38
День: 1521; Время: 1
Гермиона открывает глаза — темнота. Рука Драко покоится на её груди, а его рот — на её горле. Спина болит так, что становится ясно — она проспала на жёстком полу час или два. Гроза за окном утихла, гром больше не грохочет беспрерывно, ветер не угрожает снести дом, а дождь мягко барабанит по крыше. Она позволила Драко в темноте тщательно исследовать своё тело, которое он, кажется, знает так же хорошо, как и она — его.
Гермиона вытянулась подле него на досках, чувствуя себя странно. Ничего не видя, в полудрёме, под перестук капель, ощущая мягкость его касаний, она воспринимала происходящее сном. И думала о простых вещах: о мягкости его волос, шершавых ладонях, тёплых губах, половицах, темноте и спокойствии. Малфою не потребовалось много времени, чтобы разбудить её полностью, но странное спокойствие не исчезло. Интересно, можно ли назвать это удовлетворением? Нет никакой спешки, она уже там, куда так стремилась. Можно ли назвать это так?
В этот раз он опять никуда не торопится. Возможно потому, что она не дала ему реализовать все его замыслы, и теперь он решительно настроился выбить из неё мольбы. Довести до точки, так, что её станет колотить дрожь, а с губ будет срываться только «Драко, Драко, пожалуйста», от чего она потом зальётся румянцем. Гермиона попыталась было сесть, чтобы, быть может, отплатить ему той же монетой, но засомневалась в своих силах, да и ладонь Драко слишком уж настойчиво толкала её обратно.
Его палочка скользит по её животу. Гермиона знает это, потому что чувствует магию кожей. Его магию, заключённую в палочке, неиспользуемую, но мощную. Гермиона знает Драко с разных сторон, но его магия, проникающая в неё, это что-то необыкновенно личное. Она никогда об этом не задумывалась и не считала такое возможным, но сейчас осознаёт себя полностью открытой перед ним, пусть он ничего не колдует, а отголоски волшебства лишь едва заметны. Это как сердцебиение и кровь — такая же часть его жизненной силы, самая его суть.
Малфой устраивает палочку на её груди и, когда та скатывается, поправляет.
— Не дай ей упасть, — говорит он в ответ на замешательство Гермионы, его пальцы скользят по её рукам.
Он обхватывает её ладони своими и держит, пока целует её бёдра. Гермиона скептически смотрит на него, хоть от этого нет никакого толка, и стискивает его пальцы. Малфой приподнимается на несколько секунд — она напрягается, — но тут же припадает к другому её бедру. Гермиона тяжело выдыхает, и Драко, улыбнувшись, прихватывает губами её кожу. Она чувствует его дыхание, он целует низ её живота и смеётся, стоит ей разочарованно застонать.
— Злобный, плохой, мел... — на этот раз она обуздывает недовольство, убеждая себя не прикусывать его язык при первой возможности.
Она держится ещё около минуты, пока Малфой прижимается к ней лицом и проводит по коже языком. Её бёдра непроизвольно вскидываются, она стонет, но палочка опасно подрагивает, и Гермиона тут же замирает — равновесие восстановлено. Она не собирается проигрывать в игре, которую так уверенно ведёт Драко. Она стискивает его ладони, и подушечки его больших пальцев начинают поглаживать её запястья. Ноги дрожат, дыхание ускорилось, кровь устремилась по венам, а сердце бешено бьётся в груди — но в остальном она лежит не шелохнувшись.
Чёртова деревяшка норовит соскользнуть от одного только дыхания, и Гермиона в равной степени сосредоточена на ней и на том, чтобы окончательно не потеряться в собственных ощущениях. Ей очень хорошо, если не считать того факта, что она слишком много внимания уделяет тому, чтобы не дать упасть палочке, а не тем чудесам, которые творит ртом Драко. Оргазм всё ближе, и она не может удержаться от стонов и рваных выдохов. Стараясь сохранить концентрацию, она зажмуривается. И искренне надеется: Малфой не ожидает, что, кончая, она будет думать о палочке, — она чувствует, что от нарастающего внутри напряжения вот-вот потеряет над собой контроль.
Не способная устоять, она лишь едва подаётся ему навстречу, но Малфой лишает её шанса на столь близкую победу. Она крепится с трудом, пока он ласкает её языком, и тело предаёт разум: Гермиона вскидывает бёдра и выгибает спину, впиваясь ногтями в его ладони. Вскрикивает, подаваясь ему навстречу, желая повторения этих ощущений, но всё прекращается.
Рвано дыша, она откидывается на пол и открывает глаза, с упрёком таращась в пустоту перед собой. Подушечки пальцев продолжает поглаживать её запястья, но Гермиона слышит цоканье:
— Тс-тс-тс, Грейнджер. Ты дала ей упасть.
— Что? — хрипит она, думая лишь о том, как близко был оргазм, когда Малфой отстранился.
— Ты позволила ей упасть, — в его голосе слышно веселье, вот засранец. Он отпускает её руки, обхватывает бёдра и целует в живот влажными губами. — М-м, а ты была так близко, правда?
Гермиона шокированно моргает, а затем сердито косится на Драко. Что за сволочь! Он столько старался, чтобы довести её до этого состояния, — она была в секундах от цели — и остановился. Она приходит к выводу, что и так была слишком терпеливой, и раз уж он так кичится своим самоконтролем, она возьмёт дело в свои руки, как до этого поступил сам Малфой. Не сводя с него сердитого взгляда, она опускает руку, задевая костяшками то ли его нос, то ли подбородок. Она чувствует, как Драко отшатывается, толкая её ногу плечом.
Она испытывает облегчение и, может быть, чуточку злорадства, когда Драко ловит её ладонь. Гермиона представляет себе его обиженный вид, перекатывается на бок, но тут же получает шлепок по ягодице. Она захлёбывается дыханием от удивления и, пожалуй, от пронзившей тело вспышки удовольствия, которую она пытается игнорировать. Неужели он только что...
— Грейнджер, ты очень плохо себя ведёшь.
Боже.... Ну вот как получается завестись ещё сильнее? До такой степени?
— Руки по швам и перекатись назад, — он говорит это тем же тоном, что и во время операций, и в горле у Гермионы застревает комок.
Она усмехается, а в голове вертится множество негодующих мыслей. Можно подумать, он имеет право приказывать... Он снова шлёпает её, и она стонет в ответ. Гермиона краснеет ещё сильнее и сжимает губы, капля пота сползает по её виску. Малфой пару секунд хранит молчание, а потом проводит пальцами по изгибу её спины.
— Грейнджер, тебе же нравится, ведь так? — его голос звучит почти что угрожающе, дыхание Гермионы сбивается, и она закрывает глаза.
Она молчит, лишь больше заливаясь румянцем, потому что ей действительно нравится. Ей и в голову не приходило, что подобное обращение может доставить удовольствие. Неужели она настолько странная? Решит ли он, что она ненормальная, или... Он шлёпает её в полной тишине, затем ещё раз, и вырвавшийся стон служит ему ответом. Драко хмыкает и отводит её руку в сторону, — сама Гермиона перестала шевелиться, открыв в себе это новое сексуальное предпочтение.
— Грейнджер, а ты знаешь, что случается с плохими девочками? — спрашивает он тем самым пугающим голосом, и... о, боже...
Она чувствует себя маленьким зверьком под взглядом пантеры или... или... змеи. Рот Драко приникает к её бедру, он начинает выписывать круги языком. Он прихватывает губами кожу, посасывает, вызывая прилив крови. Лёгкие касания его пальцев контрастируют со свирепым напором его рта, и она шумно дышит, прижимаясь к нему. Он снова шлёпает её, его собственное прерывистое дыхание скользит по её телу, и она прикусывает губу, стискивая у живота простынь.
— А ты знаешь, что случится, когда ты станешь хорошей девочкой?
Они оба замирают в ожидании: он поглаживает её разгорячённую кожу, а Гермиона застывает от неловкости и предвкушения. Это что-то новое, совсем не похожее на то, что было раньше, и она не знает, как себя вести. Она осознаёт только то, что ей это нравится, её раздирает любопытство, а Драко никогда не заставлял её стыдиться. По крайней мере, не в такой ситуации, вблизи жара его тела. Но ей по-прежнему надо себя контролировать, чтобы не прикрыть лицо рукой.
Он прокладывает по её бедру дорожку из поцелуев — его губы кажутся холодными на её жаркой коже — и шлёпает по другой ягодице. Она всхлипывает от противоречивых ощущений, дёргается от боли, чтобы тут же податься навстречу Драко.
— Что?
— Возможно, я позволю тебе кончить.
День: 1521; Время: 9
Она открывает глаза — светло. Солнце светит в окно, Гермиона слышит пение птиц в этом омытом дождём мире. Привыкая, она моргает, щурится и удивлённо оглядывается. Лучи проходят сквозь дырки в потолке, через которые раньше лил дождь. Ярко-белые столбы света озаряют комнату, будто прожекторы. Это напоминает то, как солнце иногда проходит сквозь листву деревьев. Красиво.
Драко спит, зарывшись лицом в её шею и волосы, словно закрываясь от света. Он лежит на боку, одна его рука расположилась на её бедре, а вторая закинута над их головами, как если бы он держал палочку. Его колено устроилось между её ногами, светлые пряди прилипли к её лицу, а живот ровно вздымается и опадает у её бока. Сама Гермиона лежит на спине, одной рукой обнимая его за плечи, а вторую вытянув вперёд и подставив под лучи. Они окрашивают ладонь в белый, и Гермиона будто перебирает их пальцами.
Она чувствует себя грязной, но в том хорошем смысле, в котором никогда никому не признается. То количество жидкостей, что засохло на её коже, должно было заставить её мчаться в душ, но вместо этого она с улыбкой предаётся воспоминаниям. Гермиона смотрит на Малфоя, радуясь тому, что наконец может его разглядеть, её глаза задерживаются на изгибе его ягодиц, перемещаются на следы от зубов, которые она оставила на его коже в отместку. Гермиона замечает две отметины — одну на его бедре, а вторую на плече. Её мысли прерываются громким смехом, и она вспоминает, что именно её разбудило.
— Я собираюсь сделать это! Отправлюсь на охоту и добуду корову или что-то такое!
— А в лесах водятся коровы?
— Вот именно, я не знаю, бродят ли здесь где-то поблизости коровы.
— Бери нож и иди выстругивай копьё из ветки... ну или как-то так.
— Э... А почему бы просто не воспользоваться ножом? — слышится новый взрыв смеха.
Драко, делая вдох, ёрзает возле неё. Замирает и выпускает воздух из лёгких. Он почти всегда так поступает, если, проснувшись, не собирается никуда уходить. Гермиона отводит руку от лучей и протирает глаза. Потягивается, разминая ноги и выпрямляя спину. Мышцы ноют, между ног саднит, но она чувствует удовлетворение. Наверняка, при свете дня она испытает смущение от своих действий и откликов — в эту секунду она ощущает себя такой уязвимой.
Рука Драко отрывается от её бедра и, легко касаясь кожи, скользит вверх. Гермиона чуть дёргается, когда он легонько сжимает её грудь, и протирает глаза. От такой её реакции Малфой весело хмыкает, и она, уткнувшись в его плечо, поджимает губы — всё ещё опухшие. Интересно, сколько они проспали?
Драко опускает вторую руку и приподнимается на локте. Гермиона почти что улыбается при виде его заспанного лица, но ворочается под его взглядом. На его лице мелькает удивление, и она чувствует некий дискомфорт — так и хочется выскочить из собственной шкуры. Конечно, ночью стояла непроглядная темень, но не было ничего, что бы он не видел раньше и что бы не казалось ему нормальным.
— Вот чёрт, — выдыхает он, Гермиона встречается глазами с его, яркими и горящими весельем. — Похоже, я тебя изнасиловал.
Пару секунд она пытается стряхнуть с себя сон.
— Похоже?
Он снова оглядывает её, и его губы изгибаются в самодовольной улыбке.
— Ты сама-то видела?
Опёршись на локоть, Гермиона осматривает себя, ожидая увидеть нечто ужасное. Синяки в форме отпечатков пальцев, кровоподтёки на бёдрах и плече. Красные следы от его рта раскиданы по всему телу. Если только память ей не изменяет, как минимум ещё одна отметина оставлена прямо на попе и сзади на бедре. И только богу известно, как сейчас выглядит её шея.
«Твою ж...» — думает она. Малфой и раньше не чурался подобного, но ничего такого никогда не было. Она помнит тот засос, что оставила на его коже, когда с ним пыталась заигрывать Маргарет, и то собственническое клеймо, которым он ей ответил. Если дело именно в этом, то теперь Драко пометил всё её тело.
Малфой — единственный человек на свете, который когда-либо видел, чтобы она так теряла над собой контроль. Интересно, знает ли об этом он сам? И речь не только о сексе. Никто, кроме него, не представляет, что она способна на подобное. И наверное, он понимает это даже лучше, чем сама Гермиона. Она задаётся вопросом: осознаёт ли Малфой степень её доверия, раз она позволила ему не просто узнать об этом, но ещё и увидеть? Что за животное в нём проснулось, сколько в нём бурлило страсти, что он так... щедро пометил её тело. И тут ей приходит в голову мысль: а вдруг она тоже знает Драко с той самой стороны, которая больше никому не известна? Знает того человека, что появляется в темноте, когда лица скрыты, а Гермиона не смеётся и не боится.
Она отбрасывает прочь все мысли, когда, подняв голову, видит, что Драко за ней наблюдает. Она с притворной сердитостью косится на его плечо:
— Подумать только, а я утром переживала из-за этого.
Он смотрит на след от её зубов и снова переводит на неё взгляд. Она улыбается ему, ей кажется: наверное, Драко важно убедиться, что она ничего не имеет против такого. А может, он хочет другого. Хочет, чтобы она рассердилась за все эти оставленные отметины, за то, что он проявил такое собственничество и так по-варварски повёл себя в приступе страсти. Но её гораздо больше заботит, чтобы он понял: она не сердится, если вдруг для него это существенно. Потому что так и есть — она совсем не переживает по этому поводу.
Она опять опускает глаза на его плечо, а затем поднимает на шею. И моргает: две отметины на его горле, одна на ключице и след от укуса над его соском. Синяки на руках и плечах, след от зубов на бедре и красные пятна на каждой из тазовых костей. Она покрывается краской, но лишь чуть-чуть: частично из-за осознания собственной дикости, но большей частью из-за воспоминаний.
Драко осматривает себя, и Гермиона видит, как едут вверх его брови. Он хмыкает, а она зачарованно следит за тем, как он обводит пальцем свой сосок и синяк над ним. Он практически рычал, содрогаясь в оргазме, когда она вцепилась зубами в это местечко. Судя по его взгляду, он и сам об этом прекрасно помнит.
— Прошлой ночью ты была очень плохой девочкой, — она заливается пунцовым румянцем, совсем как тем утром — после признания друзьям, что она ведьма. Совсем как Вильям после того поцелуя на камне. Она уже подумывает скрыться в ванной, когда Малфой добавляет: — Не знаю, кончал ли я когда-нибудь раньше настолько сильно.
Она таращится на Драко, мигая, но он изучает свой палец, который теперь обводит синяк на её груди. Что-то поднимается из самых глубин её естества, она забывает о собственном смущении и, не сумев сдержаться, улыбается. Закусив губу, тянется и обводит его сосок и синяк точно так же, как сам Малфой минутой раньше — его палец смещается к следующей отметине на её теле.
Он поднимает голову, и Гермиона, вскинув руку, неосознанно проводит пальцем по спинке его носа. С этого движения прошлой ночью всё и началось, и уголок его рта дёргается вверх.
— Я... — начинает он, но топот ног заставляет их обоих повернуться к двери и замереть.
— Я собираюсь раздобыть курицу! Делаем заказы, делаем заказы! Курица, говядина, и если я отыщу немного... — кто-то осекается, но тут же шокированно произносит: — Гарри Поттер?
— Провизия, — Гермиона слышит, как устало откликается Гарри, — находится в нише под гардеробом в гостиной.
Тишина. Малфоя не отпускает напряжение с того самого момента, как он услышал имя её друга. Затем прямо перед дверью раздаётся тихое «О».
— Вы не знаете: Гермиона Грейнджер здесь? Такая... с кудрявыми волосами... — Драко фыркает от подобного описания — наверняка, оно сопровождалось утрированной жестикуляцией. Гермиона щиплет его, и он, рыкнув, отвечает ей тем же.
— Ой, — шепчет она, хватая себя за грудь, и Драко снова фыркает. Возможно потому, что ночью он делал ей намного больнее, вот только реакция её была совсем иной.
Малфой начинает отстраняться, но Гермиона выбрасывает руку вперёд и ловит его за предплечье, прежде чем он даже помыслит об уходе. Она не хочет, чтобы он думал, что должен уйти лишь из-за появления Гарри, который её ищет. По голосу Гарри не похоже, что речь идёт о чём-то срочном: в коридоре продолжается какой-то нелепый разговор о героях войны и способах охоты на кур. Гермионе казалось, она смогла донести до Драко мысль, что ей всё равно, но вероятно ей придётся приложить больше усилий, чтобы убедить его в этом.
А может, Малфой просто устал после такой изматывающей ночи и больше не видит причин лежать с ней рядом, раз они не планируют заниматься сексом. Может, схватив его, она выставила себя дурой или проявила чрезмерную навязчивость. Часть Гермионы постоянно боится, что Драко либо поймёт слишком многое, либо решит, что ей на всё наплевать. Здесь проходит слишком тонкая линия, и лишь одно Гермиона знает наверняка: она не хочет, чтобы Малфой уходил или прекращал это... чем бы оно ни было.
Он отдалился от неё, решив, что она слишком к нему привязалась. Отдалился, посчитав, что ей всё равно и она размышляет, а стоит ли он хоть чего-то. Может быть, Драко тоже не знает, чего же он хочет. И происходящее так же сбивает его с толку. Может, они оба не могут остановиться, несмотря ни на что.
Гермиона быстро находится под его вопросительным взглядом:
— Я просто хотела... кое-что проверить.
Она закатывает глаза от собственного ответа, и одна его бровь ползёт вверх. К ней присоединяется вторая, когда Гермиона, толкнув, заставляет Драко откинуться на спину. Сползая всё ниже, она проводит пальцем по виднеющимся отметинам, его полувставший член упирается ей сначала в живот, а потом в грудь. Не поднимая глаз, Гермиона устраивается между его ног.
— Удивительно, но он до сих пор там, — ухмыляясь, шепчет Драко, и при виде её румянца расплывается в улыбке.
Она обхватывает его рукой, и он приподнимается на локтях. «Плохая», — беззвучно произносит Драко, и Гермиона приходит к выводу, что пара-тройка новых следов на нём лишними не будут.
День: 1521; время: 12
Гермиона задерживает дыхание: нога Драко начинает скользить, он вскидывает руку, пытаясь восстановить равновесие, и ладонь Гарри крепко вцепляется в малфоевское предплечье. Драко замирает: он только что едва не свалился с крыши, и именно Гарри его удержал. Гарри отклоняется, помогая Малфою принять более устойчивое положение. Они обмениваются сдержанными кивками и тут же делают вид, будто ничего и не произошло.
— Гермиона, ты там внизу похожа на Молли, — Гарри улыбается ей, и на его щеке виднеется пятно шпаклёвки.
— Ну, вам надо быть осторожнее. Я не знаю, почему вы так настаивали на ремонте этого дома.
Сделав всё возможное, чтобы отмыться в собранной в ёмкости дождевой воде, Гермиона нашла Гарри, Драко и двух новичков, сгрудившихся вокруг стола. Как бы снисходительно она ни относилась к своему утреннему состоянию, весь оставшийся день без проточной воды — совсем другое дело. Перед ребятами было разложено то, что попросил её раздобыть Гарри, и он объяснял, как именно подлатать крышу. Гермиона понятия не имеет, почему они все согласились заниматься ремонтом этой развалюхи, прикидывающейся домом, но факт остаётся фактом. Возможно, причина заключалась в том, что им нечем было занять время в ожидании вызова на операцию, нагрева монеты или чего бы то ни было ещё.
Большинство вылазок теперь связано со спасением и поисками, Пожиратели Смерти пока не предпринимают новых шагов. Они проявляют активность в течение ночи — максимум недели, но едва что-то идёт не так, снова прячутся. Если их осталось не так уж много, если враг так и не смог организоваться, вероятно, это можно считать концом войны. Иногда сама мысль о близости финала причиняет боль, а порой невыносимо больно думать о том, что, наверное, им ещё потребуется много времени.
Остановка на месте подразумевала появление времени для размышлений, что в условиях войны не очень хорошо. Ведь мысли заставляют людей совершать безумные поступки. Например, швырять Оглушающими заклинаниями в магглов, нападать на своих друзей или причинять вред самому себе. На прошлой неделе какой-то мужчина убил себя прямо посреди Министерства, как рассказал Рон. Рассказал, а потом просто сел и затих. Так и сидел в полной тишине, пока Гермиона не вынудила его поиграть с ней в шахматы. Её пугают ситуации, когда для размышлений остаётся слишком много времени.
— Ну, — откликается Гарри, объяснив что-то стоящему рядом пареньку, — я решил: либо так, либо следующая гроза сдует нас на другой конец Англии. Знаешь, та аврор, что на той неделе вернулась со мной после нашей миссии... она заплакала, когда сюда вошла. Я хочу сказать... заплакала. Рон заявил, что она оскорбляет чувства дома... Ты же знаешь Рона.
Гарри пожимает плечами, Гермиона смеётся, и он улыбается ей в ответ.
— Я бы ничего другого от него и не ждала.
— Разумеется. Вот я и решил, что мы бы могли хотя бы не дать дождю всё тут залить. Убедиться, что эта халупа дождётся следующей команды.
— Где ты этому научился?
— Тебе лучше не знать, — доносит ветер его бормотание.
Гермиону удивила готовность Драко помочь, но у него не было ни телевизора под рукой, ни операций в разработке. Подначивающий взгляд Гарри не особо его трогал — она готова поспорить: это стало последним, что сыграло свою роль. Наверное, Малфой, работающий на крыше и зажимающий под мышкой кровельные дранки, не должен казаться чем-то странным, и тем не менее, так оно и есть. Гермиона уже видела, как он занимается многими маггловскими вещами, но ремонт крыши напоминает ей о лете, когда отец и дядя выпили слишком много пива и балансировали на крыше дома. Не менее странно видеть там наверху Гарри. Или, вернее, их обоих вместе. Склонив головы, оба усердно работают, посмеиваясь над чем-то, что им говорит один из новичков.
Они оба переводят взгляды на неё — очевидно, что смех имеет отношение к ней, — и Гермиона тут же преисполняется подозрениями:
— Что?
— Адам интересуется, не принесёшь ли ты ему попить.
Ей приятно, что эти двое знают её настолько хорошо. Гарри и Малфой обмениваются сначала понимающими, а потом неловкими взглядами, словно только сейчас сообразили, как близко её знает каждый из них. Гермиона предполагает, что потребуется какое-то время, прежде чем они привыкнут, что их связывает не только война, но и она. Или по крайней мере... Гермиона хмыкает про себя, заглушая собственные мысли.
— Адам и сам прекрасно справится.
Когда Гарри поставил банку с краской перед ней и другой девушкой, Элисон, именно Адам поспешил проинформировать их: это всё потому, что покраска — женское дело, в то время как ремонт крыши больше подходит для мужчин. Драко тогда прислонился к стене, будто в предвкушении представления, а Гарри схватил парня за плечо и подтолкнул в сторону двери. Гермиона лишь успела попросить его отыскать кисть, когда Гарри молниеносно захлопнул за ними створку.
— Ты закончила с покраской? — спрашивает Гарри. Она снова задерживает дыхание, видя, что друг поскальзывается, и протягивает руку, словно сможет смягчить его падение на землю.
— Хочешь, чтобы я ушла? — почувствовав недовольство в его голосе, она сердито на него смотрит.
— Ты стоишь над душой, — откликается Драко, всецело занятый дранкой.
По дороге в дом она раздражённо бормочет себе под нос.
День: 1521; Время: 18
Дождь начинается во второй половине дня: грохочет гром, а сгустившиеся тени напоминают о том, что электричества в доме по-прежнему нет. Трое новичков возвращаются со свечами, явно недостаточным для их компании количеством пива и запечатанным конвертом для Драко. Гермиона пялится на бумагу так, словно обладает рентгеновским зрением, Малфой же бросает нераспечатанный конверт в сундук, который перетаскивает в её комнату.
Гостиная выглядит относительно прилично и смотрится странно на фоне остальных помещений. Ребята успели починить крышу в гостиной и на кухне, но краски хватило лишь на одну комнату. Она выглядит чисто, пусть пол и покорежён, а потёки пятнают потолок, и каким-то образом здесь светлее, чем должно было бы быть с таким уличным освещением.
Они ужинают консервированной едой — холодной и по большей части мерзкой, но пиво помогает немного отогреться. Гермиона обменивает вторую бутылку на свитер, и Гарри смотрит на подругу так же, как бывало после квиддичных побед. Их юные соседи, подшучивая друг над другом, решают завтра купить ещё краски, и их смех создаёт непрерывный фоновый гул. Элисон фотографирует, хотя Гермиона уверена: Драко хмурится на каждом снимке, а её собственные волосы выглядят, словно какое-то дикое животное. Отказываясь рассказывать о Кладбищенской битве, Гарри напрягается, но с воодушевлением реагирует на вопросы о Хогвартсе.
— А зачем вы использовали Оборотное зелье? — все поворачивают головы к Драко, пусть и по разным причинам. Малфой почти всё время молчал с тех самых пор, как отнёс сундук в спальню, но прервал слишком заумные объяснения Гермионы по поводу варки этого зелья, не имея ни малейшего представления, зачем оно им понадобилось.
— Чтобы собрать информацию, — быстро отвечает Гермиона, заставляя себя не смотреть на Гарри — Драко слишком наблюдательный.
— Ну, да... Гермиона превратилась в кошку.
Она сердито косится на друга: она рассчитывала, что он сменит тему или, по крайней мере, никогда — никогда — не упомянет этой детали. Никогда.
— Ну, Гарри...
— Погодите... Я думал, превратиться при помощи Оборотного зелья в животное невозможно? — Жабьен прерывает её попытки вспомнить в отместку какой-нибудь неловкий эпизод.
Она понятия не имеет, почему этого волшебника зовут Жабьен, но когда она отказалась его так называть, он наотрез отказался говорить своё настоящее имя.
— Это невозможно, — отвечает она, глядя на него угрюмо, но, наверное, парень ещё к ней не привык.
— Всё прошло не очень хорошо, — Гарри хихикает, и она ощутимо тычет его пальцем в рёбра. Он ойкает от боли, потирает ушибленное место и улыбается подруге. — Ладно, ладно... А как насчёт тролля?
Гермиона на секунду замирает и, глядя на свои колени, расплывается в улыбке от воспоминаний. Гарри рассказывает эту историю юным аврорам, Гермиона добавляет кое-какие детали в повествование, наблюдая за лицом Гарри вместо того, чтобы следить за чужой реакцией. Они всегда с чем-то сражались: она, Гарри и Рон. Вся их дружба основана именно на этом: опасность, угроза, война, смерть, борьба, выживание. Она думает о том, что им надо бы привыкнуть к этому — к нормальному существованию. Ремонту крыш, перекусу во время отдыха, выпивке в пабе. Нормальная жизнь приводит их в шоковое состояние.
Ей кажется: им нужно напоминать о том, как всё начиналось, и почему должно закончиться хорошо. Дружба, сложившаяся из таких жутких элементов, основанная на абсолютной необходимости спасения друзей, обязана пережить те самые опасности, из которых произросла. Просто должна, несмотря ни на что.
И Гермиона остаётся в гостиной, пока свечи, размещённые в стратегически продуманных местах, не догорают до половины, за окном не сгущается ночь, а буря не грозит унести их всех. Она остаётся до тех пор, пока не начинает зевать чаще, чем говорить, и тогда Гарри поднимает её с дивана и подталкивает в сторону комнаты. Авроры не обращают на Гермиону особого внимания, рассказывая о том, как они сдавали в Министерстве СОВ и ЖАБА, и Гарри смеётся, когда, потягиваясь, она спотыкается. Она недовольно смотрит на него, но тут же улыбается, потому что сейчас лицо друга выглядит менее суровым, а глаза не кажутся такими тусклыми, как обычно.
Несколько часов спустя после ухода Драко, когда пиво закончилось, а смех всё ещё отражается эхом от стен коридора, она находит Малфоя, погрузившегося в раздумья над своим блокнотом. Он даже не смотрит в её сторону, когда она, промокшая от влажного воздуха, в измождении валится на кровать. Она наблюдает за ним из-под одеяла, слишком толстого для летней поры, и слишком тонкого — для зимней, и если не брать в расчёт его чуть прищуренные глаза, он едва ли обращает на неё внимание. Гермиона засыпает, даже не успев задуматься о полученном им конверте.
День: 1522; Время: 8
Она приходит в себя от скрежета и скрипа половиц, резко садится, её рука, хлопнув по груди, взлетает к прикроватной тумбочке. Она сдувает с лица волосы, её палочка нацелена туда, откуда доносился звук. Драко продолжает сушить волосы, на его лице мелькает весёлое выражение. Иногда сны заставляют Гермиону бояться каждого шороха.
— Я прошёл уже полкомнаты, пока ты проснулась.
— Ну, да... молчи, — бормочет Гермиона, бросает палочку на пустую половину кровати и откидывается на жёсткий матрас.
— Электричество восстановлено.
— Наконец-то.
— Жабьен приготовил завтрак.
— Яйца по-жабьи. М-м-м.
— Ты специально превратилась в кошку при помощи Оборотного?
— Н... — она осекается.
Она мрачно сверлит взглядом потолок и потирает лицо. Вот почему Малфой завязал разговор — чтобы поймать её на привычке что-нибудь ляпнуть. Он решил, что Гермиона может проговориться, не обратив на это внимания. Конечно, он хорошо её знает, но не могла же она настолько туго соображать.
— Ты действительно хочешь знать? — она почти что чувствует, как ползут вверх его брови: Малфой бы не спросил, не будь ему любопытно. Она же тоже отлично его знает. — Нет.
— Я так и думал. И в чью кошку ты превратилась?
— Э-э-э...
— Всё, что начинается с «э-э-э», обычно оказывается ложью. Попробуй ещё раз.
На этот раз Гермиона поднимает голову и сердито смотрит на Драко.
— Может быть, я пытаюсь вспомнить.
— Хорошо.
— Миллисента Бул...
— Скажи мне, что Поттер, Уизли или кто-то из мелких гриффиндорцев не превращался в меня, — он произносит это так требовательно, что Гермиона вглядывается в него пристальнее.
— Да, Рон. Затем он... Ой, да успокойся, я шучу. Они стали Крэббом и Гойлом. Спросили у тебя про Тайную Комнату, а потом мы пошли своей дорогой.
— Тай... Что за хрень.
— Не злись, едва ли в этом был толк. Ты всё равно ничего о ней не знал, так что всё оказалось бессмысленно. Мы только исключили тебя из числа подозреваемых. Хотя не могу сказать, что твои надежды на мою скорую смерть заставили нас лучше думать о...
— Да мне плевать на ваши мысли. Помри ты, Поттер или любой другой из грёбаных гриффиндорцев — с чего бы мне было переживать? — а вот это прозвучало грубо. Он мог хотя бы извиниться за... — Сомневаюсь, что моя смерть удостоилась бы чего-то большего, нежели поверхностное ознакомление с некрологом.
— Вот не надо. Я не настолько чёрствая, — огрызается Гермиона, но старается взять себя в руки, видя, что Малфой ярится всё сильнее. — По крайней мере, я бы прочитала его тщательно.
Она пытается улыбнуться, будто возможность его смерти, как и их прежняя обоюдная ненависть, может показаться забавной, и не знает, что ещё ей сделать. Это всё больше не имеет значения — не взаправду, не настолько. Но Драко чересчур разозлился. Ей не стоило признаваться в том случае, но это дело прошлое, как и всё то, что они оставили позади.
— Я не имела в виду...
— Полагаю, на следующий год мы достойно отплатили, вместо того...
— Погоди, что?
— Нам с ребятами было любопытно, как грязнокровки выглядят под одеждой. Мы сварили оборотку, и Грег фланировал туда-сюда в виде голой Грейнджер в нашей... — она затыкает Малфоя, бросив ему в лицо подушку, затем запускает в него свечой, которая пролетает над его плечом.
— Ты...
— Не нравится, да, Грейнджер? Знание своих...
Она обрывает его нападки второй подушкой.
— Ты невозможный...
— Хватит швырять в меня эту хрень! — рявкает Драко, бросая подушку обратно в Гермиону. Неуклюже вскакивая на ноги и оскорблённо пыхтя, она отбивает её на лету. — Может, это я должен просить тебя успокоиться, а н...
— Успокоиться? Ты...
— Не злись, Грейнджер, едва ли в этом был толк, — с ухмылкой повторяет он её же слова.
— Я знаю, что ты врёшь про оборотку, Малфой, — рявкает Гермиона, тыча в его сторону пальцем, но при этом не сбавляя шага в сторону своего сундука. — Ты бы не хотел лицезреть голую грязнокровку, сколько бы...
— Откуда ты знаешь?
— Знаю! К тому же ты наверняка был слишком глуп, чтобы сварить...
— У меня были высшие баллы по Зельям!
— Да потому, что Снейп любил тебя больше!
— Чушь!
— Правда!
— Если ты думаешь, что я соврал, чего ж тогда так разозлилась? — кричит Малфой, и Гермиона удивлена, что полотенце в его руках не порвалось — так сильно он стиснул кулаки.
— Ты такой идиот, — рычит она, рывком вытаскивая свою одежду из сундука.
— Грейнджер, прекрати так меня называть или...
— Ты только что назвал меня грязнокровкой!
— Что? — вот именно, что. Малфой смотрит на неё так, словно Гермиона только что призналась: вся эта война — розыгрыш.
— Ты сказал...
— Я говорил о том времени, когда мне было пятнадцать! Я уж точно не называл тебя магглорожденной через год после того, как заявил, что желаю твоей смерти!
— Что ж, сейчас это явно легко сорвалось с твоего языка...
— Грейнджер, не могу поверить, что у тебя началось предменструальное бешенство, так...
Ему повезло, что её палочка осталась на кровати.
— О, будто...
— Если ты думаешь, что я по-прежнему смотрю на тебя как на «грязнокровку», я сам отвезу тебя в Мунго. Прямо сейчас.
— Я этого не говорила!
— Тогда, сделай милость, просвети меня, — Драко разводит руками.
— Не надо было использовать это слово!
— Я не называл тебя так! Я...
— Ты сказал «как грязнокровки выглядят под одеждой», а потом...
— Я лишь демонстрировал свой мыслительный процесс в подростковом возрасте, тогда я — на случай если ты вдруг позабыла — использовал...
— Да мне плевать! Я...
Она не знает, почему так завелась, но сердце молотом бухает в груди. Это слово редко когда её задевало. Даже тогда, когда он так обзывал её раньше. Она не слышала его в детстве, даже не знала поначалу, что именно оно означает. В сознании Гермионы оно было сродни грубому ругательству, не имеющему отношения к её личности. Война всё усложнила. Превратила его в бремя.
Было... Было больно даже слышать, как Малфой произносит это слово. Он так запросто использовал его в связи с ней, и неважно, что он лишь повторял свои прошлые мысли. Это как пощечина. Не столько на самом деле больно, сколько неприятно из-за неожиданности удара. Гермионе кажется: она отреагировала бы точно так же, скажи это любой из её знакомых. Но всё же задается вопросом: её реакция оказалась такой острой из-за их прошлого или потому, что ошибки тех, рядом с кем мы позволяем себе быть уязвимыми, страшнее промахов чужих людей?
Было больно, и наверное, так не должно было быть, но на минуту Гермиона испытала именно боль. Она знает, что Малфой этого больше не чувствует, не может чувствовать, но...
— Да неважно.
— Я так не думаю, Грейнджер. Ты не...
— Всё нормально. Я знаю, что ты ничего такого не имел в виду, просто... Наверное, ты застал меня врасплох. Я... — она замолкает и тут же продолжает: — Мне не нравится слышать такое. Даже... Причина не важна. Всё нормально, Малфой.
Он вскидывает бровь и тянет слова так, словно ему ещё никогда не было так скучно.
— Неужели?
— Да... И кстати, Малфой, — он не выглядит удивлённым, когда её гнев набирает новый оборот. — Я — мы, вообще-то — сотворили какую-то мелочь, даже не сказавшуюся на твоей жизни, и ты так разозлился? И это говорит человек, который распинался о войне и о том, как неважно всё то, что ты мне сделал в прошлом, потом...
— Я никогда не говорил, что это не важно.
— Нет, говорил! Ты...
— Я на секунду взбесился, что ты и твои дружки-герои умудрились пробр...
— Но это же было ради...
— Дело в том, что случившееся касалось меня, и я имел полное право разозлиться на пять минут! Я собирался...
— Но ты же совершал поступки хуже!
Малфой замолкает, вена на его виске пульсирует, и Гермиона нервничает все те двадцать две секунды, что ему требуется для ответа.
— Верно. У меня не было права злиться даже пять минут, потому что я вытворял кое-что похуже, чем то, что получил сам. Так? Полагаю, мне не следовало злиться на Винса за убийство Невилла, раз я убил его подруж...
— Я не это имела в виду, — выдыхает она и, когда Драко пытается что-то сказать, повторяет громче: — Я не это имела в виду. Я ли...
— Ты именно это имела в виду. Если ты собираешься к чему-то относиться каким-то образом, то лучше на всё смотреть только так и никак иначе. Более того, тебе стоит оценивать с той же позиции и себя. Или это не учитывается, когда дело касается...
Гермиона хмурится и угрожающе размахивает руками, но Малфой и на йоту не выглядит испуганным.
— Ты додумываешь мои слова!
— Я...
— Ты просто...
— Не могу поверить, что ты с этим так и не справилась. Я...
— Справилась, — орёт Гермиона, всплёскивая руками. Одежда валится на пол, она наклоняется подобрать её и старается контролировать дыхание.
— Очевидно, нет! Ты...
— Да, справилась, и не надо утверждать обратное, в то время как я сама знаю, что именно испытываю! Единственная причина, по которой я об этом обмолвилась, заключалась в том, что ты так сильно разозлился из-за этой давней истории, тогда как я смогла забыть...
— Всего на десять секунд, когда ты взв...
— Десять секунд? Да ты до сих пор бесишься! Ты...
— Потому что ты взвилась из-за слова, которым я тебя не называл, и не называл уже несколько лет! Будто я...
— Я же сказала, всё нормально! Мне просто не нравится, когда ты так говоришь, и... — Это задевает мои чувства? Звучит так глупо, что Гермиона передумывает произносить это вслух. — Меня выбило это из колеи. Я знаю, что ты меня так не называл. Я переболела прошлым, Драко. Я хочу сказать... однозначно.
Она ещё раз окидывает взглядом его стиснутые челюсти, закрывает свой сундук и садится на него. Гермиона возится с замком, защёлкивает дужку и в полной тишине снова и снова крутит колесики с цифрами.
— Если бы я на самом деле так поступил с тобой при помощи Оборотного зелья, ты бы разозлилась?
— А ты так делал? — она вскидывает голову — с ничего не выражающим лицом Драко отворачивается и бросает на кровать вторую подушку.
— Ответь.
Она пристально на него смотрит, пусть и не хочет больше ссориться. У неё не осталось сил, это так глупо, ей не стоило заводиться из-за ерунды. Это вышло рефлекторно. Если бы Малфой обозвал её сейчас, да ещё не применительно к прошлому... вот тогда всё было бы иначе. Но она не верит, что Драко способен на такое, не теперь, и не важно, как сильно он на неё злится и как больно хочет задеть. И если бы Гермиона не простила его за прошлое, она бы не позволила себе в это верить.
— Да, разозлилась бы, — скорее всего, ослепла бы от ярости. — Я тебя поняла. Но если ты теперь будешь неделю обижаться, я... — её перебивает голос в коридоре:
— Эй, Гарри, я принёс сдачу, оставшуюся после покупки краски... Что?
Она вскидывает голову и смотрит на Драко — он сверлит глазами дверь, и за её спиной слышится сначала скрип половиц, а потом быстрые шаги. Гарри наверняка был готов выломать дверь при малейшем подозрении, что ей может понадобиться его помощь. Судя по тяжести взгляда, сменившего выражение усталости, Драко порыв не оценил.
— Мне не нравится с тобой ссориться, — признаётся Гермиона, пытаясь успокоить вновь закипающий в Малфое гнев.
— Я очень удивлён.
Она усмехается, дёргает плечом и смотрит на замок в своих пальцах.
— Мне, как правило, не нравится с тобой ссориться.
— М-м.
— Это странно. Обычно один из нас убегает, и потом мы неделю не разговариваем. Ну, или пару часов, если один из нас просто... — не набрасывается на другого.
— Ты заблокировала дверь.
— Чт... О, — она смеётся и видит, как Малфой начинает смягчаться. Повернувшись, он отбрасывает грязную одежду в угол комнаты. — И... Обор...
— Такого не было.
Гермиона слабо улыбается и кивает: она знала, что Драко лжёт.
— Я не держу на тебя обиды, Драко, ты...
— Грейнджер, просто замолчи.
— Я бы никогда не смогла даже проводить время...
— Гермиона, — она поднимает голову, и они смотрят друг на друга целых двенадцать секунд, прежде чем Малфой машет рукой в её сторону. — Думаю, тебе стоит взять юбку вместо трёх пар штанов, хотя бельё остаётся на твоё усмотрение.
— Ой, — Гермиона пялится на одежду в своих руках, затем переводит взгляд на Малфоя и прищуривается. — Ты же собирался сказать мне об этом до того, как мы перестали ссориться?
Он ухмыляется, садится на кровать и достаёт носки: один белый, другой чёрный. Покачав головой, она разворачивается к сундуку и на этот раз внимательно выбирает вещи.
— Я тот, кто я есть, — он говорит тихо, но уверенно.
Она на мгновение замирает, потом приподнимает подбородок, разыскивая трусы.
— Знаю, — Гермиона переворачивает кипу фотографий, прежде чем найти нужную стопку. — Я бы не стала это менять, — она говорит то, что думает. Она не знает, где или кем бы был Драко, не имей он за спиной такого прошлого, и ей кажется важным в этом признаться.
Он сидит несколько секунд, не издавая ни звука, потом слышится скрип кровати.
— Я этого больше не скажу.
Она предполагает, что Малфой имеет в виду «грязнокровка», и знает: он проигнорирует её просьбу об уточнении. Или разозлится — не она одна ведёт себя так, чувствуя собственную уязвимость. Гермиона замирает в странной позе и пару секунд не может пошевелиться, сердце за рёбрами ускоряет свой темп.
— Хорошо, — Гермиона выпрямляется, крышка падает на место, и она оттаскивает сундук от двери.