39
День: 1522; Время: 12
Гермиона всматривается в стенку своей временной спальни и тянется к малфоевскому сундуку, чтобы положить нож, которым соскребала плесень. Она окидывает скептическим взглядом стоящие перед ней две банки с краской и приходит к выводу, что так по крайней мере лучше, чем было.
Молодой человек Элисон — о котором та не перестает говорить с тех самых пор, как довольно бесцеремонно уставилась на две отметины у Гермионы на шее, — вернулся с банками фиолетовой, жёлтой и коричневой краски. Гермиона, моргая, несколько секунд на них пялилась, в то время как Элисон и Гарри — тот самый парень — отправились в одну из спален, прихватив банку с фиолетовой краской. Гермиона по-прежнему звала его Гарри, хотя все остальные добавляли к его имени уточняющее «младший» или «другой», пока вчера вечером и вовсе не переименовали его в «Гарри Задротера». Гермиона не собиралась так его называть, несмотря на разрешение самого Гарри и фырканье Жабьена. Честно.
— Грейнджер, — Гермиона подпрыгивает, и кисть, которой она вела по стене ровную линию, дёргается. Она смотрит направо, налево, оглядывается назад, и Малфой усмехается. — Грейнджер, это божий глас. Я пришёл извиниться за твои волосы.
Откуда-то сверху слышится весёлое фырканье, и Гермиона замечает его лицо, маячащее в дырке в углу потолка. Она и не думала, что отверстие такое большое, пока не... сравнила.
— Я не представляла, что эта дырка такая здоровая, пока не увидела, как хорошо в неё вписывается твоя надутая физиономия.
— Смешно, — тянет Драко. Под его рукой края осыпаются, и труха валится вниз в подставленное мусорное ведро — прямо в дождевую воду. Гермиона окидывает потолок подозрительным взглядом, и Малфой смещается, перераспределяя вес.
— Это что за цвет?
— Он называется «жёлтый», — медленно произносит она, её губы ободряюще изгибаются. Драко хмурится, а Гермиона улыбается.
— Я не собираюсь смотреть на жёлтые стены.
Она хватает банку, которой пользуется, затем вторую, с коричневой краской, и протягивает их Малфою. Она собиралась поинтересоваться его мнением, но этот вопрос показался ей слишком личным. Будто это их комната, в их доме, или что-то в таком роде. Словно они останутся тут надолго и Драко может быть дело до этой мелочи. Поэтому она решила, что выкрасит стены в жёлтый цвет вместо того, чтобы ждать, пока принесут что-нибудь ещё. Её тоже не должна волновать такая ерунда, а вопрос, какой цвет предпочитает Драко, будто бы... подчёркивал, что это их спальня, их личное пространство. Подобное добавляло... серьёзности.
Драко смотрит на банки с краской, затем переводит взгляд на Гермиону.
— Ты хочешь, чтобы я выбрал между грязно-коричневым и ядовито-жёлтым?
— Это всё, что раздобыл Гарри.
— Скоро принесут ещё.
— Жёлтый — цвет счастья.
— Жёлтый — цвет мочи, пчёл с жалами, желчи, гениталий, проблем с почками...
— Драко, — хихикает Гермиона, ей и смешно, и неприятно. — А какой ты хочешь, зелёный?
— Разумеется, я выбираю этот цвет, — будто она его предложила! Но лицо Драко исчезает, прежде чем Гермиона успевает хоть что-то сказать.
День: 1522; Время: 13
— Они просят добавки.
— Хм?
— Гарри, Малфой и Жабьен. Они по-прежнему голодны.
Гермиона не удивлена: полчаса назад она вынесла им воды, и ребята осушили свои стаканы за семь секунд. Мокрые от пота, с серьёзными лицами, казалось, они не страдали от головной боли, которую у Гермионы вызвал стук молотков. Происходящее напоминает ей об операциях, вот только то, с чем они на них сталкивались, сводило на нет физические потребности организма в пище. Им всем стоило бы лучше питаться.
— Джастин, тебя устроит лапша?
Он легко улыбается, принимая тарелку с сэндвичами, чтобы отнести её на улицу.
— Всё равно хлеб чёрствый.
День: 1522; Время: 14
Его ладонь очень горячая: подталкивая, Малфой обхватывает её бедро и протискивается мимо неё в коридор. Гермиона чувствует запах пота и даже сквозь футболку ощущает исходящий от Драко жар. Она оглядывается на него, отмечая, что его рубашка намокла на спине. Малфой исчезает в комнате, чем-то стучит и выходит обратно. Гарри и Жабьен избавились от своих рубашек около часа назад. Драко предпочёл не раздеваться. Наверное, он быстро обгорает, и при мысли об этом, в мозгу у Гермионы тут же всплывает воспоминание: Малфой в оцепенении лежит на земле, его покрытая испариной кожа докрасна обгорела, а она пытается влить зелье ему в горло. Гермиона трясёт головой раз, другой, а потом, прищурившись, концентрируется на Драко, чтобы избавиться от нахлынувших образов.
— Компромисс, — говорит он, кивая на спальню, и направляется в ванную.
Это хорошо. Она красила кухню, когда заметила за окном жёлтую струю. Гермиона не оценила выбранный Жабьеном способ, и вполне доступно донесла до него мысль, что мочиться с крыши неприемлемо. Хотя она и не могла представить Драко, решившего облегчиться подобным образом.
— Компромисс?
Он хмыкает, будто ему слишком жарко разговаривать, и закрывает за собой дверь. Ей тоже несладко, но она хоть не находится на открытом солнце. Гермиона заглядывает в их комнату и видит банку с синей краской, стоящую перед жёлтым пятном на стене. Она больше не может смотреть на этот цыплячий цвет и не думать о гениталиях, в зелёной спальне она бы чувствовала себя как в лесу. А несмотря на всю свою любовь к природе, Гермиона и так слишком часто там бывает.
Она возвращается к покраске коридора и вытирает со лба пот. Джастин оборачивается и, разглядывая её лицо, смеётся.
— Краска?
— Совсем немного, — у него добрые глаза. Такие, что почти исчезают в лучиках морщин, когда он улыбается. С таким человеком легко, ему хочется доверять, и Гермиона думает о том, что такие глаза опаснее всего. — Выглядит смешно, — со смехом выдыхает он, но вся его поза выражает смущение, чтобы слова не показались обидными.
Гермиона грозно размахивает кистью, и он, по-прежнему улыбаясь, делает несколько шагов назад.
— Я перекрашу тебя в жёлтый за пару секунд.
Джастин открывает рот для ответа, но замирает, услышав скрип открывающейся двери. Указывает пальцем на Гермиону, перестаёт улыбаться и невинно распахивает глаза:
— Она свирепа.
Драко не обращает на него внимания и продолжает идти по коридору, даже не удостоив взглядом. Гермиона смотрит в пространство между парнями, а Джастин отворачивается обратно к стене. Она отлично знает, каким грубым может быть Драко, но иногда забывает, насколько ему плевать на незнакомых людей. Мог бы хоть что-то хмыкнуть в ответ.
— Ты его спросишь? — услышав тихий вопрос, она переводит глаза сначала на Джастина, а затем на Драко, замершего в конце коридора.
Малфой поворачивается и, вскинув бровь, смотрит на Гермиону так, будто она отнимает его драгоценное время.
— Джастин хочет содрать оставшиеся обои с кухонных стен, чтобы мы могли их покрасить. И просит узнать, есть ли у тебя ещё один... шпакель.
Как же отец называл эту штуковину? Шпакель? Нож для шпаклевки? Скребок?
Драко сводит брови, вероятно, из-за ошибочного названия, и переводит взгляд на Джастина, который делает вид, будто не замечает Малфоя.
— Ты что, не слышала, как Поттер распинался этим утром, или ты ждёшь, что люди будут слушать только твои разглагольствования? Он запомнил неправильно. Отсюда и стук. Я сброшу тебе все... шпакели вниз.
День: 1522; Время: 15
— Ты вегетарианка или что-то в этом роде?
Авроры выбрались в маггловский мир за припасами, и похоже, эти вылазки понравились им совсем не по той причине, по которой были дороги Гермионе, — их впечатлило разнообразие провианта и ресурсов. Жабьен, Элисон и Гарри вернулись с красками, гвоздями и дранками. Судя по мясу на столешнице и по пиву в холодильнике и в руках выходящего на улицу Адама, у этого парня были другие приоритеты.
Мясо, истекающее соком сквозь упаковку, наводит Гермиону на те мысли, о которых думать не стоит. Но она уже почувствовала запах крови, посмотрела на этот кусок мышцы, и теперь в её голове крутятся не слишком приятные воспоминания. В её мозгу всё сводится к крикам, окрашенной в красный коже, сорванным голосам, разбитым телам, темноте... серабензинпототкрытыеранызеленыйсв...
— Нет, — слово царапает горло, и Гермиона откашливается.
Она помнит, как прямо перед ней взрывались тела: отвратительная демонстрация человеческой плоти, разорванной в воздухе и разметанной по траве. Фонтаны крови, взлетающие в небо одного с ними цвета, вонь жжёного мяса и чавканье внутренностей под ботинками.
— Ты в порядке? — голос звучит приглушённо, пробиваясь через стену, а мясной сок стекает и наполняет трещину в столешнице. — Ты выглядишь... немного зелёной. Знаешь, я и сама могу приготовить. Не такая уж это проблема.
— Да, я в порядке, — Гермиона отводит взгляд и переводит глаза на стену, понимая, что они широко распахнуты и подёрнуты пеленой. Грейнджер моргает и напевает про себя: «Кто так сказал, дили-дили, кто завещал?»(1)
— ...всё время, — Гермиона поворачивается, сообразив, что Элисон что-то ей говорит. — Они понятия не имеют, как готовить. Я имею в виду парней. Я тоже была единственной, кто воспитывался в маггловском мире. И ходила в Хогвартс, но только пока...
— Да, ты можешь приготовить, если хочешь, — слова выдавливаются трудно, но на них проще концентрироваться. На словах, а не на образах. На словах, а не на воспоминаниях.
— Ладно, договорились. Адаму и Гарри нравится моя стряпня, так что не сомневаюсь: всё получится. Хотя, они же мои лучшие друзья, а Гарри вообще мой парень, так что они могут и врать...
Элисон продолжает болтать, осматривая кухонные шкафчики. Гермиона наблюдает за ней, и на губах её играет лёгкая улыбка, а щёки ярко пылают румянцем. Это могла быть она или все трое. Элисон, Гарри и Адам. Если бы у них с Роном вышло что-то большее, а Волдеморт умер в самый первый раз или хотя бы до того, как война по-настоящему разгорелась. Интересно, каким бы мир был тогда? Какими бы были они без всего того бремени, лежащего сейчас на их плечах. Того, что гнёт их спины, ломает кости и на каждом шагу угрожает похоронить в грязи. Если бы они были... неважно. Чем-то. Ничем. Просто людьми в этом мире. Просто Элисон, Гарри и Адам, которые смеются над дурацкими гримасами и бегают по тёмному дому с криками «бу» и хихиканьем.
— Грейнджер? — она вскидывает голову, дёргая ворот футболки, и Гарри ей улыбается. — Тебя можно на секундочку? Выйдем?
— Конечно, — она проходит мимо него, он окидывает свою подружку беззастенчивым взглядом, но как только поворачивается в гостиной к Гермионе, его лицо приобретает слишком серьёзное выражение.
Он протягивает ей конверт, такой обыденный и привычный.
— Тебе приказано явиться в MH19, завтра в пять вечера.
Гермиона смотрит на него, мигая, впитывая его шёпот и деловой взгляд.
— Это всё?
Гарри отстраняется, склоняет голову набок и закатывает глаза, будто пытается услышать что-то незаметное Гермионе или вытряхнуть какие-то мысли.
— Э... да?
— Да или нет?
От её тона он выпрямляется и кивает.
— Да, это всё.
— Хорошо.
У неё вдруг начинается приступ клаустрофобии, и стук молотка наверху кажется слишком уж громким. По затылку сползает капля пота. Ей надо на свежий воздух, надо не думать, надо выбраться. Она кивает аврору, разворачивается к выходу из дома и выскакивает на траву. Ветки и камни ранят голые ноги, но Гермиона не обращает на это внимания, исчезая в лесу. Она бежит, пока собственное дыхание не заглушает остальные звуки.
День: 1522; Время: 16
Гермиона выходит из-за деревьев, и Драко смотрит на неё: его раскрасневшееся от жары лицо угрюмо, потная одежда липнет к телу, а в руке покачивается молоток. Малфой замер на краю крыши, и Гермиона кивает ему. Он не меняет положения, и она замечает чуть дальше и сбоку Гарри, застывшего в таком же напряжении. Она оборачивается назад, сжимая в кулаке палочку, и отбрасывает с лица волосы. Ветер швыряет их обратно, но она ничего такого не видит. Гермиона недовольно косится на ребят — они превратят её в параноика — и всю дорогу до дома чувствует на себе их взгляд.
День: 1522; Время: 17
Она помогает Элисон приготовить ужин и, когда парни приходят со своими тарелками, ощущает странное подобие домашнего уюта. Она от этого хмурится, а Элисон смеётся, целует Гарри в потную шею и вытирает краску с его щеки. Гермиона садится за маленький кухонный столик и слишком долго сверлит глазами свой стейк, прежде чем съесть хоть кусок. Малфой устраивается напротив, окидывая усталым взглядом ещё одно свободное место, и крутит шеей, разминая мышцы.
Он вытягивает под столом ноги, как обычно вторгаясь в её личное пространство. Драко весь потный, блестящий, скользкий, его плечи опущены, что говорит о том, насколько сильно он утомился. Его палочка заткнута за ухо, и Гермиона чересчур уж вглядывается в неё, выкидывая из головы все воспоминания. Она встречается глазами с Малфоем поверх края его стакана, удивлённая его пристальным вниманием и проблесками понимания и веселья в его взгляде.
— Лаванда? — он показывает подбородком на её тарелку.
Гермиона замирает и улыбается. Гарри, занимающий оставшееся свободным место, вопросительно на них смотрит.
— Не до такой степени.
— Что? — спрашивает Гарри, вгрызаясь в картофель так, что Рон бы искренне за него гордился.
— Лаванда отвратительно готовит, — поясняет Гермиона. — Даже её блинчики мало кто мог переварить.
— Ах, да. Даже яйца! — восклицает Гарри, выпрямляясь и широко распахивая глаза. — Неужели так сложно их приготовить? Как можно всё испортить? У них был такой странный привкус.
— Эй, Гарри! Полагаю, теперь Министерство должно отдать нам этот дом, как думаешь? Мы все можем жить здесь после войны, — ухмыляется Жабьен и закидывает руку ладонью к потолку на второго Гарри. — Неплохая идея, верно?
Гермионе кажется, что это очень плохая идея. Хотя дом преобразился. Просто поразительно, как краска и починка крыши смогли всё изменить. Это место было хибарой, грозящей развалиться во время каждой грозы. Сейчас здесь светлее, живее, и Гермионе больше не хочется свернуться калачиком.
— Э... У меня уже есть дом.
— О, фигово. Тогда теперь точно будешь Задротером, раз угробил такую замечательную идею.
Гарри морщится и, заслышав фырканье Драко, окидывает того взглядом.
— Ты бы слышал, как они зовут тебя, сладкий Мильфей.
Теперь уже фыркает Гермиона, Драко, прищурившись, смотрит сначала на неё и Гарри, а потом переводит глаза на пятерку авроров, обиженно косящихся на Поттера и пытающихся ретироваться с кухни.
— Мечты вслух? Но я удивлён: даже твоего скудоумия хватило на то, чтобы не упоминать то очаровательное стихотворение. Как там? Что-то про волосы Грейнджер, падающий дом и удушение?
Гермиона пытается придать лицу сердитое выражение, но не может сдержать улыбку: она слишком долго живёт со своими волосами, чтобы продолжать обижаться на такое. Она знает: от всей этой жары и краски её грива выглядит ужасно, наверняка там даже где-нибудь застрял листочек. Кухня наполняется взаимными обзываниями, пока они все не начинают кричать сквозь смех с набитыми ртами. Адам отпускает комментарий по поводу болтовни Элисон, и Гермиона давится смешком в тот самый момент, когда глотает пищу. Она издаёт странный всхлип-писк-хрип-вдох, и теперь уже Драко и Гарри хохочут над ней. Она проглатывает, откашливается и, покрасневшая, присоединяется к общему веселью, запоминая эти сумасшедшие улыбки.
Интересно, может ли после войны всё быть вот так? Гермионе кажется: она в состоянии отремонтировать сотню домов, лишь бы эти двое были с ней рядом, а она могла испытывать такие эмоции. Почти что удовлетворение. Немного удовлетворения, чуть-чуть счастья и ощущение согласия с действительностью, хотя бы на краткий миг. Да, по меньшей мере, ещё одна сотня домов.
День: 1523; Время: 8
— Ты ужасно красишь, несмотря на всю простоту задания. Но я не удивлён. Ванная рядом с кухней — твоя работа?
От звука его голоса за своей спиной Гермиона подпрыгивает и осматривает стену, пристально вглядываясь в те места, которые пропустила. Она проснулась с почти непреодолимым желанием докрасить спальню до своего ухода, и пусть у неё достаточно времени, эта отчаянная потребность сказалась на качестве работы. Война возвращается к ней, несмотря на то необычное состояние, в котором она пребывала в последние дни, и почему-то ей необычайно важно закончить с этой комнатой. Она не понимает почему, но знает, что вряд ли когда ещё вернётся сюда, и всё должно быть сделано до её ухода.
— Ты ужасно придумываешь дурацкие оскорбления, несмотря на всю простоту этого занятия. И нет, я не трогала ту ванную.
— Куда-то собираешься? — ведь не нужно быть слишком внимательным, чтобы заметить: вся её разбросанная по полу одежда пропала, а тапочки сложены.
— Да, отправляюсь вечером в штаб, — окуная кисть в банку с краской, она смотрит на Малфоя. Зажав в руке вторую кисть, он окидывает Гермиону взглядом.
— Если освободишься до завтра, возвращайся в штаб-квартиру. Скажи Люпину, что ты нужна мне для одной вылазки. Убедись, чтобы он выдал тебе разрешение, в противном случае потом тебя не пустят в мой дом, — мой дом. Удивительно, что он всё ещё так о нём думает, хотя почему бы и нет? Малфой там вырос, Министерство и Орден, скорее всего, вернут особняк после завершения военных действий — разумеется, он принадлежит ему.
— Малфой, я знаю протокол, — Гермиона так тянет слова, что подобная манера может навести на мысли: она слишком много времени проводит рядом с ним. — Вылазка?
Малфой ухмыляется, наверное потому, что она хмурится, и, чтобы не морщиться, ей приходится вернуться к работе.
— Увидишь.
— Фантастика, — бормочет Гермиона, при этом испытывая некое удовлетворение от осознания того, что следующие несколько дней будет занята. Она не желает отсиживаться до конца войны, она хочет всё увидеть собственными глазами. Хочет стоять и смотреть, как та заканчивается.
— Ты пытаешься надышаться испарениями? — Драко распахивает окно на противоположной стене, и три секунды спустя Гермиона спиной ощущает порыв ветра.
Иногда так легко забыть о том, как должен пахнуть этот мир, пока снова не окажешься на свежем воздухе. Дышать вдруг становится проще.
В доме, наконец, перестало вонять плесенью, частично из-за того, что прошлой ночью не было дождя. После ужина они все вышли на улицу, чтобы освежиться после знойного дня. Ветер стал прохладным, в воздухе запахло дождём. Было видно, что над деревьями собираются облака, доносились раскаты грома, сверкали молнии, но до них гроза так и не добралась.
— Гермиона? — она поворачивается — в дверном проёме стоит Гарри. — Я приготовил завтрак, но все отказываются его есть, пока пробу не снимешь ты.
— Почему?
— Они решили, что я не буду травить свою лучшую подругу.
Гермиона усмехается, с тоской глядя на недокрашенную стену.
— Я никогда раньше не видела, чтобы ты готовил.
— Я был совсем как Вулфпак (2), или как там его зовут. Это было восхитительно. Ты бы трепетала от восторга.
Она замирает и прищуривается.
— Ты всё сжёг, да?
— Завтрак получился с дымком.
День: 1523; Время: 9
Они с Драко занимаются малярными работами в полной тишине. Это почти терапевтическое занятие: взмахи кистью и повторяющиеся действия. Гермиона по-прежнему остро ощущает его присутствие, впрочем, как и всегда, когда он оказывается поблизости. Она косится на Малфоя, но может разглядеть только его спину и пальцы, обхватившие рукоятку. Гермиона ведёт взглядом по его плечам, отмечает ткань его футболки, то и дело облепляющую тело, прослеживает движения запястья. Малфой слишком долго окунает кисть в банку с краской, стоящую на середине комнаты, и ей кажется, что он и сам за ней наблюдает.
— Я, Капитан Задрот, настоящим постановляю: не бывать здесь больше фиолетовому цвету! — выкрик где-то дальше по коридору сопровождается смехом, слышимым во всём доме.
Даже во время завтрака, переживая похмелье и приятно поражаясь кулинарным умениям Гарри, эта пятёрка хохотала так, будто всё увиденное — это самое забавное, что только им встречалось. Гермиона не уверена, что когда-нибудь слышала столько смеха в убежище. А если и было такое, она не может припомнить, когда именно. Может быть, когда Фред и Джордж с хитрыми и весёлыми улыбками носились вокруг с карманами, полными всяких приколов, занятые очередными проделками? А может, когда она ещё думала, что война продлится от силы год и смертей будет совсем немного. Когда она ещё никого не убила, Драко Малфой был где-то заперт в клетке, а все эти мерзости ей встречались лишь на страницах книг.
Эти ребята смеялись так легко. Так беззаботно относились к жизни, словно она им нисколько не тяжела. Погас свет — а они начали какую-то игру. Гермиона уронила горшок — они даже не вздрогнули. Не отправились проверить, кто пришёл, когда в коридоре скрипнули половицы, не закрыли окна на ночь — они не боялись ничего. Вообще не знали войны. После обучения их две недели назад отправили в убежище, обязав заниматься доставкой. Всё, что они знали о войне, — это запечатанные папки, магглы, ветхий дом и список убитых, раненых и пропавших без вести, который для них ничего не значил.
— Грейнджер, ты выглядишь так, будто только что съела конфету со вкусом рвоты.
Гермиона так быстро поворачивает голову вправо, что хрустит шеей. Малфой оглядывает её, ставит банку с краской рядом со своей ногой и чуть подталкивает в сторону Гермионы.
— Вовсе нет. Я задумалась об аврорах.
— А.
— А?
Малфой косится на неё.
— Никто не говорит «а», при этом ничего под этим не подразумевая. Имеется в виду, например, «А, так я был прав» или...
— Тебе горько.
— Что?
Он смотрит на неё так, словно она заявила, что они красят комнату в оранжевый цвет, и её пальцы начинают подрагивать.
— Тебе горько, потому что они не столкнулись с войной. А если и столкнулись, то не слишком сильно.
— Нет...
— Ты злишься, Грейнджер, хотя не думаю, что ты в этом признаешься. У них ничего не отобрали. Ни друзей, ни семью... ни их самих. Они ведут себя так, будто это не такая уж большая важность, и тебя это бесит. Война их не особо затронула, и возможно, так и останется, и...
— Ты ошибаешься. Я рада, что им не пришлось стать частью этой войны. Рада, что им не пришлось... Не пришлось узнать её. Никто не должен этого знать.
— Пусть так, но ты всё равно завидуешь. И немного злишься, Грейнджер, и будешь злиться ещё долгое время. Как и все мы. Мы бесимся, потому что именно нам пришлось со всем этим разбираться. Именно мы всё потеряли, и с этим осознанием живём или умираем. У нас есть на это право. Мы его заслужили.
— Я горжусь... Я не горжусь тем, что натворила, но знаю: через десять лет я оглянусь назад и испытаю гордость за то, что помогла воцариться миру. Меня всегда будут тяготить принесённые жертвы или... много что ещё. Я не завидую...
Выругавшись, Малфой бросает на неё сердитый взгляд.
— Вот любишь ты всё это дерьмо.
— Прошу...
— Если ты чувствуешь это, скажи. Ты всегда юлишь...
— Только лишь то, что я не испытываю подобных чувств или не разделяю твои эмоции, не означает...
— ...лицемерная видимость! Твоя бесконечная борьба за справедливость и...
— ...даже так говорить! Лишь потому, что тебе не понравился мой ответ...
— ...отвечаешь так, как того хотят другие, вместо того чтобы честно признаться в своих чувствах. Ты...
— ...в целом... Ты не можешь утверждать, что я чувствую! Ты...
— Тогда скажи, что это тебя не беспокоит. Скажи, поклянись, пообещай мне, что они тебя не задели и что их наплеват...
— О, да ты серьёзно, Малфой, словно...
— Скажи! Признайся честно, что ты ни разу не представляла себя на их месте. Что ты не воображала, как бы они изменились, если бы совершили всё то, что сделала ты. Скажи, что ты никогда не жалела, что стала частью этой войны или что ты...
— Заткнись!
— Потому что я не собираюсь говорить тебе о правильных эмоциях, а делюсь тем, что я на самом деле испытываю? Потому что я прав? Ты...
Она фыркает:
— Это одно и...
— ...я это чувствую. Поттер чувствует, чувствуют все, кто стал частью этой войны. И в этом нет ничего плохого, Грейнджер. Мы люди, никто не просит...
— Не важно, думала я об этом или нет! Это не меняет моей радости, что они не прошли через все эти ужасы. Или что я не горжусь тем, что сражалась на этой войне, несмотря на то, ради чего всё...
— Тогда просто...
— Ребята, пива?
Они оба поворачиваются на звук и видят замершего в дверном проёме Жабьена: половина его лица вымазана фиолетовой краской, а трава застряла во взлохмаченных тёмных волосах.
Глаза Гермионы расширяются, в горле холодеет, когда она пытается сделать вдох. Она шагает вперёд, взмахивая рукой, словно может стереть всё то, что сейчас было сказано.
— Это не то, что...
— Эй, я понял. То есть... ребята. Я понял. Я читаю некрологи. Читаю газеты и слушаю радио, и смотрю на вас троих. Я не хочу быть на вашем месте. Но мы бы с готовностью присоединились, если бы только могли. Понимаете? Вот и всё.
Жабьен ставит на пол две бутылки пива и, ничего больше не сказав, уходит. Драко чуть расслабляется, в своей обычной манере проходит мимо Гермионы и подтаскивает к двери сундук, захлопывая створку. Поднимает бутылки — те звякают, — открывает и одну протягивает Гермионе.
— Ну вот, теперь мы его обидели, — она решает, что лучше сказать «мы», вместо «ты».
— Моё сердце разбито.
— Сволочь, — бормочет она, хватая бутылку и делая глоток. Она бы отдала... ну, она мало что может отдать, но сейчас бы она с удовольствием выпила сливочного пива. А ещё лучше, бабушкиного горячего шоколада.
— Ты всегда так это говоришь, будто для тебя это новость.
Гермиона бормочет себе под нос что-то, мало похожее на слова, не сомневаясь, что Малфой углядит в этом нечто обидное. Она крутит бутылку в руках и смотрит, как краска стекает по стеклу холодными каплями. Теребит этикетку и переводит взгляд на Драко, который будто бы чего-то ждёт.
— Я не горжусь тем, что испытываю горечь.
— Ты к этому привыкнешь.
Она хмыкает.
— Утешил.
Малфой дёргает плечом и приподнимает бровь.
— Я имела в виду то, что сказала. Я не желаю им худшей доли. Я лишь хочу, чтобы у нас она была лучше. Иногда... да, иногда я желаю, чтобы никто из нас не участвовал в этой войне, потому что её вообще нет. А порой я очень хочу уйти. Но это глупая, мимолётная слабость. Обычно я хочу, чтобы войны просто не было, а если она всё-таки идёт, то хочу, чтобы у нас всё было лучше. Было... легче. Чтобы даже после стольких лет всё было так просто, что мы по-прежнему могли бы походить на... на них.
— Если бы тебе всё это нравилось, я бы заподозрил, что ты ещё более сумасшедшая, чем моя т... чем Пожиратель Смерти. Я говорю о психушке... — он осекается, услышав её тихое бормотание «психушка-пирушка-ватрушка». В нездоровых ассоциациях Гермиона винит долгое общение с Роном. — Ватр... Чокнутая. Ты хоть вышла из подросткового...
— Ой, да ладно! — глядя на него скептически, она делает в его сторону выпад кисточкой. — Сам хорош.
Драко моргает, а Гермиона, ухмыльнувшись, неспешно касается кистью его прижатых к щеке пальцев. Малфой отводит руку и смотрит на пятна краски. Гермиона успевает заметить только движение его плеч, и уже в следующую секунду жёсткий ворс проходится по её лицу. Уворачиваться поздно, но она всё равно отшатывается и, спотыкаясь, расплёскивает пиво.
Она фыркает и высовывает язык — краска попала даже в рот, а Малфой весело хохочет.
— Гахость! — кричит она с высунутым языком и сплёвывает в бутылку.
— Если ты не хотела пива, могла просто мне об этом сказать.
Гермиона сердито зыркает на него, ставит бутылку на пол и делает шаг вперёд. Малфой отбивает атаку, и рукоятки их кистей скрещиваются. Удар, блок, удар, блок, удар, блок. Мелкие брызги синей краски заляпывают его лицо и футболку, но он не перестаёт ухмыляться. Гермиона со свирепым видом придвигается ближе и наступает Драко на ногу, отражая выпад. Он ворчит, а она с улыбкой окрашивает его нос в синий цвет.
Гермиона не может сдержать рвущееся из горла хихиканье, и Малфой, пользуясь моментом, ловит её запястье. Она пытается вырваться, но рука Драко подбирается к кисточке и выдергивает её из кулака. Гермиона едва успевает удивиться, как Драко, с двумя кистями в обеих руках, победно хмыкает. Пискнув, она разворачивается, опрокидывает бутылку с пивом и бросается вперёд. Носки тут же промокают, и она поскальзывается на деревянном полу в попытке добраться до банки с краской.
Схватив за футболку, Малфой тянет Гермиону на себя, и носки предательски скользят по доскам. Выпустив ткань, он обнимает её рукой, а она изо всех сил рвётся к банке. Но ноги едут назад, и они оба едва не падают. Гермиона давится воздухом — Малфой ловит её за талию, а кисть упирается ей в рёбра. Он глухо и зловеще смеётся над её головой, толкает вперёд, и её лицо зависает над банкой с краской.
— Признай поражение, — требует он. Придурок. Можно подумать, у неё заняты руки.
— Никогда, — выдыхает она, погружает ладонь в краску и шлёпает ею, ориентируясь на звук его голоса. Попав по макушке его склонённой головы, Гермиона улыбается.
Она размазывает по нему краску, выставив одну руку перед собой, на случай, если Драко её отпустит, но он выпрямляется вместе с ней. Краем сознания она отмечает, что, разжав объятие, Малфой роняет кисти. Обойдя Гермиону, он толкает её в грудь, отбрасывая к стене. Она резко выдыхает и, похоже, скашивает глаза, прежде чем сфокусироваться на малфоевском лице. Драко хмурится, кожа его испещрена пятнами, нос полностью измазан в краске, а испачканные волосы торчат в разные стороны. Заметив блеск в его глазах, она крепче сжимает губы, но всё равно не может сдержать смех: хохот вырывается из груди так, что её плечи начинают трястись.
Лицо Драко смягчается, приобретая самодовольное выражение; он приходит в игривое расположение духа. Но чем именно грозит такой настрой, угадать никогда нельзя, так что Гермиона уже научилась осторожности. Он елозит ладонью по стене, а затем опускает эту пятерню Гермионе на лицо. Она чувствует на щеке его мокрые пальцы, и стоит ей, осознав происходящее, перестать смеяться, как он зловеще ухмыляется.
— Жулик! — стена до сих пор влажная, а значит, вся её прижатая спина испачкалась в краске. Гермиона буквально ощущает эту липкость и представляет, что волосы превратились в синий спутанный пук.
— Едва ли. Грейнджер, жуликами людей называют только жалкие неудачники.
— Только если те и в самом деле не жульничают, — Гермиона пытается пошевелиться, но Малфой наваливается на неё всем телом, и она возмущённо хмыкает.
— Невозможно жульничать, если в игре нет никаких правил, — он отцепляет её руки от своей груди, пресекая вялые попытки оттолкнуть его.
— Они просто не были озвучены, — упрямо возражает Гермиона, дёргаясь, когда Малфой прижимает её запястья к стене над их головами.
— Неужели? — его нос касается её челюсти, без сомнения пятная кожу краской, и сдвигается к уху.
— Да. Что бы Драко ни сделал, это автоматически не засчитывается, потому что побеждаю всегда я.
Он смеётся ей в шею, и она глупо улыбается, почувствовав, как вздрагивают его плечи.
— Не могу сказать, что удивлён, — бормочет Малфой, проходясь губами по её горлу. — У тебя всегда была извращённая логика.
— Ты придаёшь излишнее значение деталям, — за это он прикусывает её кожу, и в ответ на рваный выдох крепче прижимается бёдрами.
Гермиона толкает Малфоя подбородком в висок, и он приподнимает голову: его лицо совсем чумазое, и она может только догадываться, как выглядит сама. Она целует его в уголок рта и, едва он намеревается поцеловать её жарче, наклоняется и прижимается губами к его шее. Он тяжело выдыхает ей в волосы, пока Гермиона ласкает его кожу, тайком выписывая языком слово «жулик». Она начинает посасывать местечко между челюстью и мочкой уха, Драко подаётся к ней бёдрами и выпускает её руки.
Она цепляется за край его футболки и, толкая Драко в грудь, тянет её вверх. Едва Гермиона стягивает ткань ему на плечи и руки, он обхватывает её голову, приподнимая, и нетерпеливо выдыхает через нос. Её живот поджимается, как и всегда, когда он ведёт себя так: торопливо целует её, трогает. Она чувствует лёгкое головокружение оттого, что так на него влияет. Малфой тем временем избавляется от своей футболки, а Гермиона довольно следит за тем, как её ладони размазывают краску по его груди. Не успев отбросить ненужную сейчас тряпку, Драко снова обнимает её и приникает к губам в поцелуе.
Его рот тёплый, она чувствует привкус пива и завтрака — странная комбинация, но ей нравится. Языком и губами он разжёг в ней неумолимую потребность. Поглаживания оборачиваются ударами, рывками и щипками, рты и тела требуют большего, всего и сразу. Малфой подхватывает Гермиону на руки, заставляя потеряться в урагане эмоций, пока она не утрачивает способность дышать. Пока её бельё не оказывается возле лодыжек, а его штаны — не спущены вниз. В эту секунду Гермиона слишком занята Малфоем, чтобы обращать внимание на цвет, который приобретает её кожа.
Драко выскальзывает из неё, целует в ответ на недовольный взгляд и ставит её на ноги.
— Грейнджер, повернись.
Она колеблется, но подчиняется и замирает, услышав смешок за спиной и почувствов на боках его ладони. Они в прямом смысле скользят по её спине и ягодицам, и стоит его влажным рукам сместиться на её живот, как ей в голову приходит мысль: покрытая краской, она же наверняка выглядит со спины как пришелец. Драко сжимает её груди, пощипывает соски и постукивает ступнями по лодыжкам.
— Руки на стену.
Она подбирается, когда Малфой обхватывает её бедра: его пальцы скользят, стараясь сжать и раздвинуть её ноги шире. Он прикусывает Гермиону за ключицу и входит в её тело — она не может сдержать громкий гортанный стон и откидывает голову на его плечо. Драко задаёт жаркий, ровный темп, её ступни елозят по полу. Гермиона задерживает дыхание — они оба пытаются вести себя как можно тише. Малфой посасывает и целует кожу на её лопатках, шее, а потом просто горячо и влажно дышит ей в спину.
Гермиона отводит руку назад, обхватывает Драко за шею, её ладонь на стене ползёт вверх, вниз, вверх при каждом его толчке. Пот течёт по их телам, пока они не становятся настолько скользкими, что она начинает опасаться падения, ведь толком держаться им не за что. Похоже, Драко приходит в голову та же мысль, либо эта позиция ему не очень удобна, и он отстраняется. Сильно шлёпает её по ягодице, и, ещё даже не повернувшись, она знает, что он ухмыляется. Он целует её, ведёт через комнату, а их руки лихорадочно двигаются, лаская и поглаживая.
Его требовательному языку нужно всего три секунды, чтобы их дыхание снова сбилось; Малфой прижимается лбом к её лбу, пока она идёт спиной к кровати. Его глаза льдисто-голубые, и Гермиона понятия не имеет: то ли она никогда прежде не замечала этот оттенок, то ли причина в краске. Она приходит к выводу, что Драко хорошо смотрится в этой комнате. Прекрасно вписывается в обстановку: всё белое, голубое, серое — идеальное.
Он прикусывает её губу и толкает назад: Гермиона шокированно на него смотрит и падает спиной на матрас. Малфой ухмыляется — или же просто тяжело выдыхает — и ползёт по ней вверх, пока она пятится.
— Думаю, это может стать беспроигрышным вариантом.
Малфой замирает от её заявления: то ли из-за того, что именно она сказала, то ли потому, что обычно во время секса она с трудом связно формулирует предложения. Он хищно улыбается, его ладонь обжигает её бедро, он закидывает на себя её ногу и снова входит в неё. Она изгибается под ним, обвивая его ногами и комкая в кулаках простынь, они оба стонут. Толчок, толчок, скольжение, толчок, скольжение, толчок, толчок — она отчаянно хватает ртом воздух, теряясь в жаре его тела.
— Чёрт. Я бы мог трахать тебя часами... Но ты и так это знаешь, верно? — выдыхает он ей на ухо и наклоняется к груди — теперь у Гермионы получается уловить лишь отдельное бормотание. Что-то про «кожу», «грудь», «перчатку», но, схватив Драко за затылок, она теснее прижимает его к себе, затыкая.
Малфой смеётся, но подчиняется, а она впивается пальцами в напряжённые мышцы его спины и плеч. У неё иногда случаются моменты, в которые окружающий мир приобретает смысл. Она смотрит на Малфоя, лежащего на ней, и думает о том, как удачно они вписались в окружающую обстановку, будто именно так всё и должно быть. Ритм его сердца совпадает с её собственным, скорость движения его бёдер, скрип матраса, его язык, её дыхание, напряжение, постепенно нарастающее внутри. Иногда, пусть лишь на мгновение, но совпадает всё.
Он перекатывает их так, что теперь Гермиона упирается коленями в матрас, а не впивается пятками в его поясницу. Оставаясь неизменно страстным и активным, Малфой подвержен перепадам настроения во время секса. Иногда он так требователен и груб, что почти пугает Гермиону своим взглядом. А порой нетороплив, нежен и едва смотрит ей в глаза. Ей нравятся оба эти варианта, как и все остальные, но есть кое-что, что она обожает. Например, его мальчишескую улыбку, которую она видит только в таких ситуациях.
Сконцентрировавшись, она начинает яростно двигаться, его ладони повсюду, словно, восполняя недостаток размера, они стараются обхватить каждый сантиметр её тела. Гермиона смотрит Малфою в глаза, замечая, как по мере приближения оргазма темнеет радужка, и её дыхание превращается во всхлипы и стоны. Он стискивает её бедра, насаживает на себя, и она откидывает голову назад: комната растворяется, а тугая пружина внутри распрямляется. Гермиона проталкивает воздух в горло и грудь и стонет сквозь стиснутые зубы, едва не забывая о необходимости соблюдать тишину.
Когда ей было тринадцать лет, её унесло в океан: она оказалась между приливной волной и низовым течением. Её швыряло и крутило до тех пор, пока она не утратила способность ориентироваться, и не осталось ничего, кроме бесконечной воды и жжения в лёгких. В эту секунду она чувствует себя очень похоже, только нет отчаянной жажды кислорода или попыток освободиться. Она позволяет эмоциям подхватить себя, завладеть собой. Гермиону должно пугать то, как легко она сдаётся, но это гораздо лучше, чем необходимость беспокоиться о выражении собственного лица, о малфоевских мыслях, об опасности за дверью или о том, что поддерживает её на плаву, вместо того чтобы утопить.
Драко снова меняет их местами, она хватает ртом воздух и открывает глаза, встречаясь с ним взглядом. Он целует её, быстро и требовательно, и отодвигается в сторону, касаясь её щеки своей. Гермиона опять стискивает его ногами, дрожащими пальцами зарывается в его шевелюру. Сила его толчков такова, что её голова сползает с края матраса; Гермиона цепляется за Драко — а в следующую секунду его накрывает та же волна.
Гермиона ведёт рукой по его спине, целует его в ухо, и он, наконец, сдавленно выдыхает. Отмирает, обмякает, и она опускает веки и запутывается пальцами в его волосах.
— Мне нравится синий цвет, — хрипит она, кивая головой. Он усмехается и крепче обхватывает её рукой.
День: 1523; Время: 11
Завернувшись в белую в синих пятнах простынь, Гермиона красит последнюю стену в комнате, пока Драко, голый, лежит на кровати, наблюдая за её работой. Их тела оставили на стене настоящие наскальные рисунки: большая смазанная клякса, полосы, где её голова растирала краску, отпечатки ладоней — его, побольше, поверх её собственных. Гермиона их не закрашивает. Она не знает почему, а Малфой хранит молчание. «Подождём, пока высохнет», — предлагает она, и он пожимает плечами.
День: 1523; Время: 13
— Ты оставляешь меня с ними одного? — шепчет Гарри, и тут же раздаётся хор обиженных голосов.
— Не сомневаюсь, что увижу тебя через пару дней.
— Я больше боюсь за себя, — снова шепчет он, авроры смеются, но Гермиона знает: это ложь.
— Я буду в порядке. Я всегда в порядке.
Драко фыркает, и она недовольно на него косится.
— Ты сюда вернёшься? — спрашивает Элисон, с сомнением оглядывая набитую парнями комнату.
— Ты же знаешь: всегда можно поболтать с Адамом, как с настоящей подружкой, — Жабьен пытается её утешить, но в благодарность удостаивается щипка за руку.
Приняв душ — долгий и тщательный, — она извинилась перед ним, но аврор лишь со смехом от неё отмахнулся. Гермиона шла за ним по пятам и распиналась, как сильно она ценит его старания, его поступки, и... он попросил её успокоиться, заявив, что всё пучком, и сбежал через заднюю дверь. Исходя из контекста, она предположила, что под пучком понималось «всё в порядке».
— Сомневаюсь, что вернусь. И если я вас больше не увижу, имейте в виду: я очень рада, что встретила вас. Элисон, Адам, Гарри, Джастин, — она лишь слегка морщится, — Жабьен.
— Эй, мы тоже рады.
— Было здорово...
— ...и вообще.
— ...прикольно.
— ...мы снова увидимся.
— Его зовут Сэм.
Её взгляд возвращается обратно к Гарри, и её вежливая улыбка пропадает.
— Что?
В комнате воцаряется тишина, и она замечает, как напрягся Драко, изучающий содержимое холодильника.
— Он не Джастин. Его зовут Сэм.
— Ой, — сердце ухает, в груди зарождается холодное покалывание. Она чувствует, как краска заливает лицо, и, переплетя пальцы, переводит глаза на Дж... Сэма.
— Прости, пожалуйста.
Гермиона не может поверить, что всё это время звала его Джастином. И он ни разу её не исправил. Ни Элисон, ни Жабьен, ни Драко. Наверное, она ещё при ком-то так его называла. Наверняка они решили, что Гермиона чокнутая или что-то в этом духе. А по какой ещё причине они не посчитали нужным её поправить?
— Невелика важность, — Сэм пожимает плечами и улыбается. — Мне всё равно имя «Джастин» понравилось больше, чем «Сэм».
Гарри слабо ей улыбается и притягивает подругу в объятия.
— Он тоже напоминает мне Джастина, — шепчет он. — Береги себя.
Гермиона не собиралась от этих слов настолько резко втягивать в лёгкие воздух, но так уж вышло, и она закашливается у него на плече. Всё дело в улыбке. Ощущение лёгкости, добрые глаза, и, может быть, она сходит с ума. Совсем чуть-чуть. Может быть, постоянная неуверенность в том, что случится завтра, заставляет её искать нечто знакомое и именовать окружающее так, как она привыкла. Может быть, она просто по нему скучает, и невозможно отдавать себе полный отчёт в том, что ты называешь человека именем своего погибшего друга. А может быть, это нормально.
Вовсе нет, потому что все пялятся на неё, делают какие-то выводы, и Гермиона помимо смущения испытывает злость. Никто её не поправил, и она невольно продемонстрировала свою слабость. Обнажила то самое место, где хранится всё то, что причиняет ей боль и что она пытается укрыть от войны. То место, что есть у каждого человека: ведь у всякого существует та боль, которую мы оставляем для себя... враг, знающий нашу душу, но не наше имя; то, что невозможно высвободить, ведь если ты не справишься с этим первым, оно тебя уничтожит.
Она сердито смаргивает пелену с глаз, трижды хлопает Гарри по спине и отстраняется.
— Что ж, скоро увидимся.
Гарри выглядит смущённым, и что-то ещё проскальзывает по его лицу, но Гермиона слишком быстро отводит взгляд. Она кивает всей команде и идёт обратно в их с Драко спальню, ноги переставляются тяжело, а жжение в груди не спешит никуда пропадать. «Птицы поют, дили-дили, пчёлы жужжат», — бормочет Гермиона. Наверняка этим вечером или утром она отправится на операцию. И сейчас нельзя думать ни о чём другом.
Она надевает чехол, всовывает в него палочку, проводит пальцами по складкам своего тёмного одеяния — чёрная мантия. Гермиона запахивает её и, заслышав звуки дождя, натягивает на голову капюшон. В Уилтшире тоже может быть дождливо, а портключ перенесёт её к воротам. Чёрные ботинки, она крепко затягивает и завязывает шнурки, эта обувь, как обычно, настраивает её на нужный лад.
Гермиона снова проверяет карманы, чувствуя в левом абрис монеты, а в правом — письма. Официальный приказ засунут в мантию, его она предъявит аврорам на входе. Гермиона подхватывает свой сундук и тащит его на середину комнаты, вытаскивает из кармана свёрток.
— Ничего не забыла?
Она поднимает голову на Драко: её орденовская оранжевая повязка свисает с его пальца, он идёт прямо к ней. Она не может разобрать выражение его лица, но серые глаза не отрываются от неё.
— Странно. Она никогда раньше не спадала.
— Спадала, — Гермиона смотрит на Драко вопросительно, забирает повязку и крепко затягивает на руке. В начале войны она так туго её завязывала, что даже конечность немела. — Я помню, как ты бегала за ней перед тем, как мы обыскивали какое-то здание.
— Не помню, — Гермиона хмурится, разворачивая ткань — на свет появляется фишка для бриджа, служащая портключом. — Ой, подожди... Вы же тогда чуть не подрались с Симусом. Кажется, вы потом сцепились в кабинете у Грюма.
Малфой пожимает плечами, а она протирает портключ, и прежде, чем наступит неловкая тишина или Драко уйдёт, целует его. Выходит немного небрежно, поспешно, но мило, тепло, и это — он.
— Увидимся завтра.
Гермиона почти уверена: это их первый поцелуй на прощание, когда они одеты и никто из них не направляется в соседнюю спальню. За исключением той операции по спасению Рона, но тогда была совсем другая ситуация. Грейнджер нащупывает портключ и исчезает прежде, чем Драко успевает ответить или она сама захочет что-то сказать.
Примечания:
1. Гермиона напевает старинную английскую народную песню Lavender's Blue, которую часто поют детям. Её можно услышать в фильме "Золушка" 2015 года. https://www.youtube.com/watch?v=2rgrnmNikJE
2. Гарри сравнивает себя со знаменитым американским шеф-поваром австрийского происхождения по имени Вольфганг Йоганесс Пак.