертятся в твоём мозгу, тебе надо подумать логически и прекратить быть... Роноподобным.
Гарри замирает, делает три вдоха и встречается с подругой взглядом:
— Роноподобным?
Гермиона дважды откашливается, пытаясь избавиться от першения.
— Я только что очнулась, ты должен дать мне пару минут.
Он выпускает воздух из лёгких и снова опускает веки.
— Я не могу перестать это видеть.
Я тоже.
— Это как если бы ты был прикован вместе с нами к стене и смотрел...
— Нет, не то. И ты это знаешь.
Гермиона обнимает его и прижимается своим лбом к его. Она хочет задать ему множество вопросов, но сейчас не время для этого. Она даже не знает, как ей себя с ним вести. Она тоже это видит. И не может остановиться. Это как ночной кошмар, застывший перед глазами, и её тошнит всякий раз, когда она об этом подумает. Но это был не Гарри. Это был вовсе не её Гарри.
Она понимает, что он будет мучиться виной, и надеется, что это пройдёт быстро. Возможно, если Гермиона не будет обращать на это внимания и продолжит притворяться, будто ничего никогда не было. И может, она тоже перестанет это видеть. Они могут быть сильными вместе. Вместе они всегда были сильными.
День: 1556; Время: 12
Гермиона проводит в лазарете штаб-квартиры три дня. Гарри ушёл несколько часов назад, уже не такой бледный и трясущийся, и это явный успех. Они всё сказали друг другу по поводу случившегося и около часа просто сидели в тишине и ждали, когда же им станет легче. Уходя, Гарри без всяких объяснений положил на прикроватную тумбочку её палочку, и она стиснула её до боли в пальцах.
Тело ощущается вполне нормальным. Немного вялым, но хорошо отдохнувшим и вылеченным. Синяки покрывают кожу, но Гермиона едва ли обращает на них какое-то внимание. Далеко не раз на этой войне ей казалось, что её тело никогда не будет прежним. Шрамы остаются, но живи она в мире магглов, была бы уже мертва. Много раз. Несмотря на то, что половину жизни Гермиона провела в волшебном мире, каждый раз, приходя в себя после чего-то подобного и чувствуя себя нормально, она не может смотреть на своего целителя без благоговения.
— Где мои ботинки? — спрашивает она мужчину, делающего какие-то пометки в пергаменте. Она огляделась по сторонам, но ничего не увидела.
— А... — целитель прикладывает палец к виску, как бы призывая воспоминания, а Гермиона пытается обуздать дыхание. — Малфой. Я попросил его оставить ваши вещи, но он... очень настаивал на том, чтобы вернуть их в ваш сундук. Он забрал вашу одежду.
Очень настаивал. Да, это Драко. Гермиона лишь надеется, что Малфой всё ещё где-то здесь. Она не могла спросить Гарри о том, что случилось, а лучше всего она помнит именно Драко. В её памяти множество пустых мест, которые необходимо восполнить, иначе она сойдёт с ума.
— О... Кхм... Вы не могли бы, э-э-э... — целитель озадаченно смотрит на неё, и она собирает в кулак всю свою решимость. — Там есть кое-какие шрамы, которые бы я...
— Конечно, — перебивает он и живо проходит к ящикам у стены. — Вам придётся надеть ночную рубашку и лечь на кровать.
— О, хорошо. Я... — она краснеет, чувствуя себя странно, ведь в этом нет особого смысла. — Я лишь хочу избавиться от некоторых из них.
Мужчина протягивает ей одежду и кивает — слишком профессионально, чтобы она испытывала неловкость. Взмахом палочки он покрывает кровать простынью, и Гермиона быстро переодевается, перечисляя воспалённые бугристые шрамы, оставшиеся после ударов кнута.