40
День: 1531; Время: 4
Прошло уже около недели с тех пор, как Гермиона покинула убежище, и все эти восемь дней она тоскует по тому дому, пусть даже с прохудившейся крышей. Сутки напролёт она патрулирует какой-то периметр. Повсюду возведены защитные барьеры, и она держится от них на расстоянии. Ей не сказали, защищает ли она это место, или может в любую секунду туда ворваться, да и вообще, что это.
Она появилась здесь с группой, в составе которой был Рон, но его переправили в другое место. Теперь они тут вместе с Тонкс, которая стала отличной компанией, но так и не внесла никакой ясности: она тоже не имеет ни малейшего понятия о том, чем именно они занимаются. Они знают только то, что должны непрерывно отслеживать появление врага или какого-нибудь незнакомца, так что нервничают и вздрагивают даже во время сна. Гермиону всю войну преследовала паранойя, но после передышки в убежище происходящее буквально бьёт её под дых. Ей требуется два дня, чтобы снова привыкнуть или по крайней мере приспособиться и не наделать ошибок.
Они с Тонкс патрулируют вверенный им участок, вышагивая туда-сюда, держась рядом, спина к спине. Дождь льёт семь дней из восьми, и к пятым суткам Гермиона, слишком долго обходящаяся без душа, начинает испытывать благодарность. Дни стоят жаркие и влажные, насекомые жужжат и кусаются. У неё складывается ощущение, будто она попала в джунгли.
Ночью всё только хуже: применение магии разрешено лишь в случае крайней необходимости, а лес полнится звуками животных и приглушённым яростным воем. Иногда Гермиона чувствует, как он отражается от её грудной клетки, отзываясь в животе. Это своего рода понятная ей дикость, с которой она когда-то столкнулась во время первых ночных операций. Это напоминает ей об обезьянах в клетках, бьющихся о прутья. Что-то надвигается, но я готова, потому что мне больше некуда идти.
Они не могут перестать бояться, о чём бы ни говорили и что бы ни вспоминали.
День: 1531; Время: 17
Тонкс смотрит на подругу, волосы на её голове мышиного цвета.
— Все хотят мира. Просто каждый по-своему.
— Думаю, именно поэтому мир никогда и не наступит. Даже после войны останутся те, кому захочется всё перекроить.
— Но когда будет достаточно мира, когда люди перестанут убивать друг друга за убеждения... Этого мне вполне хватит.
— Думаю... — шепчет Гермиона, скользя пальцами по шершавой коре и вглядываясь в проблески неба между деревьями, — думаю, это большее, чего мы можем добиться. И думаю, мне этого тоже хватит. Я буду счастлива. Если выйдет именно так.
Тонкс молчит, они делают пять хлюпающих шагов и вскидывают головы на звук птичьего крика.
— Недавно у Министерства собралась группа людей, протестующих против войны.
— Что? — Гермиона замирает, и её ботинки ещё глубже вязнут в грязи.
Сейчас вся земля такая. Грязь, липкая грязь, густая грязь, глубокая грязь — ещё больше грязи. Промокшие Гермиона и Тонкс покрыты ею полностью. Ветер продувает до костей, и они обе заболели. Сегодня холодно, погода начинает меняться, и Гермиона не может перестать думать о пневмонии.
— Есть те, кто верят, что мы могли бы договориться с... Волдемортом, обойтись без войны. Они начинают выступать, потому что считают: войну пора завершать.
Гермиона застряла между двух миров. Она тоже никогда не верила в войну, но уяснила: иногда просто нет другого выхода. При мысли о протестующих людях она разрывается между пониманием и гневом. Она не хочет никакой войны, но выбора нет ни у кого. Вот же они: сражаются за свои жизни, пока люди злятся, что это всё тянется так долго. Можно подумать, будь у них такая возможность, они бы не закончили это по щелчку пальцев ещё годы назад. Что же получается: жизни её друзей, принесённые в жертву на этой войне, не что иное, как трагическая ошибка из-за неспособности договориться с величайшим Тёмным Волшебником? Речь никогда не шла о выборе или мнимой жертве. Всё дело в ценности жизни, правах человека и мире, который может быть настолько прекрасен, насколько он сам того пожелает.
Они никогда не поймут. Никогда не поймут, что было увидено, сделано или прочувствовано в водовороте войны. Как ты, раненый, стоишь и трясёшься от страха в эпицентре сражения, как крики воспламеняют твою кровь, и единственный способ выжить — выполнение жестоких «должен», даже если кажется, что ты на такое не способен. Они не представляют, что такое жизнь в условиях войны, не имеют понятия о последствиях, приводящих к смерти. Но Гермиона знает: они пытаются это постичь и именно поэтому хотят положить войне конец.
Она понимает желание вернуть свою семью или взглянуть в глаза чудовищу, забравшему жизни близких, и изгнать его навсегда. Она понимает отчаянное желание избежать большего количества смертей и избавиться от страха. Понимает стремление мечтающих, чтобы мир умылся и возродился. С момента Кладбищенской битвы, захваченная всеми теми противоречивыми эмоциями, Гермиона чувствует стремительную пульсацию своего существования. Стараясь внушить себе мысль о том, что война может затянуться ещё на четыре года, каждый раз, проснувшись, она спрашивает себя: это сегодня? Это случится сегодня? Надежда отвратительна, Гермиона безумно её ненавидит, в то время как только она помогает ей цепляться за жизнь. И она не может винить других за эти попытки, пусть и знает, что они ни к чему не приведут.
День: 1532; Время: 5
За прошедшие пять дней она спала не больше двух часов подряд. Просто удивительно: будучи измождённым, ты можешь заснуть где угодно. Несмотря на постоянную настороженность, Гермиона забывает обо всём, едва лишь наступает её очередь отдыхать. Может быть, дело в степени усталости, её веры в Тонкс или в том, что с момента их появления здесь ничего так и не произошло.
Она приваливается к дереву, кора царапает спину. Бёдра утопают в грязи, ботинки взбивают жижу, словно одеяло. Прислонившись затылком к стволу, она пару секунд наблюдает, как Тонкс оглядывается по сторонам, и погружается в тёмный сон без сновидений.
День: 1532; Время: 10
Колени Тонкс впиваются в бёдра Гермионы, а пальцы прижимают её руки к земле с такой силой, какую сложно заподозрить в этой девушке. Гермиону поначалу била дрожь, как и сотни раз до этого за последние несколько дней, но потом её начало бесконтрольно трясти. Она свалилась на землю, удивившись происходящему так же, как и в первый раз.
При виде отчаянного выражения, исказившего черты Тонкс, она закрывает глаза, пытаясь утихомирить эту незнакомую часть своей сущности, и чувствует влагу в уголках глаз.
— Кру... Кру...
— Почему ты мне не сказала? — рявкает Тонкс, прижимаясь лбом ко лбу Гермионы и кладя голову подруги на землю. В шею больно впивается камень.
— Я... Я... Надеюсь...
— Ш-ш... Ш-ш... Всё хорошо, Гермиона. Успокойся. Тогда это пройдёт быстрее.
Слёзы застилают глаза, и пусть ресницы намокают, в этот раз капли не стекают по её щекам.
День: 1532; Время: 16
— Мне по-прежнему не верится, что они не сказали нам, что мы вообще тут делаем, — Гермиона хмурится, глядя то на сумку на коленях, то на свою грязную руку, и хватает яблоко.
Тонкс вытаскивает ещё несколько крекеров, закрывает молнию и так же тоскливо, как и Гермиона, смотрит на тающие припасы.
— Ты же знаешь: чем меньше людей осведомлено, тем лучше.
— Да, но когда дело доходит до операций, обычно я не настолько плохо информирована.
— Обычно, — Тонкс замолкает и делает глоток из фляги, наполнившейся за ночь дождевой водой, — чем важнее происходящее, тем меньше подробностей мы знаем. Единственное, что нам надо было знать, это то, что нам сообщили. Как и в случае с любой операцией. Они никогда не сообщают деталей больше, чем требуется. Мы следим, чтобы не случилось ничего странного или не появился чужак, если монета нагревается — снимаем барьеры. Вот и всё.
— Ну, по крайней мере, я в курсе, защищаем мы или нападаем.
Тонкс улыбается, поднимается на ноги и протягивает Гермионе руку. Той помощь не нужна, но она всё равно её принимает.
— Да какая разница. Просто уничтожим какую-нибудь очередную дрянь.
— Мне кажется, мы так себя уничтожим, — Гермиона почти не сомневается, что не сможет до конца промыть свои волосы. На разные части её тела налипла как минимум дюжина слоёв грязи. Прошедший ночью ливень хорошенько их сполоснул, но они с Тонкс по-прежнему чумазые, а пару часов спустя всё вернётся на круги своя.
Какая ирония, иногда думает Гермиона, засыпая в грязи. Какая ирония: пачкая руки в грязи и крови, она приподнимает труп, чтобы отыскать маску. Какая ирония.
— Гермиона, ты должна сказать Рем...
— Не могу, — она знала: повторение неизбежно. Но надеялась, что подобного не произойдёт, ведь это ещё не конец. Ни для неё, ни для кого другого.
— Ты должна. Если у тебя случится... такой эпизод во время операции.
— Артур по-прежнему...
— Это другое.
— Почему? — Гермиона говорит совсем как обиженный ребёнок и стискивает кулаки.
— Потому что он знает о своём состоянии, так же как и все те, кто постр...
— Я не уйду с войны, Тонкс, — шепчет она, но в голосе её слышится сталь, а не мольба. Она не может уйти. Война огромна, но есть то, что может сделать только Гермиона.
— Тебе надо пройти осмотр. Командование обсудит результаты, и если ты способна принимать участие в операциях, тебя внесут в список. Командиры могут тебя выбрать, а могут и не включить в состав, но твоё состояние должно быть отм...
— Это случилось только дважды.
— И может повториться когда угодно. Ты можешь погибнуть. Члены твоей команды могут...
— Я могу в ту же секунду перенестись при помощи портключа...
— Через минуту, минимум. Содрогаясь в конвульсиях во время сражения, тебе нужно будет успокоиться, сунуть руку в карман и воспользоваться ключом. Гермиона, счёт идёт на секунды. Минута? Это...
— Мой выбор. Я знаю, что если члены команды не осведомлены...
— Их реакция может быть...
— Я не хочу пройти осмотр и узнать, что не подхожу для операций, в то время как я прекрасно...
— Тогда результаты осмотра это подтвер...
— Тонкс, — обрывает её Гермиона, и в этот раз у неё не получается избежать просительного тона. — Пожалуйста. Пожалуйста, ты не можешь так поступить со мной. Ты не можешь сказать им...
Её руки нервно дрожат, горло перехватило. Она останавливается и поворачивается лицом к подруге, отчаянно стараясь стоять ровно. Тонкс отказывается смотреть ей в глаза. Дыши глубже, Гермиона, успокойся.
— Кто-нибудь ещё об этом знает?
— Нет, — врёт Гермиона. Если Тонкс обо всём сообщит Люпину, она не может допустить, чтобы Драко и Гарри пострадали из-за своего молчания.
— Дай мне подумать, ладно? — Тонкс стискивает челюсти, её пальцы порхают по палочке вверх-вниз. — Два раза за какое время?
— За два месяца, — ей надо было сказать, что за три, но Тонкс могла и сама посчитать.
Тонкс твёрдо кивает, и они продолжают обход.
День: 1533; Время: 6
— Рон, — выдыхает Тонкс через долю секунды после снятия щитов.
Гермиона на автомате вытаскивает ноги из грязи, будто никак иначе никогда не перемещалась, и оборачивается. Ярко-красная кровь проступает сквозь слои грязи, бледность его кожи хорошо заметна, несмотря на то, что даже волосы кажутся бурыми. Пять авроров стремглав убегают с точки сбора, и Гермиона вырывает руку из пальцев одного из них. Гарольд стоит возле неё, игнорируя необходимость спешки, — монета нагрелась, и барьеры исчезли. Может быть, всё дело в его преданности Лаванде, в особом отношении к Гермионе после пережитого вместе или же в том самом человеке, которого они разыскивали и который сейчас стоит перед ними, весь залитый кровью.
— Рон, ты...
— Волк, Джеймс, его убили.
— Ты ранен? — выпаливает Тонкс.
— Оборотень? — уточняет Гарольд.
— Оборотень, — кивая, выдыхает Рон и, наклонившись, хватает Гермиону за руку. — Я в порядке. Идём.
— Ты обманываешь? — голос Гермионы срывается, когда он дёргает её вперёд, и они вчетвером пускаются бежать.
— Нет, я в норме. Джеймс... Твою ж мать, это было...
Он отпускает её, и она тянется, чтобы, несмотря на влажность кожи, поймать его ладонь. Рон не даётся, размахивая руками, чтобы двигаться быстрее. Для Гермионы бег — самое сложное. За защитными барьерами обнаруживаются только лишь лес и ещё больше грязи. С каждым шагом их ботинки всё глубже вязнут в жиже, и им приходится всякий раз выдёргивать ноги. Всего через две минуты её икры и бёдра начинает жечь, повсюду слышны ворчание и хрипы.
Авроры, бегущие впереди, внезапно останавливаются. Кто-то что-то кричит, но Гермиона не может ничего разобрать. Трое авроров аппарируют немедленно, ещё двое тут же следуют их примеру. Теперь, когда обзор никто не загораживает, они видят стремительно приближающегося Люпина. Он чист, но выглядит дико, лицо искажено рвущимся наружу зверем.
— Аппарируйте в штаб-квартиру!
— Что?
— Мы не можем...
— ...монета была акт...
— ...случилось?
— ...был убит!
— Сейчас же! — Люпин перекрикивает все вопросы и возражения, и они выполняют приказ, аппарируя с единым громким хлопком.
День: 1533; Время: 16
Из окна спальни Драко небо кажется нежно-фиолетовым и розовым. Внизу простирается мёртвый сад, озеро больше не мерцает в сумерках, а краска с беседки облупилась. Всё заросло травой, деревья стоят совершенно бесшумно. Гермиона бы испытала умиротворение, если бы сейчас не пыталась распутать колтуны в своей гриве и на щётке не оставалось бы так много волос.
Она смотрит, как небо становится темнее, деревья чернеют, и считает взмахи расчёской, чтобы больше ни о чём не думать.
День: 1534; Время: 10
— Мне казалось, что меня этой операцией наказывают, — стонет Рон, упираясь пятками в явно очень дорогой кофейный столик.
— Это было ужасно. Десять дней на земле. В грязи, под дождём, с холодн...
— И жуткой едой, — добавляет Рон, морщась, когда Гермиона чихает в салфетку.
Она сердито косится на него, высмаркивается и бросает салфетку в кучу других в мусорном ведре.
— Интересно, почему Люпин отправил нас обратно?
— Он никогда не расскажет.
— Я знаю, МакГ...
— Эй! — они оба поднимают головы и видят в дверном проёме улыбающееся лицо Гарри. — Мне сказали: я помру, если навещу вас обоих... — Рона скручивает кашель, и Гарри, скривившись, осекается.
— Ой, да ладно, — Рон перегибается через Гермиону и сплёвывает мокроту в мусорное ведро. — Ты же знаешь, Гарри, смерть тебя не берёт.
Она поджимает губы: частично из-за его слов, частично из-за подступающего очередного чиха, который вот-вот вынесет ей мозг. Она выдёргивает новую салфетку из стоящей перед ней коробки и ждёт, ждёт... Гермиона чихает, Рон от неё отодвигается и чихает сам.
— Э... Думаю, я сяду... — Гарри придвигает стул к противоположной стене. — Вот здесь.
— Ты по нам не скучал? — спрашивает Рон, Гермиона улыбается и подносит руку к своему пылающему лбу. Она хотела предложить Гарри покинуть комнату, но ей так хорошо. Рон начал приходить в себя и даже признался, что во время сидения в лесу ему лишь однажды пришлось принять успокоительное зелье. Если присутствие Гарри поможет, она просто будет дышать, отвернувшись.
— Эй, я же рискую, разве нет? — Гарри вскидывает брови и машет рукой в сторону подруги, едва та начинает кашлять.
— Мерзость.
— Ой, заткнись.
День: 1538; Время: 8
Она спит два дня подряд, мучаясь во сне лихорадкой, её тело потеет так, что простыни промокают. Сражаясь с болезнью, она впадает в какое-то оцепенение, и Гарри заставляет её пить чай и есть суп. Тонкс пополняет ряды пациентов: успевает пожаловаться и сообщить Гермионе, что в случае нового приступа та должна немедленно аппарировать или переместиться портключом в больницу Св.Мунго для осмотра. И пусть ей совсем не хочется этого делать, она понимает, что, несмотря на весь эгоизм, это необходимо. По крайней мере, Тонкс ничего не сказала Люпину, который бы сразу посадил Гермиону в кабинет или куда-то ещё, пока бы с ней не случился следующий срыв и её нельзя было бы тщательно обследовать. Она сомневается, что сможет вынести ежедневную работу в ПиПе. Одна только мысль об этом смешна, но стоит выпасть свободной минуте, как Гермиона начинает нервничать.
На четвертый день она засыпает, читая друзьям книгу, — Гарри утыкается в подругу головой, а Рон подгребает под себя все одеяла. Что-то внутри неё разрывается и наполняется, и хотя ребята на следующее утро покидают штаб-квартиру, она чувствует себя лучше, чем за все эти недели.
День: 1538; Время: 14
Гермиона три часа беседует с МакГонагалл о чарах, трансфигурации и истории Хогвартса. Они пьют чай, делятся историями, чувствуя необходимость поговорить о чём-то кроме войны. Её старый профессор прислушивается к её мнению, дискутирует с ней и настаивает на том, чтобы Гермиона называла её просто Минервой. Гермиона ошеломлена той мыслью, что, возможно, она уже миновала ту неуловимую грань между осознанием себя взрослой и признанием её равенства старшими. Она чувствует одновременно хрупкость и ликование, но не понимает почему.
— Должна признать, это было бы забавно, — Проф... МакГ... Минерва — и это в её мозгу звучит странно и неуважительно — улыбается и подливает чай.
— О, да. Пара дюжин двадцатилетних ребят прогуливаются по Хогвартсу в форме. Это был бы интересный последний год.
— И это ещё мягко сказано. Конечно, когда Хогвартс вновь распахнёт свои двери, мы будем рады принять всех студентов, изъявивших желание вернуться. Но уверена, что предпочтительным вариантом для тебя будет сдача экзаменов в Министерстве.
Гермиона улыбается себе под нос, размешивая сахар так, чтобы не стукнуть ложечкой о стенки чашки.
— Должна признать, идея вернуться в Хогвартс кажется очень соблазнительной. Это был... дом... Но, всё основательно подучив, я обращусь в Министерство.
Она жаждет вернуться в Хогвартс так сильно, что это чувство комом застревает в горле — горькое и пузырящееся, сладкое и терпкое. Неважно, с какими предрассудками ей пришлось там столкнуться, какие опасные приключения она пережила со своими друзьями, как сильно тосковала по родителям, — нет в этом мире другого места, куда бы она могла прийти и знать, что принадлежит ему. Это ощущение родства, судьбы, чуда, юности, удовлетворения и жажды выяснить всё нигде больше не повторялось. Мысль о возвращении в Хогвартс подобна идее вернуться домой после нескольких жутких лет странствий.
Но Гермиона отдаёт себе отчёт в том, что за эти годы многое поменялось. Даже если она вернётся в Хогвартс, ничто уже не будет прежним. Она слишком многое пережила, чтобы чувствовать вину за нарушение комендантского часа, слишком выросла, чтобы не понимать нелепость всей этой затеи. Не будет больше бурных празднований поимки снитча Гарри Поттером, сумка с книгами, привычно оттягивающая плечо, перестанет дарить успокоение, отсутствующие лица в Большом Зале вытеснят из головы звуки старой колыбельной, а Лаванда больше не будет интересоваться, кто с кем... ладно. Может, и не настолько радикально всё изменилось. Но дело в том, что это прошлое, и неважно, какое оно, — Гермиона никогда не сможет его вернуть. Признание даётся тяжело, но она больше не принадлежит Хогвартсу.
Она никогда больше не обретёт там то, что он давал ей когда-то и что так нужно ей сейчас. Прошлое — это то, по чему ты скучаешь, и то, что нельзя вернуть. Единственная константа в жизни — это факт, что всё меняется.
— У нас будет открыто несколько преподавательских вакансий, — Минерва замолкает, чтобы сделать глоток, её яркие глаза смотрят на Гермиону поверх края чашки. — Если ты посчитаешь возможным вернуться в Хогвартс после сдачи экзаменов, его двери открыты для тебя, — пожилая женщина вглядывается в Гермиону так тепло, что в груди у той всё сжимается, и она чувствует отчаянную тоску по маме. — Так же, как и мои. Какую бы дорогу ты ни выбрала.
Гермиона не знает, вернулась ли она обратно за ту неуловимую черту, но сейчас ей на это плевать: она обходит маленький столик и обнимает свою старую преподавательницу. Та удивлённо бормочет «О» ей в волосы, и сухие руки прижимаются к её спине. Преподавание в Хогвартсе — это не то, о чём думала Гермиона, она не уверена, что будет этим заниматься. Но она точно знает: в этот самый момент она счастлива. А она научилась не упускать такие моменты.
День: 1539; Время: 7
Ей хорошо. Действительно хорошо, и, застонав, Гермиона постепенно начинает приходить в себя, дрейфуя на границе между сном и явью. Иногда это... это... что за... Гермиона распахивает глаза навстречу тусклому утреннему свету. В поле зрения оказывается светлая макушка, а очень знакомая спина двигается в очень привычной манере. Она подносит руки к лицу, быстро протирает глаза и стонет, едва Драко начинает толкаться сильнее. Ты что творишь? Как я проспала начало? Ты не находишь, это несколько грубо? — все слова сливаются в странный булькающий звук.
Она ворчит, пытаясь осмотреться, и тут до неё доносится нежный, прохладный ветерок, который приносит запах... роз? Цветы, букеты на день рождения, первые свидания. Рука Малфоя ползёт по её животу вниз, и когда он отодвигается от её шеи, она задыхается от удовольствия и страха. Оторвав взгляд от её плеча, он встречается с ней глазами, его лицо ничего не выражает. В его зрачках даже не плещется обычная похоть и страсть — лишь холодное, равнодушное подобие потребности, которое может продемонстрировать только он.
— Драко? — хрипит Гермиона, проводя кончиками пальцев по его щеке, стоит ему отвести взгляд. — Что...
Полосы крови и грязи выделяются на его лице и плечах, засохшие красные брызги пятнают грудь. Солнце выглядывает то ли из-за облаков, то ли из-за деревьев, комната озаряется светом, и птицы чирикают за открытым окном. На его плече и руке виднеется гигантский синяк, наползающий даже на ключицу, но открытых ран вроде нет. Пальцы Гермионы дрожат: она тянется, легко касается его щеки и зарывается в грязные волосы.
Малфой наращивает темп, стискивает челюсти и впивается пальцами в её кожу и простынь возле её плеча. Она бы хотела, чтобы он хотя бы на мгновение остановился, но знает: этого не будет, да и вряд ли он сейчас в состоянии прерваться. Она поглаживает его скулы, притягивает его лицо ближе. Он поддаётся и целует её, их зубы стукаются, его язык врывается ей в рот. Изголовье кровати трещит от движений Драко, и Гермиона обвивает его слабыми ногами.
Она обхватывает его за шею и ловит запястье, вдыхая густой запах грязи и ощущая привкус крови. Его зубы прокусывают её нижнюю губу, и, взвизгнув, Гермиона чувствует вкус своей. Драко стонет, сплетаясь с ней языками снова и снова, а затем посасывает её губы. Опустив ладонь, он яростно трёт её промежность, но когда Гермиона, извиваясь, пытается отшатнуться от грубости его пальцев, он берёт себя в руки — нежность этой ласки контрастирует со всем остальным.
Несмотря на смятение, страх, беспокойство, её накрывает волна удовольствия. Она задыхается и стонет ему в рот, путаясь пальцами в его волосах, дёргает и тянет пряди. Малфой подаётся назад, она прикусывает кончик его языка и жмётся к нему. Она пытается проникнуть в его рот, но он с рычанием просовывает свой язык между её губ.
Он проталкивает ладонь под её бедра, наклоняя удобнее. Гермиона выпускает его запястье и хватается за изголовье кровати, чтобы не биться об него макушкой. Малфой крепко стискивает её так, что останутся синяки. Он роняет голову ей на плечо, впивается зубами в кожу, все его мышцы напрягаются. Драко дышит жарко и тяжело, опаляя её горло, пока она широко распахнутыми глазами смотрит в потолок. Его движения становятся хаотичными, и Гермиона сбивается с ритма. Уткнувшись в неё, Малфой протяжно и глухо стонет сквозь стиснутые зубы.
Всё ещё с трудом дыша, в следующее мгновение он валится на неё и расслабляется. Гермиона рвано выдыхает, разжимает пальцы и обхватывает его затылок, выпускает изголовье. Его губы нежно касаются саднящего местечка на её плече, и он засыпает прежде, чем она поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. Гермиона медленно моргает и гладит светлые волосы.