41
День: 1539; Время: 7
Всё началось в библиотеке, после того как Малфой проснулся и принял душ. Выражение его лица обещало нечто большее, нежели простой разговор. Гермиона знала, что он не станет ни о чём рассказывать, и понимала: ему хотелось бы исчезнуть, чтобы произошедшее перестало его мучить. Она знала, что Драко нуждается в ней, и делала то, чему научилась от него же и что могло заставить её саму позабыть о целом мире.
Она жарко отвечала на его поцелуи, но не позволяла своим рукам шевелиться. Его ухмылка явно свидетельствовала о том, что он раскусил причину неподвижности и молчания Гермионы: полуприкрытые глаза и покрасневшее лицо выдавали её с головой. Его тело стало орудием, а с таким трудом приобретённые знания о ней легли в основу многообещающего плана. Но когда Драко оказался между её бёдер, она впилась ногтями в собственные ноги и нарушила молчание. Когда с пассивностью было покончено — потянувшись, она обхватила его голову, чтобы подтолкнуть, направить туда, где он был ей нужен больше всего, — Гермиона всё равно чувствовала себя победительницей.
Когда он выпрямился и, задрав ей юбку, со стоном потёрся об неё, она оттолкнула его и повела в спальню. Правда, запуталась в переплетениях коридоров, так что Малфой фыркнул и сам потащил её в свою комнату. И явно был сбит с толку, когда, оказавшись на кровати, Гермиона не позволила ему снова завладеть ситуацией.
Она не знает, есть ли на его теле место, которое бы не исследовали её руки и рот, проложившие обжигающие дорожки на коже и изучившие каждый сантиметр. Но каждый раз Гермиона обнаруживает кое-что новое: Малфою почему-то нравится, когда она ласкает языком ложбинку между его пальцами, и ненавидит, когда она касается внутренней стороны его коленей. Ему щекотно, когда она проводит губами по его тазовым косточкам, он поджимает пальцы ног, стоит ей опалить горячим дыханием его пах, и захлёбывается слюной, пока она мурлычет, взяв в рот его член. Драко извивается от удовольствия, когда она посасывает кожу прямо под впадиной пупка, и старается увернуться от поцелуев местечка возле подмышки.
Она ласкает все известные ей эрогенные зоны и делает новые открытия. Запоминает издаваемые им звуки и его движения и заявляет, что должна всё повторить для закрепления изученного. Она отталкивает его каждый раз, когда он пытается перехватить контроль. И уворачивается, как бы ни старались его руки отвлечь её.
Гермиона едва не поддаётся соблазну и приходит в себя лишь тогда, когда Малфой уже успел их перевернуть. Она решительно хватается за палочку, и уже в следующую секунду Драко, не успевший даже дважды моргнуть, лежит на спине с руками, привязанными к изголовью. Гермиона и сама удивлена своей отвагой, питающей её желание покончить с малфоевским самоконтролем, проделав с ним то, что он сам неоднократно вытворял с ней, и несколько секунд смущённо на него смотрит. Грозный блеск его глаз, вздёрнутая бровь и мимолётная ухмылка заставляют её опустить палочку. Краснея, не разрывая зрительного контакта, она ласкает себя прямо над ним в качестве наказания.
Малфой сыплет обещаниями, рыча и шипя, но в его голосе быстро появляются отчаянные нотки. Он обещает, что доставит ей массу удовольствия, что она кончит необычайно сильно, будет громко кричать и что ходить ей придётся раскорячившись. Затем он грозится запереть Гермиону в своей кровати на несколько дней, утверждает, что в её же интересах, чтобы он никогда не вырвался, клянётся отомстить и довести до сумасшествия. Она трогает, сжимает, посасывает, прикусывает, лижет, пока Малфой не теряет способность формулировать предложения. Теперь всё, что он может из себя выдавить, это пара слов в перерывах между стонами удовольствия, его бёдра яростно вскидываются, а изголовье трещит от попыток освободиться.
Наконец, наконец, наконец, его тело под ней дрожит, хриплое чувственное рычание вырывается из его горла:
— Пожалуйста. Пожалуйста, Гермиона.
В его голосе слышно болезненное отчаяние, и Гермиона победно улыбается. Она боялась, что не сможет этого сделать. Боялась, что окажется в неловкой ситуации: не сумев заставить Драко умолять, пришлось бы его развязать и предоставить свободу. Она уже представляла, как он закатит глаза, рассмеётся или покосится, когда она ляпнет что-нибудь, не соответствующее уровню её интеллекта.
Гермиона снова и снова прокручивает его слова в голове. Тон его голоса, яростное выражение лица, судорожные движения тела, стиснутые в кулаки пальцы. И всё это для неё. Она довела его до того состояния, в котором он перестал связно мыслить, поддавшись сумасшедшему желанию. Она уже видела, как он теряет контроль — сама была этому причиной, — но сейчас это нечто другое. И есть в этом что-то мощное, успокаивающее и прекрасное.
Пять. Всего пять раз она опускается на него, и он кричит от захлёстывающего его оргазма. Его лицо искажено от боли и удовольствия, и Гермиона ощущает, как лёгкое, радостное ощущение собственной победы начинает превращаться в вину. Она затихает, закусывает губу, вглядываясь в его лицо и не спеша расслабляться. Она почти что боится освобождать Драко, но всё же делает это, и его руки безжизненно падают на кровать. Гермиона только начинает сильнее волноваться — его тело дрожит, а глаза остаются закрытыми.
— Чёрт, — хрипит он, будто галька шуршит.
— Ты... в порядке? — она вздрагивает от этого звука.
Драко открывает один серый глаз, встречается с Гермионой взглядом — та лишь крепче закусывает губу — и тут же распахивает второй.
— Ты за это заплатишь.
— Мне жаль, я...
Его бровь взлетает, а потемневшие глаза впиваются в Гермиону.
— Ох, теперь тебе жаль?
Она смотрит на свои потные руки, устроившиеся на его животе.
— Не знаю, почему я так поступила. Ну, я...
— Отлично знаешь почему, — она вскидывает голову, почувствовав в его тоне весёлые нотки. — Нравится слышать, как я умоляю, да, Грейнджер?
Она фыркает и задирает нос.
— Теперь я понимаю, почему тебе нравится проделывать со мной такое.
Малфой смеётся, низко и сипло — очень похоже на кашель.
— Почему ты выглядишь такой расстроенной?
— Я не выгляжу расстроенной, — огрызается Гермиона — защищаться всегда проще. — У тебя был такой вид, словно тебе больно, а я не хотела, чтобы...
— Впервые кто-то проделал со мной подобное, — признаётся он, и она поднимает на него глаза. — В следующий раз буду знать, что не надо так сдерживаться.
Малфой смотрит на неё так, словно она сморозила какую-то нелепость, протягивает руку и рисует круги на её колене. Гермионе кажется: такое беспокойство — и вправду немного нелепо. В конце концов, это же был его выбор, разве нет? Он мог в любой момент сдаться и сделать то, чего она так добивалась, — Драко же всё понимал. В противном случае, он мог сказать «нет». Гермиона смеётся при мысли о том, какая же она развратная штучка, раз Малфою пришлось бы просить её всё это прекратить. Она представляет, как он с обиженным и возмущённым видом прикрывается, и хихикает ещё сильнее.
Гермиона поднимает веки, когда он стискивает её руки на своём животе и тянет на себя так, что она на него ложится. Вскинув бровь, он с любопытством смотрит на неё, отпускает её запястья и зарывается пальцами в тёмные волосы. Вглядывается в её улыбающийся рот, пока она не затихает, и встречается с ней глазами.
— Что?
— Ничего.
Малфой хмыкает, опускает руку, проводит по её спине и шлёпает по попе.
— Ты была очень плохой девочкой, Грейнджер. Я был почти уверен в твоей капитуляции, но ты проявила себя грозным соперником. Не знал, что в тебе это есть. И, тем не менее, выиграна лишь битва, но не вся война, верно? Помнится, я обещал тебе отомстить.
— Блюдо, которое подают холодным? — слабо уточняет она, и его губы изгибаются в хищной улыбке.
— Что ж, лёд я всегда могу раздобыть.
День: 1540; Время: 11
Завернув за угол, она сталкивается с Колином: он так напряжён, что, поймав его взгляд, Гермиона отпрыгивает в сторону, будто срабатывает какая-то пружина. К груди Криви крепко прижата чёрная папка, а по его бокам стоят два аврора.
— Привет.
— Гермиона, привет. Как дела? — его дыхание сбито, сам он испуган, и она не понимает почему.
Она оглядывает его безукоризненную мантию, пробор в волосах, белые костяшки на фоне папки.
— Всё хорошо. Как ты?
Она откашливается, почувствовав, что в вопросе сквозит обвинение, и поднимает глаза на авроров. Гермиона уже очень давно не говорила с Колином, но так уж бывает. Есть люди, с которыми она видится почти постоянно, а есть те, с которыми не сталкивается годами. В самом начале войны никто толком не знал ничьих способностей, и команды набирались случайным образом из списка свободных бойцов. Когда командиры выяснили, что скрывается за именами, они стали выбирать подходящих им людей, которые хорошо сражались и соответствовали целям операций. Гермиона часто работала с одними и теми же напарниками, за исключением, пожалуй, тех случаев, когда её товарищи были заняты на других заданиях.
Она сотрудничала с Колином не больше десятка раз, когда он пропал. И сейчас, окидывая взглядом его облик и сопровождение, она думает, что, возможно, причина крылась не только в предпочтениях руководителей операций.
— Я в порядке. Начал проект, фотографирую войну. Никаких снимков военных действий... Я большую часть времени проводил в убежищах и с целителями. Хочу устроить выставку, но мне нужно разрешение.
— О, — в этом есть смысл — Колин всегда любил фотографировать. Присутствие авроров означает, что его нужно сопровождать, а следовательно, Колин больше не член Ордена Феникса. И Гермиона не знает, что думать по этому поводу.
— Я... Когда я сражался... Есть кое-какие моменты, о которых никто не думает. Они не так важны, как сами битвы. Но имели место именно там, в убежищах, когда люди садились и вспоминали. Или когда забывали и смеялись. У меня...
Она делает шаг назад — Колин начинает теребить папки, две из них падают на пол, когда он пытается открыть какую-то из них. Он что-то бормочет себе под нос и протягивает ей одну. Она медленно берёт её, смотрит на авроров, а затем опускает глаза на фотографии.
На лицах запечатлены гнев, страх, готовность — наверняка это минуты перед операцией, и Гермиона слышит в голове мёртвую тишину, такую привычную перед заданием. Вот ещё один снимок: изломанное тело и бегающий в панике целитель, чья одежда пропиталась кровью одного, пяти, двенадцати человек. Два раненых члена Ордена: один тащит другого через поле.
— Это... Вот один снимок: корзинку с хлебом передают руки не знающих друг друга людей. У двух бойцов остался один кусок хлеба, парень разделил его и, не задумываясь, отдал половину сидящему рядом незнакомцу.
Грозный глаз: его голова опущена, и чья-то орденовская повязка развевается в его пальцах.
Криви переступает с ноги на ногу, касается уголка папки в её руках, и затем вдруг его ладонь замирает над каким-то изображением.
— А вот ещё момент. Знаешь, люди... Люди должны их помнить.
Гермиона смотрит на Колина и быстро моргает, удивлённая блеском в его глазах. Ей неприятен тот факт, что он покинул Орден, но она не винит его за это. Он всё ещё здесь, пусть и идёт своим путём, единственным подходящим для него. А люди должны помнить, знать и видеть. Это те, кто мы есть. И тем, кто здесь не был, тоже следует об этом знать. Они должны понять, что это всё было чем-то гораздо бо́льшим, нежели цветными фейерверками в небе. При взгляде на фотографию Грюма они просто обязаны проникнуться, каким-то образом осознать это. И подумать: Ох. Ох, вот же то, что отдали эти ребята.
— Тридцать секунд, — аврор слева от Гермионы обращается к ней, а не к Колину, и опускает часы обратно в карман.
Она никогда этого не замечала, пока Лаванда не указала ей на этот факт в их прошлую встречу. «Если я стою с каким-нибудь аврором и членом Ордена, пусть даже мы все участвуем в разговоре, они всегда смотрят только друг на друга. Будто тот, кто не сражается на этой войне, не стоит зрительного контакта. И тогда мне хочется врезать им своим протезом. И спросить: а где же тогда считается вот это, Гермиона?» Она не знает, почему так выходит.
Уважение, заносчивость и какая-то иррациональная демонстрация духа товарищества. Может, это берёт начало в её тёмной части, заставляющей думать обо всех тех страшных вещах, едва только она закрывает глаза. Нашёптывающей то, что смогут понять только те, кто сражался с ней бок о бок. Каким-то образом это понимание сближает Гермиону с этим незнакомцем сильнее, чем с Колином, которого она хорошо знает.
Это как с тем разломанным хлебом, целителем, суетящемся так, словно речь идёт о его собственном ребёнке. Есть некая нерушимая связь между всеми теми, кто видел войну. Они замечают это испуганное выражение на вашем лице так же ясно, как на своём собственном. И когда ты знаешь, без всяких сомнений, что стоящему перед тобой человеку ведомы самые тёмные, глубинные, отвратительные вещи о тебе, потому что он узнаёт их в самом себе, — этот человек больше не может казаться чужим. Никто из тех, рядом с кем ты ежедневно рискуешь жизнью, не может оставаться незнакомцем.
— Я могу посмотреть их? — спрашивает Гермиона, когда Колин начинает тянуть папку из её пальцев.
На его нервном, испуганном лице расцветает улыбка.
— Да, конечно. Я бы хотел поделиться ими с каждым.
Гермиона кивает и отступает в сторону.
— Удачи.
— Спасибо... И, Гермиона? Береги себя.
— Да, ты тоже.
День: 1540; Время: 13
— Тебе не жарко в этом свитере? — это ненормально знойный день для конца августа.
Малфой не обращает на Гермиону внимания, потому что ответ очевиден, пусть она этого и не понимает. В штаб-квартире разрешается пользоваться охлаждающими чарами, поэтому во всех комнатах поддерживается комфортная температура. И всё же в помещениях не настолько свежо, и от одного его вида Гермионе становится жарко. Возможно, дело в том, что Драко чувствует нутряной холод, от которого не может избавиться. Под его глазами залегли тени, и она не знает, спал ли он вообще. Они либо общались по необходимости, либо он хранил молчание, пока она не замолкала.
— Знаешь что?
Он на секунду прекращает жевать бейгл, отрывает глаза от книги и скользит взглядом по комнате. Будто ищет что-то или кого-то, способного помешать Гермионе развить мысль. Вздохнув, Драко продолжает жевать и возвращается к чтению.
— Грейнджер, я знаю множество вещей. И не сомневаюсь: что бы там ни исторглось из твоего рта, оно не стоит запоминания.
Гермиона прищуривается, проглатывая свой кусок.
— Может, это взорвёт твой мозг.
Малфой вскидывает бровь и смотрит на неё так, будто он скорее начнёт молиться домовым эльфам, чем поверит в это.
— Взрыв от бесполезной информации, которой ты собираешься меня осчастливить?
— Что ж, раз ты такой неблагодарный, то ничего не узнаешь.
— Пойду опла́чу эту невосполнимую потерю, — Малфой предпочитает разламывать свой бейгл на кусочки, что кажется Гермионе странным. Интересно, он так делает для того, чтобы снизить приводящую в ужас вероятность перемазаться сыром?
В комнате слышится лишь шелест страниц. Гермионе её собственная еда больше не кажется вкусной — она читает о восхитительном празднестве. Она хочет курицу, стейк и рыбу. Картофель, арбуз и креветки. Она морщит нос, обдумывая сочетаемость последних трёх продуктов.
Гермиона косится на Драко, прочищает горло — наверное, ей показалось, что на его лице промелькнула улыбка.
— Ты когда-нибудь видел, во что через несколько часов превращается майонез, оставшийся на тарелке?
Приподняв брови, Малфой поворачивает голову и снова откусывает от бейгла. Медленно жуёт, и правый угол его рта чуть дёргается. Это даже не самодовольство. У Драко такой вид, будто всё, во что он верил, оказалось правдой.
Гермиона пристально в него вглядывается: не потрудившись ответить и ухмыляясь ещё шире, он опускает глаза на книгу.
День: 1541; Время: 8
— Разве тебе не дали от этого какую-нибудь мазь?
Драко ёрзает на краю кровати, застёгивает ширинку и оглядывается через своё повреждённое плечо на Гермиону.
— Нет ничего, что можно было бы использовать, если только ты не при смерти.
Она, позёвывая, вытягивается на его кровати, разминая мышцы. Гермиона думала, что Драко ушёл, пока не проснулась посреди ночи от ощущения его присутствия на второй половине кровати. Она было хотела придвинуться к нему, но провалилась в сон, не успев пошевелить и пальцем.
— Как ты его получил? — спрашивает она, и Малфой замирает.
Она не рассчитывает на рассказ и, судя по молчанию и пристальным взглядам, что бросает на неё Драко, совершенно права. Предостережение, понимает она и хмурится, утыкаясь ногами ему в бедро. Малфой тянется назад, ловит её ступню, но тут же отпускает, едва Гермиона шумно вздыхает. Он оборачивается к ней, но она слишком сосредоточена на его руке, зависшей над её ногой.
— Что сл... — она осекается, заметив, что чёрный синяк окружает его запястье целиком.
— Что? — он стаскивает одеяло с её ног, но она тут же прячет ступни. Она терпеть не может, когда люди на них смотрят. Не то чтобы с ними было что-то не так, просто ноги некрасивы сами по себе.
— Твои запястья, — шепчет она, оглядывая точно такой же синяк, красующийся на его второй руке. У неё самой есть бурые и красные пятна повыше кисти. Отметины Драко тёмные и широкие.
Малфой замирает, смотрит на свои руки четыре секунды, а потом хитро ухмыляется:
— Я же говорил: тебе очень повезло, что я не высвободился. Ты даже не представляешь, как сильно я хотел до тебя добраться. Я мог сбросить напряжение только так... Тогда ведь напряжения было в избытке, верно?
Гермиона краснеет по двум разным причинам, но пальцы Драко замирают на её лодыжках, как только он смотрит на часы. Отодвигаясь, он дёргает её за большой палец ноги, поднимается с кровати и хватает рубашку.
— Мне казалось, ночью окно было закрыто.
— Было, — она озадаченно смотрит на него.
— Тогда, интересно, что за животное подохло у тебя на голове, Грейнджер? Всё выглядит хуже, чем обычно... и...
— Мне надо было расчесать их вечером, — рявкает она, сверля его сердитым взглядом. Неужели не мог найти ничего другого, чтобы её задеть?
Малфой приподнимает брови и откровенно веселится, натягивая рубашку. Его голова появляется в вороте, он смеётся и, выходя из комнаты, продолжает хохотать. Она ничего не поняла. Придурок.
День: 1541; Время: 18
Ветер поднимает комья грязи, и они дождём бьются в разрушенное здание. Камни перекатываются по большому пыльному кругу, по треснувшему каменному полу, и один из них ударяется о её ботинок. Наверное, когда-то это был бальный зал или столовая. Всю восточную стену снесло, западная же опадает и поднимается рваным подобием кладки. За спиной у Гермионы всё ещё виднеются крылья и нога — она предполагает, что там было изображение херувима. Она представляет, что когда-то эта комната была демонстрацией богатства и класса — шикарной, уставленной лучшими в мире вещами.
Теперь весь дом лежит в руинах. Беспорядочные остатки былой роскоши видны повсюду: блеск браслета, обугленные бархат и кружевная драпировка, кукла с обожжённым лицом и единственным голубым глазом — интересно, почему всегда находится какая-нибудь жуткая кукла? — изысканная резьба на том, что могло служить частью украшения или ножкой мебели. Гермиона не знает, что здесь произошло, хотя нельзя сказать, что ей это неинтересно.
Здесь виднеется почти что идеально ровный круг из грязи, в который заключены развалины дома, статуи, яма, где раньше, наверное, был пруд, фонтан, стул, зловеще застывший посреди сбегающей от ворот дорожки. Пустынный пейзаж заброшенных сооружений, кладбище человеческих жизней. Когда-то дамы и кавалеры скользили в танце по этой бальной зале, спали в спальнях, любили во внутреннем дворе. Люди жили и умирали, и всё, что осталось, только эти обломки, приметы их жизней.
Останется ли от них самих что-то подобное через тысячу лет? Кто-то придёт в Хогвартс, застывший памятником ушедшей цивилизации, и будет задаваться вопросом, как текла жизнь в этих мощных волшебных стенах. Может, потомки вообще не будут знать о существовании магии. Отыщут ли они что-то, чему не смогут найти убедительного объяснения? Например, почему эти деревянные палки так тщательно отполированы, почему лестницы зависли в воздухе или почему защитное снаряжение хранится вместе с метлами. Они препарируют портреты, стараясь разгадать технологию, и возможно, кто-то погибнет, пытаясь сохранить Зеркало Еиналеж.
Смогут ли они разглядеть только лишь мрачные символы давно минувших жизней, любви и войн? Может быть, потомки не поймут, как много это всё значило: как жили, дышали, умирали за это. Будет ли мир знать только о том, что они все когда-то существовали, — и больше ничего? Странное сообщество ненормальных людей, мнивших себя магами, и лишь шёпот в углах намекнёт на возможную правдивость этого предположения.
Или даже спустя сотню лет, когда не останется никого, кто сражался на этой войне. Может быть, всё это исчезнет, растворится в комфорте, привычности «нормальной» жизни, которую дарует эта война. Война окажется чем-то непонятным, словами в учебниках истории или будет и вовсе похоронена в забвении. Станет возрождаться только в омутах памяти и воспоминаниях тех, кто в ней участвовал.
Хотя, это справедливо не только применительно к войне. Это касается Невилла, Симуса, Фреда, Джастина, Мэнди, Пэт... Это обо всех них. Ведь надгробных камней недостаточно, и когда не останется никого, кто бы помнил этих людей, плиты станут всего лишь серым напоминанием об их существовании когда-то давным-давно. Это почти невозможное чувство, захлёстывающее Гермиону с головой. Отчаянное, непреодолимое желание оставить в этом мире свой след. Она не хочет, чтобы о них забыли. Не хочет, чтобы забыли о ней. Ни через тысячу лет, ни через двадцать. Жестокость...
Она резко оборачивается, её ботинки скрипят, а камни разъезжаются под ногами. Рон вскидывает руки под прицелом её палочки, и на секунду страх искажает его черты. На его лице всё ещё читается опаска, когда Гермиона опускает оружие и толкает друга в плечо. Он пихает её в ответ так сильно, что она теряет равновесие, и теперь, сидя на земле и глядя на Рона, видит на его лице веселье.
— Спасибо, Рональд, — рявкает она, вставая на ноги.
— И где тут мы должны отыскать омут памяти?
— Эт... — Гермиона осекается, приподнимает голову и ощупывает карман. — В штаб-квартиру. Немедленно.
Она уже стоит перед воротами, пока Рон только лезет рукой в карман, и протягивает монету аврорам.
— Гермиона Грейнджер. Орден Феникса.
Они уже знают Гермиону, пару секунд осматривают монету и одновременно разворачиваются, чтобы снять охранные чары, едва только женщина, возвышающаяся перед ней, утвердительно хмыкает. Гермиона слышит за спиной хлопок, но, не оглядываясь, устремляется вперёд.
— Рональд Уизли, Орден... — она больше ничего не слышит, несясь по направлению к мэнору.
Она машет монетой двум аврорам на крыльце, и те открывают двери прежде, чем Гермиона взлетает по ступеням. Оказавшись в холле, она видит, как МакГ... Минерва бежит вниз по лестнице. Гермиона слышит шаги над головой и на крыльце за спиной. Из-за адреналина и того факта, что в детстве Гермиона уделяла спорту не самое большое внимание, она едва не пропускает чёрную коробочку, которую ей кидают.
Вызов подмоги — это всегда плохо. Еще хуже то, что они отправляются вслепую. Ни карт, ни планов, ни идей. Обычно портключ ведёт к точке сбора отправившейся на операцию команды, и если там никого нет, приходится ориентироваться по вспышкам или лучам заклинаний. Участие в составе подкрепления означает, что все они попадают в очень плохую и опасную ситуацию. И это всегда пугает Гермиону больше, чем запланированное задание.
Ещё одна коробочка пролетает над её плечом, пока она резко открывает свою и так сильно стискивает серёжку в руке, что застёжка впивается в мякоть ладони. Едва только мир начинает вращаться, она опускает веки. Тело повинуется рывку в области пупка, и Гермиона дышит в этом круговороте. Почувствовав холод, она открывает глаза и, приземлившись, спотыкается о камни.
Гермиона четыре раза подряд быстро моргает, стараясь приспособиться к свету, когда сначала слышится шипение, а потом что-то врезается ей в грудь. Она вскидывает палочку, но на её кисть наваливается чьё-то тело — чувствуются складки ткани, — и она взмахивает второй рукой, стараясь сохранить равновесие. Подняв глаза, она видит сначала белую шевелюру, а потом лицо Драко. И не сомневается, что сейчас упадёт: её рука стискивает малфоевское плечо, а спина ударяется о стену так, что из лёгких вылетает весь кислород. Ей кажется, что под его пятерней грудина может треснуть, сломаться, словно он согнёт пальцы и вцепится ей в сердце.
Её стону боли вторит его собственный, и Гермиона запоздало соображает, что железной хваткой впилась в его больное плечо. Она разжимает руку, с присвистом втягивая в лёгкие воздух, и его ладонь слегка расслабляется. Что хорошо, ведь Гермиона уверена: нажми Драко сильнее, и он вытолкнет сердце ей в глотку или же проломит кладку за её спиной. Его лицо искажено гневом и недоумением, и, судя по тому, как мечется по её лицу его взгляд, он немного паникует.
Справа, рядом со своей ногой, она слышит хриплое дыхание Рона. За плечом у Малфоя Гарри хватает кого-то за руку и буквально отбрасывает в тень, только чтобы тут же поймать следующую фигуру. Все выглядят удивлёнными и испуганными, и она понятия не имеет, что здесь происходит.
— Какого хрена ты тут делаешь? — шипит Драко, и звук его вдоха очень похож на тот, с каким лезвие ножа скребёт по металлу.
— А ты как думаешь? Вы активировали монету, — она хватает его запястье, отводит от своей груди и растирает саднящее место.
— Мы ничего не активировали, — раздаётся рычание слева.
Взгляд Драко полон подозрения; он осматривает пространство слева и справа от них. Рон, отплёвываясь, поднимается с земли, задевая Гермиону плечом, и приваливается к стене. За спиной Малфоя виднеется особняк, четыре окна на втором этаже залиты светом. От парадного входа до стены, у которой они стоят, не больше пары метров. Похоже, они только что помешали команде проникнуть внутрь здания. И почти что угробили операцию — такое вполне возможно.
— Значит, кто-то активировал монету случайно.
— Их нельзя активировать случайно, — резко шепчет Гермиона, отвечая незнакомцу.
— Никто из нас этого не делал. Это случилось минут десять назад, верно? Я не заметил, чтобы кто-то возился с монетой, — раздаётся ещё один голос из тени.
— Может быть, это сбой в работе монет. Магия на них стара...
— Да какое это имеет значение?
— ...просто сработала неправильно.
— Заткнитесь, — шипит ещё один голос, и Гермиона чувствует в нём панику.
На одну секунду все задерживают дыхание. От дома в отдалении доносятся мягкие звуки классической музыки. Мелодия нарастает, но пропадает, затерявшись за звуками дыхания и переступания с ноги на ногу.
— Кто-нибудь кому-нибудь говорил об операции?
— Гарри, вот прямо сейчас они об этом и расскажут, — Гермиона кожей чувствует, с каким подозрением всех оглядывает Рон.
— Достаём портключи, — Драко нарушает эту зловещую тишину, все замирают, а Гермиона понимает, что так и стоит, вцепившись в его рубашку. И не отпускает.
— Что? — бормочет она, он на секунду встречается с ней взглядом и повторяет, чуть повышая голос, чтобы остальные его услышали:
— Достаём портключи. Мы засветились.
— Мне кажется, это слишком поспешно, — низкий резкий голос над её левым ухом.
— Мы не можем не попытаться. Кто-то явно дома, и он... — начинает какая-то женщина.
— Поттер, — отвечает Драко, потому что, похоже, руководит операцией Гарри.
Что бы ни хотел сказал Гарри потерялось в давящей тишине. Это та лихорадочная пауза для эмоций между действием и ответной реакцией, но этой секунды хватает для поражения. Гермиона замечает яркие жёлтые лучи над малфоевским плечом, хватает Драко и тянет его в сторону. Он сдвигается всего на пару сантиметров, его глаза удивлённо смотрят на неё и тут же закатываются.
Из горла Гермионы вырывается писк, справа слышится крик, а затем её накрывает волна онемения. Следом наваливается темнота, Драко обвисает на её руках, и уже секунду спустя она падает следом.